Никаноркин, Злой Враг Философии

.


Никаноркин, Злой Враг Философии.

(Диоген деревни Измайлово)


из записок, найденных в бутылке андалузского хереса, урожая 1781-го года, в южных широтах Тихого океана


некоторое количество собранных вместе и немного упорядоченных разных слов


для неспешного чтения под хорошее темное пиво, - не слишком холодное
 
или сухое красное вино, - не слишком теплое

ну, или что-либо более крепкое, на свой вкус и температуру, но тогда маленькими глотками, время от времени, и никуда не торопясь


NB. все возможные совпадения случайны, нелепы и бессмысленны


.

       И голос был сладок, и луч был тонок,
       И только высоко, у царских врат,
       Причастный тайнам, - плакал ребенок
       О том, что никто не придет назад

       А.Блок



1.
 
Летний августовский дождь тарабанил по подоконнику. Еще не сумрачный осенний. Но уже и не такой, как бывает в конце мая или в июне, когда каждая его капля, кажется, искрится, светится радостью, ощущением необыкновенной полноты жизни, счастьем самого своего бытия и полета.
Если глянуть на пузырящийся в лужах асфальт за окном, то можно подумать, что летят они, эти капли, вверх, и маленькие взрывы-всплески в воде - это старты.
Мириады крошечных, уходящих ввысь сверкающих ракет.

Борода, мой старинный приятель, сидел рядом со мной на табуретке и вертел в руке бутылку.

Ну, да... Бутылка была самой настоящей. Зеленовато-коричневого мутного стекла, толстостенная, чуть кривоватая, торопливо выдутая когда-то краснорожим и потным от постоянного жара раскаленной печи мастеровым-стеклодувом, вручную, с выпуклым на боку круглым знаком-гербом.

На гербе голова единорога надменно и повелительно задирала к небу свой сказочный пикообразный рог.

Настоящесть бутылки мне, собственно, подтвердил и Борода, бродильщик-блуждальщик по временам и землям самых разных времен и эпох.

Он этих бутылок видел-перевидел - коренастых, худых, пузатых, похожих на луковицу… Некоторые он мне привозил, откупоривал и неторопливо разливал по глиняным темным чашкам - когда молодое легкое, когда выдержанное десятилетия тяжелое и тягучее вино.

Уже в Месопотамии и Древнем Египте умели плавить стекло и делать из него сосуды. Правда, тогда их не выдували.
 В античные времена бутылку вина клали в саркофаг умершего. Чтоб ему было веселее там во время неспешного и малоприятного путешествия в подземный мир.

Чтобы вино не портилось, ушастую в те времена бутылку на треть заливали оливковым маслом поверх вина…

Борода держал в руках всякие кувшины, графины и прочие емкости. В помпезных дворцах Аквитании, и мрачноватых тяжелых замках Кастилии, в захолустных грязных тавернах Генуи, и на палубах краснопарусных галеонов в зеленых карибских морях.
На рыцарских кровавых турнирах и беззаботно-разудалых пьяных сельских пирушках.
В заплесневелой прохладе подвалов монастырей, где каждому бочонку, если вино выдерживалось больше месяца, присваивалось имя апостола или святого.

Бутылка была настоящей. И судя по исходящему из ее чрева легкому запаху – орехово-миндально-изюмному, – выпита не так давно, ну, может, пару лет назад, - как уверенно заявил Борода.

В ней был херес. Тот самый. С ударением на втором слоге, а вовсе не на первом, как принято нынче, что как-то уводит не туда. Упоминаемый еще Страбоном.
По названию города на юге, юго-западе, Испании, в сотне верст от Гибралтара.
Виноград туда завезли создатели алфавита и понимающие в толк вине финикийцы, они его, город, и основали.

Назывался он тогда Ксера.

Арабы-мусульмане, разгромив и завоевав Андалуcию в восьмом веке, стали называть его Шериш, а виноградники вырубили.

Вино – харам.

Правда, вырубили не до конца, - харам-то оно, конечно, харамом, дело святое и правильное, но торговля… хм… торговлей, - дело, куда деваться, необходимое, а потому неизбежное...

Вырубили, несмотря на глубокий многознаковый и глубокий символизм виноградной лозы в исламе и особенно в суфизме. Рубаи великого перса - математика, философа и астронома, создавшего самый точный календарь, из когда-либо созданных, и ныне известного больше как поэта – Омара Хайяма, без понимания этой символики лозы и, следовательно, вина в его стихах – читать бессмысленно.

От Шериша уже пошло и нынешнее название города, Херес, позднее Херес-де-ля-Фронтера, то есть на границе... И, следовательно, - и название благородного, иногда соломенного, иногда янтарного с золотом, веселящего напитка, так любимого добродушным толстяком Фальстафом, и его знаменитым сочинителем…
Холмс с Ватсоном постоянно пропускают по бокальчику шерри... Диккенсу каждый день ровно в полдень прислуга подавала бокал шерри с сахаром, ломтиком апельсина и печеньем.
Николай Васильевич Гоголь, пророк и гений, обычно перед обедом выпивал рюмку водки, а за обедом – хереса…

Через несколько веков мусульман из Хереса выгнали, виноградники снова насадили, - дабы питие вина отличало праведных набожных христиан от безбожных нехристей неверных...

Херес, возможно, единственное вино, которое может не портиться несколько столетий. Потому ни Борода, ни я, не сильно удивились тому, что он был выпит совсем недавно. Наверняка вкусный, зараза… И даже не удивились тому, что это был именно херес.

Ошарашивало другое.

Борода молча поднял указательный палец, мол, внимание, сейчас!  Потом вытащил пробку-затычку, перевернул бутылку и потряс ею. 

Из бутылки, как в стародавних приключенческих романах нашей юности посыпались свернутые исписанные листки.

Два первых из них были свернуты и смяты сильней других. А потому и выпали раньше других.

Борода развернул первый листок, и я обомлел.

Я застыл.

Я почувствовал себя Нильсом Бором, который настолько уходил в себя в своих размышлениях об атомах и ядрах этого мира, что лишь через несколько часов вдруг замечал: глаза его не воспринимают день сейчас или ночь, челюсть отвисла, рот открылся, и из него капает слюна…
 
Это была этикетка от водки. Которую я когда-то видел на бутылке. Обычной.

На ней яхта-катер.

На катере очень знакомая, довольная, несколько даже глумливая рожа человека, задумчиво и самодовольно поднявшего руку в индейском приветствии - «Хау»…

Впрочем, индейцы, вроде бы, никогда так друг друга не приветствовали. Это всё Фенимор Купер...

Над рожей надпись - «Valparaiso-Izmailovo».

Снизу – «Limonnaia    40°.

Эту этикетку сделал сам Борода.



Несколько десятилетий назад, одна известная автомобильная фирма решила заковыристо и остроумно, как думала, подколоть другую, прорекламировав, конечно, саму себя, любимую.
На шикарном блестящем постере было написано, не помню, что-то типа, например, «Хундай, очень-очень искренне, тепло, и от всего-всего своего большого сердца - поздравляет Фольксваген с его очень достойной и заслуженной победой на первом ралли таком-то.
С уважением», -
и снизу крупно – «многократный победитель ралли там-то, сям-то, перетам-то, и еще много где - Хундай».
И сверкающее суперфото этого хундая.

Последовал ответ. «Фольксваген тоже очень-очень искренне поздравляет храброго и мужественного победителя там-то-сям-то-перетам-то и ваще везде.
С уважением, обладатель самого мощного, надежного и экономичного двигателя – Фольксваген». И тоже суперфото.
Те снова.
Ответ.
Начали подключаться другие.
«Вольво от всего сердца поздравляет и смелых победителей, и мощных обладателей... С уважением, самый безопасный автомобиль последнего десятилетия - Вольво». И фото...
 
Ну, и так далее.

Подключались и подключались другие производители, всячески напирая на собственные достоинства и тонко, по их мнению, иронизируя над «как бы» достижениями других.

Закончилось это так. Появился постер. Не шикарный и не блестящий. На нем не было никакого фото никакого автомобиля, не было заковыристых пожеланий, указаний супермощностей, и хитрозадых поздравлений.
На нем был старый потертый кожаный диван. На диване сидел, просто глядя на зрителя, в джинсах и свитере, немолодой, с сединой человек.
Правая рука его была приподнята, а средний палец смотрел вверх.
И подпись внизу.
«Бентли».

Вот, примерно, то же было в этой сумрачной роже на этикетке и поднятой ладони.
«Хау» вам всем…

На другом листке, истертой мятой фотографии, вырезки из журнала, человек был в тоже в свитере, но не сидел на винтажном аристократском диване, а вольно стоял в распахнутом ватнике и рыбацких сапогах.

Он стоял на самой вершине сопки и смотрел на вечерний залив.

Я узнал и его.

Не хватало трубки во рту.

Это был памятник. Из бронзы. Памятник в самом северном русском городе. На Чукотке.

Единственный, когда-либо поставленный золотоискателями памятник, на собственные собранные деньги.

На сопке Янрапаакэнай, что над Чаунской губой, в стремительно умирающем с 90-х городке Певек.

Памятник Олегу Куваеву.

«Еще в бухте Преображения я понял, что погиб. Ничего похожего мне видеть не приходилось, как не приходилось раньше ходить на вельботах за моржами с чукчами, охотиться с резиновых лодок в море…»

Могила его не так далеко от меня. В Королёве. На старом Болшевском кладбище.
Вместо плиты груда камней.

Он прожил только сорок лет. Но как много людей сумел увлечь и заразить своей великой тягой к иному...


2.

В общем, про ныне всем известного, и почти народного литературного персонажа, Тимоху Никаноркина, безоглядного последователя романтика Куваева, меня попросил написать Борода. Не то, чтобы даже написать… Разобрать записки, и потом как-то, насколько возможно, собрать в какую-то осмысленную, насколько хватит духу, кучу.
Они были знакомы много лет. Я Тимоху почти не знал.

Однажды, правда, давным-давно, еще в прошлом веке, праздновал свое тридцатилетие у него на Сретенке. Хотел собрать весь свой гитисовский курс, друзей еще по университету, знакомых, а моя крошечная дворницкая квартирка на Остоженке не вместила бы и половину.

Было здорово. Весело. Душевно. Как-то просто очень хорошо.

И еще был жив тогда мой друг Леша, книжник и балагур. Был жив Федя, мой учитель по спортзалу, кёкусинкай и рукопашному… Были живы однокурсники, которых ныне уже тоже нет…

- Да, теперь он, конечно, можно сказать, известный герой нашего национального фольклора, баек и побасенок, - говорил Борода. - Ходжа Насреддин… Диоген… Штирлиц…Чапаев… Армянское радио… Только и слышишь: «А помните, как Тимоха?..» «А вот, было дело, Тимоха…»  «Как-то Тимоха зашел, и огреб…» Но ведь был же такой реальный человек, которого я знал лично! Был! Хотелось бы, чтобы от живого, настоящего, тоже что-то осталось.  Чтобы внуки могли рассказать уже своим внукам про своего веселого, никогда неунывающего деда. Рядом с которым всегда звучал смех, и которого все любили. И может быть, и предназначение его было единственным и никаким более, как у домашнего кота-шалопая – доставлять радость окружающим. Все его шпыняют и воспитывают, но норовят погладить…

Я ничего не отвечал – если б хотел, чтоб осталось внукам, оставил бы так, не в бутылке… Тут что-то другое…

Диогеном, кстати, Тимоху прозвали уже с самых юных лет. Из-за необъяснимого таланта сходу ответить на самые каверзные вопросы, разъяснить самое неразъяснимое, лаконично и парадоксально сформулировать самую суть.

К примеру, уже намного позже, после выхода балабановского «Груза 200», Борода, который сам еще фильм не смотрел, спросил Тимоху, о чём там? Тимоха, ни секунды не медля, тут же ответил: «Ты его "Про уродов и людей" видел?» «Видел». «Так вот тут только про уродов».

Про уродов Борода смотреть не захотел.

- Михалыч, - говорили Тимохе мужики в холодном и ветреном порту Тикси, где он как-то застрял со своим буксиром на целую навигацию. - Вот тебя женщины любят. Можешь что-нибудь посоветовать?
- Конечно... В отношениях с женщинами надо всегда помнить, что главное - это не 90-60-90. А 120 на 80...

Мужики восхищенно выдыхали, и задумчиво расходились, повторяя про себя, чтобы не забыть…

- Ну, что там? – спрашивали его промысловики-охотники на делянке в приамурской  тайге, после очередного выпуска новостей по радио.
- «Что»… Отрицательный рост заканчивается, ожидается положительный спад...

- Тимоха, а почему женщины на Востоке носят паранджу? – вопрошали за дымящейся бурлящей ухой на костерке под самогончик слегка поддатые бородатые рыбаки на Сахалине.
- Ясно почему. Там мужики не пьют.
- А-а… Тогда понятно, - мужики чокались железными кружками.

- Тима, ну, как там, в Якутии? Романтично, наверное?..
- Что тебе сказать?.. Лето, конечно, короткое. Но малоснежное.


- Из двух зол побеждает злейшее, - объявлял Никаноркин, глядя в телевизор, и прихлебывая пиво. - Оно впоследствии именуется добром.


Впрочем, называть Тимоху Диогеном было не совсем правильно. Тот, помнится, проповедовал суровый аскетизм, и здравомыслие, доведенное до абсурда. Быть естественным, как собака – один из лозунгов древних киников, к которым знаменитый грек принадлежал. Потому их так и прозвали.  От «кион» - то бишь, «собака».

Тимоха же всякое нищебродство всячески поносил как зловредную ересь и извращение человеческой природы.

А практическое здравомыслие, кажется, много раз и регулярно ему напрочь изменяло.

Между прочим, от того же «кион», это мне рассказывал Борода, происходит название, наверное, самой удивительной и невероятной одежды, когда-либо созданной человеком.

Которая на одежду, правда, совсем не похожа. Но тем не менее выполняет именно ее роль - прикрывать тело, чтобы человеку было комфортно и удобно, и, по-своему, даже украшать.

Но очень-очень-очень по-своему.

«Одежда» эта называлась кинодесма. «Собачий поводок», «веревка», «привязь».

У культивирующих самый, что ни на есть здоровый и полезный образ жизни античных греков, постоянно в определенные месяцы проходили всяческие спортивные - атлетические, гимнастические,  бойцовские -  турниры и даже Олимпиады, на время которых войны и распри между городами-полисами прекращались.

Принимали участие в турнирах юноши и мужчины. Голышом. Что для греков, было нормальным, естественным.

Замужние женщины на эти турниры не допускались под страхом смерти.
Неча  пялиться. Свои мужжя есть. Любуйси скока хошь.

Допускались пока-еще-девственницы-девушки, полюбоваться мужской красотой во всей ее полноте, и помечтать о будущих усладах замужней жизни.

И, наоборот, навсегда-уже-девственницы-весталки, посвятившие свою невинность, жизнь и служение богине Весте, а потому за нарушение обета подлежащие суровому умерщвлению - закапыванию живьем.

Допускались тоже полюбоваться, но погоревать о том, чего уже не будет никогда.

Штука же заключалась в том, что греки не считали демонстрацию голого тела на турнирах чем-то невежливым, оскорбительным или вульгарным. За одним мале-е-еньким исключением.

Если спортсмен был обнажен, полностью, это было абсолютно нормально.

Но вот если вдруг оголялась головка его члена…

А вот это уже верх непристойности, грубости, неотесанности, и презрения к публике.

Только низкий варвар или грязный раб могут себе такое позволить…

Греки, как известно, никаких, довольно… хм… своеобразных и диких способов заключения договоров со своими богами не применяли. А потому соблюдение приличий, то есть неоголение «непристойной» части, частички тела, поддерживали так.

С помощью этой самой кинодесмы.

Крайняя плоть оттягивалась и обвязывалась-завязывалась тонким кожаным шнурком, который потом или так и оставался бантиком, или, в свою очередь, приматывался к туловищу, талии…

Веселые были ребята…

Кроме того, Диоген любил, как говорят, например, заявиться ни свет, ни заря на главную афинскую городскую площадь, агору, что неподалеку от Акрополя, и заверещать диким голосом и размахивая руками: «Люди!.. Люди!.. Люди!!..» А тут же собравшейся на вопли толпе холодно заявить: «Я звал людей, а не мерзавцев!»

Или, придя в гости, мог прямо со входа плюнуть хозяину в харю… ну, или лицо... А на изумленный вопрос «Зачем?!.. За что?!..» отвечал: «Я не нашел здесь места хуже, куда можно плюнуть!»
 
Для чего, интересно, его вообще звали в гости?..

Нет. Таких мерзопакостей Тимоха себе никогда не позволял, и к человечеству относился в высшей степени благожелательно и толерантно.

Роднила же его со знаменитым и экстравагантным сумасбродом-мудрецом, демонстративно жившем, как известно, в огромном глиняном сосуде-пифосе, любовь к сократовским размышлениям о жизни и ее предметах. Причем с самого детства. И как и Сократ, кстати, Тимоха частенько тоже ни на какой вопрос сразу не отвечал, а сам начинал задавать неожиданные вопросы вопрошающему.


Тимоха исчез. Однажды взял и исчез.

Рассказывают, что, выйдя из дому в теплый весенний день, хлопнул дворника-композитора Ибрагима по плечу, поправил лямку рюкзачка, улыбнулся, и изрек: «Кололацы!»

И всё...


- Собери в кучу. Черкни пару строк... Так, для памяти... А то потом и не вспомнит никто... Что и был такой… Р е а л ь н о… Не в байках…
- А сам?
- Ты это сделаешь лучше, сам знаешь. Ты всё делаешь лучше.

Борода вздохнул. А я усмехнулся. Он, конечно же, хитро льстил, я знал эти его штуки.

Но, значит, для чего-то это было ему нужно.

Дело в том, что у меня так поступали герои сразу двух пьес. Одна пожилая женщина, вдова, и Ходжа.  У обоих были на это свои, безвариантные и требующие только такого решения - очень важные причины.

Просто однажды раз - и ушли. Борода полагал, что я в этом что-то понимаю.

Нет. Я просто описал как было. Я никогда ничего не выдумываю.

Не знаю, получится ли «собрать в кучу». Да и надо ли. Именно «собрать». Разберу, раз он попросил и, в большей степени, из-за фантастически невероятного обнаружения этих записок.

«Если звёзды зажигают - значит - это кому-либо нужно…»

Ну, что ж... Сказал «кололацы», и фить…


Но вот, кстати, это он к чему? Что в данном случае это значило? И откуда это не-пойми-что-за-слово знал Тимоха? От того же Бороды? Борода не помнил, рассказывал ли ему об этом. От жены Марфуши?

Марфуша, как утверждала, вела происхождение от далеких плоцких польских дворян, вроде бы даже служивших под началом знаменитого Людвика Мерославского во время известного восстания 1863 г.
 
После разгрома и бегства Мерославского в Париж, где он впоследствии умер в полном забвении, предки Марфуши были сосланы в Сибирь, а потому она родилась от их потомков уже здесь, где-то то ли в казахских, то ли киргизских, то ли уйгурских степях. За что всю жизнь была всем русским невероятно благодарна. Назвали ее Марфа. По-европейски, где она могла бы родиться, стало быть, - Марта.

Потому, иногда, она даже требовала от Тимохи поздравлять ее не просто с "8-м Марта", отделываясь букетиком чахлых примороженных тюльпанов и коробкой конфет, - а дарить очень себе настоящий подарок - ибо это ее "второе День рождения".

- А 8-е тогда почему? - спрашивал Тимоха.
- Код. Для посвященных. "Спинобаз", "дымозюзя", "анусокеб", "котовоин", "крясосыч", "гласоджут", "енотобюст"... Кто надо - поймет...

Она это радио "судного дня", как его называют, слушала, и постоянно выписывала себе в тетрадку очередной "драпозаяц" или "краснохряк"...


Марфуша наши власти очень сильно не любила, даже ненавидела, ругала беспрерывно, а саму Россию презирала. Но уже не «очень сильно», а умеренно.

Причем здесь могут быть поляки? Будет понятно.  Чуть позже.

Возможно, это слово Тимоха привез из Сибири – там много чего осело из прошлых эпох, от многих переселенцев, политических ссыльных, декабристов и старообрядцев.

Например, и это мне рассказывал тоже Борода, говорит ему как-то Тимоха. «Захожу сейчас, понимаешь, в булочную-пекарню на Соколе. Просто взять заурядного обычного бородинского. А нет! Х…й на ны!»

Это прямо из древней Руси. «Иду на вы и прочее». «Ны» - это «нас». Осталось только где-то в глухих местах Забайкалья и Приамурья, где Тимоха тоже побывал.
И в церкви, на церковнославянском, например, при соборовании. Когда мажут елеем, хор и молящиеся поют: «Услыши ны, Боже, услыши ны, Владыко, услыши ны, Святый…»

Ну, и - «и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны…»

Там же, кстати, в булочной, следом зашла девушка. Продавец-пекарь, таджик, ей:

- Чиво девюшка желает, да?
А та в ответ:
- «Девюшка» желает виллу на Канарах, любви безумной, секса страстного… Но зашла она за хлебушком…


Забытое ныне «кололацы» когда-то, лет двести назад, было обозначением полной хрени, так сказать. Или охренения.

Жил-был тогда один знаменитый - то ли сознательно сумасшедший, то ли несознательно святой.

Юродивый.

Церковь его святым так и не признала.

Про него писали Толстой, Достоевский, Островский...

Звали его Иван Корейша.

К нему, в сумасшедший дом, Преображенскую московскую больницу, где он почти полвека провел в чудовищной грязище, которую не позволял убирать, и где испражнялся прямо под себя на насыпанный тут же песок, приезжали князья и особенно княгини, богачи и нищие.

За несколько дней до смерти, видимо, к нему приезжал Гоголь.

«Подъехал к воротам, слез с санок, долго ходил взад и вперед у ворот, потом отошел от них, долгое время оставался в поле, на ветру, в снегу, стоя на одном месте, и наконец, не входя во двор, опять сел в сани и велел ехать домой…»

За приход к нему администрация установила таксу, 20 копеек, по тем временам не так, чтобы уж мало за визит к сумасшедшему, и прилично зарабатывала. Деньги шли на поддержание больницы и других безумцев, на которых можно было посмотреть бесплатно. 

Во времена Шекспира, между прочим, в Англии даже была такая великосветская забава. Несчастных привозили, как зверей, во дворцы, замки, имения… И там дружно над ними потешались…

Больше всего Корейшу спрашивали, конечно, о грядущем будущем и решении насущных проблем. Отвечал он часто загадочно. Но иногда поразительно точно угадывал произошедшее впоследствии.

И вот однажды какая-то скромная, благовоспитанная и вся во французских романах девица, преодолевая стыд и тошноту от несусветной вони, робко поинтересовалась, что ее ждет, что делать, выходить ли замуж и прочее?..

Корейша ответил:

- Кололацы.
- Что, простите?
- Кололацы. Без працы не бенды кололацы.

Этот бессмысленный абсурдистский ответ его стал известен, и в дальнейшем популярен, и крылат. Его приводили как выражение полнейшего идиотизма, по самым разным поводам.

Но на самом деле смысл был. И открыла его Тимохе как раз Марфуша, когда случайно от Тимохи это слово услышала.

- Кололацы! - в очередной раз как-то изрек Тимоха, уныло глядя на рухнувшее внутрь левой, водительской двери, стекло своего китайца. - Не бенды.
- Не кололацы, а колацы, - отозвалась стоявшая рядом Марфуша.
- Колацы?
- Да. Это по-польски. Bez pracy nie bedzie kolaczy.
- Без працы… не бэндже… коваче?
- Да. Без труда не будет калача... Хочешь тяпнуть соточку?
- Хочу.
- Ну, вон тяпка, поехали на дачу.
- Нет, - вздохнул Тимоха, зажимая клинышком стекло до починки, и заводя машину. - Кололацы лучше звучит.

Но чего он вспоминал всё время это малопонятное «кололацы»?

Этот Корейша до сумасшедшего дома и всякого юродства когда-то работал учителем. И однажды тоже ушел. Еще проще, чем герои моих пьес.

Что-то рассказывал на уроке…

Посмотрел в окно…

Не договорив, вышел…

И пошел…

По двору… За ворота… Без вещей… Без денег… Пошел, пошел, пошел… Как, примерно, Форест Гамп начал бежать.

Но бежал Форест просто потому, что бежал. А Корейша, видно, что-то свое почуял, что-то свое услышал, что-то свое вдруг осознал и понял…

Какой-то свой Куваев махнул ему из окна.

Вот и Тимоха, быть может, с каждым «кололацы» или «не бенды» приближал свой знак, призыв иных миров… Что «пора»…

А может, и нет.

«Кололацы», и исчез...

И никто из соседей не заметил.

Ибрагим, дворник-композитор, и другие его коллеги чесали затылки, приподнимая пестрые тюбетейки, морщили лбы, и разводили руками. И ни одна московская видеокамера не зафиксировала Тимоху ни на улицах, ни на вокзалах, ни в аэропортах…

Был и нет.

И все изумлялись. И причитали. И недоумевали.

Потом несколько успокоились. Потом еще успокоились. Потом успокоились совсем.

Жизнь пошла дальше. И никто, кроме самых близких его самого как-то уже и не вспоминал.

И тут вот Борода.


Его перед этим долго не было, - он, как обычно, опять пропадал несколько месяцев, в этот раз, вроде, во Фландрии, времени «Еврейской невесты» и ее гениального создателя. Умершего в нищете, как и положено гению.
 
Харменсзона ван Рейна. Рембрандта.

Посмотрел Корду с Лоутеном - и отправился…

 
Потом Восток, который всегда любил. Уже в век последнего праведного халифа Абу Талифа, двоюродного брата великого Пророка, салялляху алейхи ва саллям...

Персия, ныне Иран - «страна ариев», Палестина…


Хотя, сказать по совести, этот «восток» не сильно-то и восток по отношению к нам, если смотреть на долготу...


Потом снова, музыкально-барочная, органно-клавесинная, в париках и кружевах, Европа, модная кофейня Циммермана в Лейпциге, на Катариненштрассе, 14, которую разбомбят американцы через сто лет, во время Великой Войны, но тогда еще целая. Зальчик со столиками человек на сто…

Женщин туда кофе пить не пускали. Но пускали на проходившие там концерты.

Румяные бюргеры, грудастые саксонки, «Кофейная кантата», больше, правда, веселая «рекламная» опера.

«Если я два глоточка кофею не выпью, папа, то стану просто куском козлятины». «Гулять не пущу!» «Согласна. Только кофе». «На свадьбу подруги не пойдешь» «На всё готова! Ради кофе!» «Замуж не выдам!» «Не-е… Замуж я хочу… Больше ни капелюшки. Иди ищи, папа, жениха» «То-то!» «А мужу скажу, чтоб только поил меня кофе…»

Дирижирует сам автор.
 
Иоганн Иоганнович…


Потом Басра, мудрая светлая Рабия. Ученица великого Хасана, который по преданию еще ребенком сидел на коленях у Создателя новой религии.

Однажды Рабия в чудовищную жару одна шла в Мекку. Дорогою торговых караванов и паломников. Был самый тяжелый ее участок, который в одиночку никто не проходил. Вади-эль-Батин… пустыня Дехна…

Потом, если силы и жизнь не покинут ее, хотела дойти до Медины, потом аль-Кудса и  Бейт-аль-Мукаддаса. Где всякий совершаемый намаз, равен двадцати пяти тысячам простых намазов.

В Медине - пятидесяти тысячам, а в Мекке - ста тысячам.


Шла ночью. Днем пережидала на стоянках.

И как-то раз в наступающей ночи, среди шепчущих барханов, под загорающимся белыми звёздами и низкой аравийской луной, увидела умирающую, невесть как здесь оказавшуюся собаку. Животное нечистое в исламе, к которому нельзя прикасаться.
Она взяла собаку на руки, и тащила из последних сил до ближайшего колодца, где опускала свои темные волосы в желоб с водой, и отжимая на собаку, поила ее. И только когда та пришла в себя, напилась сама…

Куда она потом делась, эта собака?.. Пошла за Рабией в Мекку? Скорее всего… И, может, вернулась с ней в Басру…

Борода хотел узнать. Собак он любил.


И вот только потом отправился в то место, которое называют Точкой Немо.

Хотя это и не точка вовсе. А пустота размером с два континента. Зона Немо.

Так во Вселенной есть Войд Волопаса. Великая Пустота созвездия Волопаса. Сфера в семистах миллионах световых лет от Земли.

Никто не знает, почему она там есть, и как образовалась. При всех невообразимых космических расстояниях, везде что-то есть. Там же в пространстве диаметром в триста с лишним световых лет нет ничего. Или ничего из того, что мы знаем.

Может быть там и есть ад.

Все эти кипящие смолой бочки, крючья, пламя… Может ли чувствовать их душа, освободившаяся от физического тела и способности ощущать боль?..

Но вот безмерное вечное одиночество… В чудовищно отдаленной от чего бы то ни было пустоте… Это страшно…


Здесь, хоть и далеко, жизнь была. С ней не терялась связь. Здесь многое открывалось с других, внутренних сторон…

Место уединения и познания.

Знаменитый жюльверновский капитан, индус-бунделкхандец, как известно, обрек себя на самоизгнание, одиночество и молчание. Ушел от людей, разочаровавших и разуверивших его. Потому так и был назван автором.

Немо.


Это место в Тихом океане - самое отдаленное от какой-либо земной суши.

48°52;31; ю. ш. 123°23;33; з. д.


Самое одинокое место планеты.


Несколько тысяч километров океана во все стороны вокруг, и несколько тысяч метров в глубину.

Здесь не ходят корабли. Здесь не летают самолеты. Здесь почти нет рыбы, потому что почти нет пищи для нее. Да и вообще живого мало. Над головой озоновая дыра и   солнечная радиация уничтожает большинство микроорганизмов.   

Самая близкий клочок цивилизации - это пролетающая время от времени в четырехстах километрах над головой Международная космическая станция.

В этих же местах топят отслужившие свой срок спутники. Отчего они иногда вспарывают небо, падая сверкающими огненными дугами… Здесь почти всегда шторма и ветры…


Но тогда шторма не было. Был туман, тоже нередкий в этих широтах. Плотный, густой.

Борода завис в нескольких метрах над темной холодной водой, она здесь редко бывает больше шести-семи градусов… Над ровными бесконечными, монотонными и хмурыми волнами с легкой серой пеной. Развернулся лицом к легкому, но упрямому движению воздуха. Колючему дуновению южных холодных румбов. Которое туман шевелило, но полностью не разгоняло.

Он не закрывал глаз. Он смотрел навстречу ветру и дрожанию окутывающей его пепельной влажной дымки. Он погрузился в покой. Покой, которого искал в океанских глубинах и герой романа знаменитого писателя. Герой по имени Никто.


- И вот, - сказал Борода. - Такая вещь… Всплеск. Легкое мерцание. Всполох пробившего серую массу солнечного луча в воде... Искра... Как я заметил?!.. Это же невозможно. Этого не может быть... Здесь!.. Здесь!..

Но это было.


Да, здесь, в самом пустынном месте планеты, на волне качалась бутылка. Это не вмещалось в голову и разрушало разум. Но было фактом. Она плыла из-под него в сторону Антарктиды, куда сильное постоянное течение относило всё.

Борода опустился и поднял ее.

Посмотрел бутылку на просвет, подняв к неожиданно пробившему туман задумчивому розово-желтому солнцу над головой, и увидел, что вся бутылка забита исписанными блокнотными листиками.

Он вытащил пробку и первый листок. Он оказался этикеткой от другой бутылки.
Которую он хорошо помнил.

Поскольку сам ее когда-то Тимохе и вручал на одном из Тимохиных Дней рождений.

Тогда в ней была выдержанная лет десять в бочке из секвойи и хинного дерева целебная лимонная настойка, которой Бороду угостили то ли перуанские, то ли чилийские монахи-минориты. Борода только слепил в фотошопе этикетку.

Он вернул бумажку и пробку на место, закинул бутылку в рюкзачок, поднялся над океаном, и надолго погрузился в покой.


- Ну, вот, – продолжил Борода. – Значит, жив, получается…
- Это почему?
- Да… Ты прав… Вовсе не факт… Понятно, по крайней мере, что он не сгинул где-то в московских трущобах… Хотя что бы его туда занесло?.. Не захоронен где-то в безымянной могиле безвестным бомжем… Может, пошел в кругосветку на яхте с кем-то. Но никому не сказал почему-то… Может, туристом… Иногда берут так. Туристом-помощником… Бесплатно… Хотя… хм… там, в тех широтах… Конюхов, священник и безумец, однажды был там на яхте, и всё… Может, опять на танкер или китобой…  Но кто б его взял… Возраст уже…  Да и опять же в тех широтах… Хм… Не знаю… Листики все из одного блокнота… Может, вынесло его на необитаемый остров… Где-то ближе к экватору… Или обитаемый. И сожрали его, как гавайцы Кука… Опять же, херес тогда раритетный там откуда?.. Да, вроде, и не ели Кука на самом деле… А проломили голову копьем сзади, и добили ножами… Но вернули потом англичанам в виде десяти фунтов мяса и головы без челюсти… Кук и сам, между прочим, хотя имел указание быть осторожным, но вежливым с местными, - дикарей жрал тоже, было дело, говорят злые языки… Когда был голод в команде, и все обезумели… Наверное, врут, я сам не проверял…  Не совсем людьми считались всякие туземцы просвещенными европейцами… Крестоносцы в первом же крестовом походе от голода пожирали детей неверных, зажаривали на кострах… Негров и папуасов привозили для потехи и выставляли в вольерах, зоопарках, как зверей, сажали в клетки с шимпанзе, показывая «переходное звено цивилизации»…  Да… Еще, в общем-то, недавно, в 1958 году в Брюсселе…  Но вот не сжег Тимоха, не выкинул эти листики, а значит, хотел, чтобы где-то что-то о нем осталось. Даже так, в бутылке, брошенной в океан… Которую не нашли бы никогда… Не должны были найти… Посмотри, собери, что сможешь. Пусть будет хотя бы просто как память…

Он замолчал. Молчал и я. Мы оба надолго ушли в себя.

- Вот оно как, - после паузы неожиданно продолжил он, - значит, все эти годы он хранил эту этикетку и с собой таскал… Интересно, как он ее отодрал, не порвав... Я, вроде, нормально приклеил… Перелил водку из кувшинчика в пустую бутылку и приклеил…

Борода выручал меня много раз, потому я не мог ему отказать. Хотя даже не знаю до сих пор его имени, и так к нему не обращаюсь. Так зовут его наши общие приятели.
Он тоже никогда не спрашивал моего имени. Как-то повелось, и устраивало и его, и меня.


На следующий день я отложил дела и разложил, развернул на столе, кровати, диване и стульях свернутые тонкие блокнотные листы. Записи были обрывочны, без какой-то логики и упорядоченности по времени. Просто без начала и конца описывали какие-то случаи, перепрыгивая через годы и возвращаясь обратно...

Но так или иначе простраивали определенную линию внутреннего движения. Движения, как я понимаю, к какой-то внутренней, а потом и внешней свободе, которой и стало, собственно, исчезновение или уход. И которой не соответствовала, как становилось понятным, существовавшая вокруг система привычек, понятий и пониманий.

Движения от любви к размышлениям и философии в духе простых сентенций античных греков, до отказа от признания нужности этой самой философии как таковой вообще. Ввиду ее очевидной бессмысленности.

И движение это началось с самого детства.


3.

- Никаноркин! – кричала молоденькая, только что пришедшая на работу в сад воспитательница Зоенька.  – Никаноркин! Не лезь на дерево, свалишься!

Тимоха с сугроба пытался забраться на обледенелую яблоню в детсадовском дворике, уцепившись руками за ветку и скользя ногами в валенках по стволу. Варежки на резинке, пропущенной сквозь рукава шубки сползали с рук и не давали держаться крепче.

Шел легкий прозрачный хрустальный снег. Непонятно откуда, поскольку облаков не было. Снежинки искрились на солнце, падали неспешно на землю, и легкой метелицей неслись над землей. Синицы перепрыгивали с ветки на ветку.

- Никаноркин, я кому говорю? – она подходила к нему, и пыталась оттащить от дерева. Тимоха упирался и лезть не переставал.
- Никаноркин, ты что, не слышишь!? Для чего тебе уши!?
- Чтобы лучше видеть. – отвечал Тимоха.

Изумленная Зоенька отпускала руки и переставала тащить.

- Чтобы лучше видеть, у тебя есть глаза! – наставительно и сердито заявляла она, стряхивая веселые снежинки с рукава.
- Это конечно, - соглашался Тимоха. – Но если у меня не будет ушей, шапка сползет на глаза, и я ничего не увижу.

Опешившая Зоенька открывала рот, не зная, что сказать, а Тимоха шел к другому дереву.

- Так, дети. – говорила другая воспитательница, худая, как сухая осина тетя Нина, уже после прогулки и обеда, с вручную нарезанной лапшей с курицей, толстым ароматным, запеченным в духовке омлетом, и компотом из сухофруктов. – Сейчас мы с вами будем читать замечательную сказку «Мойдодыр».
- До чего?? – спрашивал Тимоха.
- Никаноркин! – грозно осаживала его тетя Нина, и начинала читать.

«Одеяло убежало, Улетела простыня, И подушка, как лягушка, Ускакала от меня»...

Через некоторое время вдруг раздавался плач.

- Танюшка, Папчалидис, ты чего?

Танюшины предки были из пантикапейских, керченских, греков, чем она впоследствии всегда очень гордилась, и что постоянно подчеркивала. «Вы, кондовые, лапти русские, должны быть нам, благородным грекам, вечно быть благодарны, за то, что мы открыли вам истинного Бога и настоящую цивилизацию. Так бы и лазили по деревьям до сих пор... И вы вечно теперь должны нас поить, кормить и ублажать!»

- А мне Тимка сказа-ал, что я буду теперь руку мыть… тереть… до ды-ыр… И у меня дырка-а… получится-а… наскво-озь… на руке-е… И туда всякие червяки полезу-у-ут… А-а-а…
- Никаноркин!!
- А чо я? Вы ж сами сказали...
- Щас в угол пойдешь!

Тимоха замолкал и чтение продолжалось.

«Рано утром на рассвете Умываются мышата, И котята, и утята, И жучки, и паучки»...
«Да здравствует мыло душистое, И полотенце пушистое, И зубной порошок, И густой гребешок!» …

- Ну, дети, - подключалась Зоенька по окончании. - Кто-нибудь хочет что-нибудь спросить? Видите, как важно и нужно умываться!
- Я хочу, - говорил Тимоха.
- Хорошо, - опасливо соглашалась Зоенька. – Спрашивай.
- Тетя Зоя. А почему он выскакивает не из ванной, а из «маминой из спальни»?.. «Вдруг из маминой из спальни… Кривоногий и хромой…»

Зоенька краснела, а тетя Нина вскакивала:

- Никаноркин, встал! Пошел собирать игрушки за всеми!
- Не, - говорил Тимоха. – Я лучше в углу постою.

И шел в угол, бурча под нос: «Кривоногий… хромой… Непонятно…»

Но к Зоеньке уже возвращался великий и благостный педагогический дух Ушинского- Сухомлинского.

- Ничего, ладно. Тимофей, сядь обратно. Мы будем читать другую сказку. Старую добрую русскую сказку «Колобок».

Попутно, правда, она пыталась сообразить, нет ли там вдруг чего типа «маминой спальни». Вроде, нет…

Но по окончании вновь раздавался знакомый плач.

- Танечка! Ну, теперь что!?
- А он сказал, что если сказку читать задом-наперед, то сначала лиса этого колобка сблевала… а-а… а потом старуха размазала его по сусекам… а-а-а!!
- Ну, Ни-ка-но-ррр-кин!..

Тетя Нина рядом молча сжимала кулаки от желания вцепиться Тимохе в ухо.

- Зато хоть погулял, - диогенствовал-размышлял вслух Тимоха. – А так бы его дед с бабкой сразу сожрали…

Тут появлялась грозная нянечка Глаша. Она была пожилой, опытной, и с такими «философами-киниками», как и любыми прочими, управлялась легко и уверенно.

- А ну-ка, позасовывали языки себе в ж…пу, и по кроватям. Кто слово скажет, удушу нахер!

Воцарялась мертвая тишина до полдника.

Там же, в детском саду, Тимоха встретил и своих друзей на всю последующую жизнь.
Одной из них была та самая Танечка. Другим Серега Орешкин.

Таня сразу, с самого детства, являлась истинной убежденной демократкой. Прямо такой родилась. Иногда либеральной. Иногда социальной. Иногда даже христианской или буддийско-индуистко-тантрической. Там много вариантов и ответвлений на любой вкус и гендерно-эросные предпочтения.
 
Но по-любому, она точно знала с детства, что мир создан для счастья и процветания романтичных и благородных демократов, и ее, конечно же, в первую очередь, в том числе. Но законному процветанию постоянно мешают закостенелые упыри-лохи-деревенщина-консерваторы и замшелые тупоголовые коммунисты. О которых она узнала, уже чуть повзрослев.

Тем не менее, за свою жизнь она много кому помогла или искренне пыталась помочь.
Она была чистая, добрая и наивная душа.

Для достижения же личного благополучия и процветания она сразу научилась применять всякие демократически-психологические штучки-дрючки.

К примеру, познакомились они с Тимохой так.

Тимоха играл с паровозиком в игровой комнате сада. Танечке этот паровозик, видно, тоже сразу полюбился. Она подошла, схватила паровозик за трубу, и уверенно заявила:

- Отдай, пожалуйста!

Тимоха вцепился в паровозик и отдавать вовсе не хотел.

- Я же сказала «пожалуйста», - закричала Танечка и потянула игрушку к себе.

Подошла Зоенька.

- Тетя Зоя, я же сказала «пожалуйста»! А он не отдает! – кричала со слезами Танечка.
- Тимофей, отдай игрушку! Будь вежливым. Она же девочка! И Танечка сказала «пожалуйста»!

Тимоха, нехотя, разжал пальцы, и довольная юная демократка, улыбаясь и показывая язык, пошла играть.

Но тут же Тимоха обнаружил, что такие приемы работают далеко не всегда.

Он подошел к Сереге, который неподалеку ковырялся с пожарной машиной.

- Дай, пожалуйста, - сказал он, и схватился за игрушку.

Серега в демократическую перепалку вступать не захотел, встал, молча ткнул Тимоху кулаком в глаз, вырвал машину, и уселся играть дальше.

Тогда Тимоха подошел к Танечке, чтобы применить ее тактику к ней самой.

Одной рукой он прикрывал набухающий фингал, другой взялся за паровозик, и сказал:

- Дай, п о ж а л у й с т а.
- Всем давать - поломается кровать! - уверенно отрезала Танечка.

Она слышала эту фразу от детсадовской поварихи, которая так общалась с детсадовским же сторожем, и конечно, настоящего смысла ее еще не знала. Но как эффектную форму настоящей демократической полемики ухватила сразу.

Тимоха засопел.

- Отгадаешь, какое мне мама платье купила, немножко поиграешь, - снизошла Танечка.
- Ну.
- На «ф».
- Фиолетовое.
- Не-а…
- Фиалковое.
- Не-а…
- Фиста… фисташкаковое…
- Не-а… Не отгадал.
- А какое?
- Фклеточку. Глупый ты. Иди гуляй.

Тем не менее, и Танечка, и Серега стали его друзьями. Был еще Фил и Томка Бе-бешка. Потом, позже, появился Чиж, позже еще кто-то, потом Борода, Лёша…

Стали друзьями, потому что, как потом обнаружилось, все очень любили путешествовать. Во многом благодаря как раз замечательным книгам так недолго прожившего Куваева. И эта страсть их объединяла.

Путешествовать… Мечтать… Искать… Открывать… Жечь трескучие и шипящие сосновой смолой костры, забираться на камнепадные уральские утесы, окунать руки в сверкающую прозрачной чистотой ледяную и пенящуюся кавказскую воду горных рек…

Путешествовать… Пешком. На байдарках. На поездах, самолетах, машинах… По лесам, горам, пустыням… Всё это было позже.

Серега однажды в одиночку на простом каяке спустился по сибирским рекам к Карскому морю и потом по Баренцеву шел до самого Мурманска. В другой раз он наоборот из Мурманска уже на другом каяке прошел аж всем Северным морским путем. Это заняло несколько изнурительных месяцев, с долгими остановками-стоянками для пополнения припасов, где их еще можно было пополнить. А где уже было нельзя - держался полярным пеммиканом, как это делали индейцы столетия назад, нашей сибирской охотничьей мурцовкой и казахским куртом.

Потом он организовал небольшую фирму, занимающуюся сопровождением и охраной всяких картин и музейных ценностей при проведении зарубежных выставок, и потому много и часто ездил по разным симпатичным странам.

Потом туда, где особенно понравилось, ехал просто побродить и развеяться.

Самым любимым его было где-нибудь на осеннем побережье в Португалии потягивать настоящий стародавний сладковато-терпкий портвейн, и смотреть-слушать на открытой сцене под вечерними, закатными, всё уверенней загоравшимися звездами, хрипловатый, проникающий в самую душу, в самое сердце, голос печальной и прекрасной босоногой Цезарии Эворы…

И казалось ему, что пела она только для него. И про него.


Томку прозвали «бе-бешкой» потому что она с детства мечтала летать.

- И почему люди не летают? – вздыхала она.
- Нет, - философски возражал Диоген-Тимоха, - не так. – Правильнее сказать – почему они не летают вверх?

Томка как-то сразу, с детства, необъяснимо влюбилась в самолет-амфибию Бе-12 «Чайка», который, кстати, был почти ее ровесником по году появления на свет. Самолет сначала строился как противолодочный, но потом были разные, в том числе и противопожарные варианты. Томка хотела себе именно такой.

- Представляете, - уже через годы мечтательно почти пела она. – Черное море. Все купаются там, плещутся…  Брызги…Смех… И тут ты на этой «Чайке»…  Р-р-р-р... пропеллерами… С неба… И вниз на воду… И зачё-о-о-рпываешь воды… И все в разные стороны из воды и по пляжу… Прям, «Челюсти»… А ты газ втопила… штурвал на себя, у-у-у… вверх… крыльями покачала… Лети-и-ишь… И все эти три тонны… ба-ба-ах!..  соседке-стерве на дачу…

«Чайку», правда, она себе не купила. Но, заработав денег, обзавелась жизнерадостным пятиместным винтокрылым «Робинзоном», на котором сутками носилась сама или с детьми - Леонардо, Микеланджело, Антониони и Гипатией, над сицилийскими отмелями и островками, один из которых был ее собственный.
Она, когда выросла, очень дальновидно и удачно вышла замуж за сотрудника лейб-гвардии президента, где, как известно, служба автоматически даровала жалованное потомственное дворянство, восьмой класс в президентской табели о рангах, не самый большой, но крепкий бизнес, и островок где-нибудь в Атлантике или Средиземноморье. 

Фил строил заводы рыболовных сапог в Китае. Ибо мудрые китайцы, как все знают, про сапоги для рыбалки понимают лучше всех в мире с самых древних еще домаоцзэдуновских и доконфуцианских  времен и эпох.
 
Танюша облазила все Балканы, Грецию, Малую Азию и Африку. Где-то в шортах, где-то в парандже, где-то топлес - это ей было «без разницы и наплевать». В основном, пешком.

Зарабатывать она не умела и не собиралась уметь. У нее был другой талант и призвание. Она блистательно умела деньги тратить. Как правило, чужие и как правило большие.

Она обожала где-нибудь в Бенине, в саванне, в парке Пенджари, среди гепардов, буйволов и водяных козлов затетерить, скажем, открытый вернисаж корейской ксилографии эпохи Корё, и, сидя на машущем хоботом в сторону Гвинейского залива слоне, с фужером сладкого кокосового ликера в руке, - изрекать шоколадным аборигенам и аборигенкам мудрые недлинные размышления о чем-то вечном и корейском.
На каждое ее изречение бенинская, в цветных коралловых ожерельях и с проколотыми золотыми кольцами носами интеллигенция реагировала короткими сладострастными вздохами: «О-о-о!», или «А-а-а!.. Мамба-а!..»
А местные живописцы тут же торопливо писали Танюшины портреты в духе «Таитянок» или «Вайраумати» Гогена.

Говорила Танюша при этом на одном из бенинских диалектов, коих, как известно, существует более полусотни и которыми всеми она прекрасно владела.

Бороде, которого она знала через того же Тимоху, она даже организовала издание его заметок об испанском средневековом фарсе, который он не только что видел живьем, но и в котором сам однажды принимал участие как актер бродячей каталонской труппы.

Танюша издала заметки одновременно в Ирландии, где старый театр любят до сих пор, и почему-то в Албании, где о нем ныне мало что знают вообще, хотя в античные греческие времена там он, конечно, тоже был, но с приходом турок-османов на многие столетия исчез вовсе.

Дома у нее висел, всегда в отсветах православных лампад и дыма медных индуистских курильниц, иконостас из икон святых, по ее мнению, Новодворской, Чубайса и Гайдара, всех их она восторженно и беззаветно любила… Чубайса, симпатягу, особо, а потому всегда еще носила на груди, ближе к трепетному сердцу, черненный серебряный кулончик с фото его сытой, довольной и благородно-романтичной рыжей физиономией. Потом, когда Чубайс вдруг подло и неожиданно женился, на «сучке Дуньке», святым и блаженным она его считать перестала, икону сняла и так же без колебаний выбросила на помойку. Кулончик сохранила. Как и иконы Новодворской и Гайдара.


Деньги же на свои проекты она добывала так.

Танюша смело заходила в какую-нибудь цивильно выглядящую фирму где-нибудь в старинном ухоженном особняке с садиком внутри Садового или даже Бульварного кольца, там таких много, и, молча, вальяжным уверенным жестом показывала охране, что, мол, говорить будет только с тем, кто ее достоин. При этом она даже не считала нужным как-то эдак «разодеваться». Нет. Довольно просто, функционально-прагматично и невыпендрежно.

К ней спускался один из руководителей.

- Могу помочь вам потратить ваши деньги, - негромко, без всяких приветствий, заявляла Танюша.

Глупые люди тут же кивали охране, и та вежливо Танюшу выпроваживала.

Умные, а, следовательно, и более состоятельные, бросив быстрый цепкий взгляд в ее ясные, детски непосредственные глаза, приглашали в кабинет, наливали собственноручно кофе в фарфоровую чашку эпохи империи Мин, стоимостью с хороший мерседес, рядом ставили толстопузый коньячный бокал, неспешно и аккуратно плескали чуть Готье или Луи Тринадцатого, и садились слушать.

Денег они напи… мм… добыли действительно много. Но с тем, чтобы их как-то нормально оцивилить всегда были сложности. Их, деньги, проводили через исчезающие фирмы-призраки, что было чревато неприятностями и ставило в зависимость от ненужных свидетелей, их вывозили налом в банки соседних государств, где не спрашивали о происхождении, но и могли, при случае, просто заморозить или даже умыкнуть. Их переводили в банки европейские, но часто такие же сомнительные по сути, там таких тоже хватает, и это тоже ставило в зависимость уже от европейских спецслужб, выводили в «как бы» непроверяемые офшоры, но сильно «как бы» и т.д.

Танюша, не торопясь, со знанием дела брала бокал, чуть грела его в руках, побалтывая, отчего на стекле оставался бурый след, своего рода уже знак качества. Потом подносила к носу, нюхала, поводя ноздрями, одобрительно чуть кивала, и немножко отпивала. Но не глотала сразу, а давала этому глоточку медленно спуститься по языку, дабы ощутить весь его букет и послевкусие. Причмокивала. После этого, собственно, проглатывала. Затем отпивала кофе, держа чашечку двумя пальчиками, и как седовласый афонский монах-отшельник или якутский мудрец Патя, произносила только одно веское слово.

Например, «Театр».

Ее визави откидывался в кожаном пухлом кресле и задумывался.
 
Среди этих ребят много действительно неглупых, понимающих с полунамека и снимающих с языка. Руководитель мгновенно простраивал и просчитывал в голове все возможные с его точки зрения варианты, связанные с театром - отмывании бюджета через постройку декораций, замену чуть чаще, чем надо перегорающих светоприборов, реконструкцию сцен и залов, и прочее. Ничего стоящего не вырисовывалось.

Он снова смотрел на Танюшу и чуть удивленно вскидывал брови.

- Точнее, театр-студия, - говорила Танюша. - У меня есть такая…

Казалось бы, что если в «большом» театре толку мало, то уж в какой-то студии…

Отнюдь. И руководитель понимающе расплывался в легкой улыбке.

Ага. Это совсем другое дело.


В конце восьмидесятых патриотичные и предприимчиво-изобретательные люди среди руководителей и депутатов, решили поддержать возрождение великого русского театра, прозябающего в замшелости и косности все последние годы.
 
В эти годы появилось немыслимое количество маленьких любительских, полулюбительских и вообще черт те что – театральных студий. Безоглядно романтичных и бессребренных, по всему Союзу, в самых больших и самых малых городах.

Поддержать их решено было очень просто и практично. Определить и узаконить как общественные организации. То есть с совершенно другим налогообложением или вообще без него.

И вдруг никому неведомые нищие театральные коллективы-коммуны из строителей, медсестер и студентов вузов начали выпускать огромными тиражами эротические календари и плакаты, к ним под крыло побежали рок-группы и танцевальные ансамбли с миллионным гастрольным сборами и т.д.

И всё совершенно легально, законно. Надо только, чтоб студия была реальная. С людьми, репертуаром, афишей…


Руководитель приветливо улыбался и чокался своим бокалом, а Танюша шла в другую фирму.


- Благотворительный актерский фонд, - говорила она. – Лицо у меня есть.

Под «лицом» для «свечения» и «торговли» им в кабинетах власть имущих подразумевалась какая-нибудь знаменитая актриса или актер.


И вот уже доживающим стареющим Лирам, Сганарелям и Гурмыжским в пансионаты повезлись ко Дню театра и на Новый год нехитрые кулечки с подарками, а где-нибудь в Болгарии, Черногории или Герцеговине начали отстраиваться пятизвездочные отели.


Танюша не зарабатывала на этом, но все в благодарность устраивали ей бесконечные поездки и путешествия по всему миру.


Позднее, когда была продолжена наша старая добрая традиция то вводить, то отменять смертную казнь и ее опять ввели, Танюше предложили войти в Тройку Народного Демократического суда и одновременно же контроля над ним.

Но тут же вывели.


- Этот, что он сделал? – строго спрашивала Танюша, сидящая за большим янтарным солнечным столом из карельской березы, в черной мантии с белым плоеным воротником-горгерой.

Под бравурный полонез Чайковского из «Онегина», в сияющий иллюминацией Зал Заседаний вводили какого-то замухрыжного доходягу.

Он изумленно вертел головой, подавленный величием расписных стен и блеска хрусталя в люстрах. Оркестр ревел, выпячивая третью долю, как и положено в полонезе. Доходягу сопровождали два дюжих гвардейца в радужных мундирах с флагами и саблями. Идти им было не совсем удобно под трехдольный размер, и они невольно чуть подпрыгивали на акцент.

Впереди шествовала девица в купальнике, кедах и с тамбурмажором в руке.

- Так что он сделал?
- Украл пять палок колбасы «сервелат крымский» в супермаркете. Засунул в штанины, гад, - отвечал помощник-полицейский.
- Целых пять? – изумлялась Танюша.
- Пять.
- И влезли же… Интересно, штаны какие… Карго? - вслух размышляла Танюша.
- Карго.
- Тогда понятно. В карго могут влезть, - заключала она. - И как не выпали?
- А у него там резинки на ногах были. Вокруг ног. Засунул под них.
- Скажите, пожалуйста… Понятно... Так, - обращалась к доходяге Танюша. - Ответьте Суду: что вы думаете о Хальце?
- …О чем, бля??
- О Хальце, бля. Попрошу без выражений. Прикажу выпороть за неуважение к суду. Так что с Хальцем?
- Это еще что за довес? Я только колбасу взял, ни хальца никакого не брал, ни хенесси, даже пива… Признаю, осознал, раскаялся, рыдал от угрызений… Согласен на штраф, я всё возместил… Я даже не откусил ни разу!
- Это художник. Фламандский портретист.
- А это тут причем?
- Притом. Как к нему относитесь?
- Да на х…ю я его вертел! Всех этих художников…  Я не жрамши трое суток был…
- Понятно... Вы еще не доросли до демократического общества. Расстрелять. Перед расстрелом выпороть за неуважение к суду.
- Как это расстрелять?!.. За палку колбасы?!.. А мои права!?
- Права могут быть только у полноценных членов демократического общества. А вы не доросли. А раз не знаете даже великого Хальца, то и не дорастете. Кончено.
- Стерва! Сука! Гори в аду! Собака плешивая! Карга вонючая!
- Стоп, – Танюша поворачивалась к молодцеватому, с зелеными волосами и подкрашенными глазами помощнику с другой стороны. - Мы можем расстрелять два раза? Есть у нас такой закон? Расстрелять, а потом сразу, бац, - и еще раз.
- Нет. Такого закона, к сожалению, у нас еще нет. Не успели принять. Не проработаны права уже расстрелянного.
- Жаль, - добродушно улыбалась она похитителю колбасы. - Повезло тебе…
 
Потом поворачивалась к гвардейцам и девице с тамбурмажором:

- Увести. Не забудьте хорошенько выпороть.

Упирающегося любителя колбасы, сопровождая проводы пинками и зуботычинами, вытаскивали под руки. Оркестр играл «Послеполуденный отдых фавна» Дебюсси.

- Следующий. Этот что сделал?

Опять гремел полонез. Вводили угрюмого громилу.

- Три убийства, изнасилование малолетней, разбой, вооруженное сопротивление при задержании. Последнюю жертву расчленил и разбросал по лесу.
- Понятно. Расстрелять.
- А я не хочу, - говорил громила.
- Стоп. Этого не расстреливать. Он не хочет. Он знает, что такое демократия.

Танюшу из Суда убрали.


4.

За детским садом, как положено, последовала школа.

- Так, дети, - говорила классная руководительница, недавняя выпускница пединститута, - сегодня мы идем в зоопарк смотреть обезьянок. Это нам нужно, чтобы понять этапы происхождения и развития человека.

Все дружно и радостно ехали на Краснопресненскую.

Но в клетках никаких обезьян не было.

Через некоторое время появлялся смотритель-уборщик. Он, немного прихрамывая, заходил в клетки и начинал сгребать мусор метлой в корзину.

- А что, обезьянок нет? – взволнованно спрашивала его классная руководительница. – Мы специально ехали.
- А у них сейчас брачный сезон, - отвечал смотритель, - ни за что не выйдут.
- Ой, так хотелось обезьянок посмотреть… А может, можно выманить как-нибудь, ну, там, бананом, шоколадкой, орешками?..
- А ты бы сама вышла?

Классная руководительница покрывалась пунцовыми пятнами.

- Вышла бы! – уверенно заявлял Тимоха.
- Не вышла! Не вышла! – начинали кричать вокруг.
- Вышла! – возражал Тимоха.

Начинался несусветный гвалт.

- Пошли смотреть тигров!! - почти всхлипывая, объявляла классная...

- Никаноркин, в каком году была Бородинская битва? – грозно спрашивала учительница истории.
- Не помню.
- А почему я помню?
- Так вы насколько меня старше!
- Выйди из класса!!

- Тимофей, - интересовалась учительница русского языка, - ты чего в окно смотришь?
- Думаю.
- Интересно, о чем это ты таком думаешь на уроке русского языка?
- О языке, конечно.
- Да-а?
- Ну, да. Какой он всё-таки у нас великий… могучий… чуткий… Вот Родина - мать…
Природа - мать…  А лень-то - матушка!..
- Ну-ка, давай дневник. Я тебе покажу «матушку»!

В общем, учителя чувствовали себя рядом с Тимохой довольно неспокойно. Особенно, когда на урок заходила какая-нибудь очередная комиссия ГОРОНО.

- У нас сегодня гости, - фальшиво-радостным голосом объявляла учительница литературы, опасливо косясь на Тимоху. Тимоха молча рисовал в тетрадке. – Сегодня у нас «Сказка о царе Салтане» Александра Сергеевича Пушкина!

Она говорила это так, как будто весь класс тут же должен был вскочить в восторге и захлопать в ладоши.

Никто не вскакивал.

Гости рассаживались на стулья сзади.

Она начинала читать.

«Три девицы под окном
Пряли поздно вечерком»...

- Ну, кто что хочет сказать, спросить? – говорила по окончании учительница, намеренно глядя через голову Тимохи.

Класс, как обычно бывает в таких случаях, молчал.

- Ну, что же вы? – подключался приятный пожилой человек, в светлом отглаженном костюме. Он был заслуженным педагогом, точнее, даже Народным учителем СССР, звание которого присваивалось пожизненно аж Верховным Советом, и о котором свидетельствовал посеребрённый круглый знак на груди. На знаке так и было написано – «Народный учитель СССР». Ас педагогики решил наставительно и умело помочь своей более молодой и неопытной коллеге, видя ее растерянность. Провести показательный мастер-класс, так сказать.

- Ну-с, - продолжил он по-стародавнему, мягко и благожелательно. - Что же вы, не стесняйтесь. Надо быть смелее. Отстаивать свое мнение…

Он встал и прошелся между рядов.

- Вот вы, молодой человек, - к ужасу учительницы он обратился прямо к Тимохе. - Вы всё время что-то рисовали… Образы… Ассоциации… Я понимаю… Вам сказка понравилась?
- А чо? - отозвался Тимоха. - Нормальная себе сказка.
- И вы, конечно, всё поняли.
- Нет.
- Нет? - изумился ас. А что ж там непонятно?
- Я не понял, что такое «лаца-рица».
- Какая «лаца-рица»? - народный учитель наморщил лоб, а учительница сжала губы.
- Ну, вот, Вера Сергеевна сказала. «Лаца-рица».
- Я!?
- Ну, да. Вы сказали. Может, это на каком-то другом языке? Александр Сергеевич ввернул…
- Ввернул!?
- Ну вы же сами сказали. «кабыябы... лаца-рица».
- Кабыябы… - народный учитель сильнее наморщил лоб. – Позвольте… Кабыябы… Кабы я… была… царица! Вот черт! Ой, простите... Да, над дикцией надо работать, Вера Сергеевна… Корабли лавировали-лавировали, да не… Мда…
- Я поработаю, - сухо согласилась учительница, испепеляя Тимоху взглядом.
- Вы же сами спросили что непонятно? – сказал Тимоха. – Я чо, первый начал?
- Да… - народный учитель хотел всё-таки как-то взять ситуацию в руки. – Ну, а что вы… вообще… думаете о Пушкине?
- О Пушкине?
- Да. Об Александре Сергеевиче.

Учительница обреченно опустила руки и отвернулась к окну.

- Я думаю, у него были большие проблемы с женщинами.
- Вот как? – народный учитель снисходительно улыбнулся. – Знаете, позже, возможно, в старших классах, или институте, вы познакомитесь… Есть даже донжуанский список Пушкина. Который он сам и составил. Там много женщин…

Народный учитель любил говорить с учениками как со взрослыми. Это был его конек и педагогическая хитрость.

- То-то и оно, что сам составил, - возразил Тимоха. – А что там сами они о нем думали, он не пишет, и мы не знаем. Может, это его фантазии только. На публику.
- Но почему же?
- Потому. Вот он говорит: «Я - дрочистый!»
- Что!?.. Это где!?..
- Да вот же, Вера Сергеевна сказала.
- Я?! - учительница начала тяжело дышать и хватать себя за ворот блузки.
- Ну, да. «Я - дрочистый изумруд!» Это значит, с женщинами не очень получалось.

Народный учитель почувствовал, что вспотел, и рубашка прилипла к телу сквозь мокрую майку.

- Я… дро… позвольте! Позвольте! А орешки… непростые… всё скорлупки… золотые… Ядра - чистый изумруд!! Вот это что!! Вера Сергеевна! Надо над дикцией работать!.. Молодой человек! Это только так случайно произнеслось!
- Вот Лермонтову бабуля сама приказывала девок приводить, как подрос. А Пушкину никто не приводил. Вот он и… Это мне Папчалидис рассказывала. Она про Пушкина всё знает.
- Да это случайно произнеслось!
- Да? А вот в «Маленьких трагедиях».
- Что!?
- В «Моцарте и Сальери». Тоже Танька рассказывала.
- Что там?
- «Как будто тяжкий совершил я долг, Как будто нож целебный мне отсек страдавший член!..» О как! Ясен пень, проблемы были!..
- Да это про другой член! Это вообще!!

Но никто его уже не слушал. Класс заревел и загоготал, и остановить его уже было невозможно. Учительница, рыдая, выбежала в коридор и хлопнула дверью. За ней следом уныло поплелся народный учитель.

- Эк вы тут Пушкина знаете, - бормотал он.

В старших классах, то есть в конце 70-х, к ним в школу пришел новый учитель по обществоведению. Яков Моисеевич Либерзон. Он был, как тогда говорили вполголоса, диссидент, постоянно печатал поносные статьи в зарубежных журналах, подписывал письма в защиту, и требовал выезда в Израиль. Из системы образования его уволить не могли, поскольку начался бы еще больший вой по вражьим голосам, чего Яков Моисеевич, видно, и добивался, но время от времени переводили из одной школы в другую.

- Здравствуйте, ребята. Меня зовут Яков Моисеевич, я либерал. Потому что каждый порядочный и честный человек должен быть либералом. Давайте знакомиться.  Вставайте, пожалуйста, по очереди и представляйтесь так же, как и я.
 - Меня зовут Лена… Прохорова, - начала, вставая, неуверенно отличница и староста класса. Она не хотела выглядеть «нечестной» и «непорядочной». - Я либералка.
 - Меня зовут Степа… Степан Калинкин, я тоже либерал.
- Меня зовут Тимур Хасанов, и я тоже либерал.
 - Меня зовут Тимофей. Я сталинист, - неожиданно заявил Тимоха.

Яков Моисеевич опешил.

 - Тимофей… гм… гм… а  почему это  ты сталинист?!
 - Мой дед сталинист, моя мать сталинистка, мой отец сталинист, моя сестра сталинистка, мои друзья сталинисты, и я тоже сталинист.
 - Тимофей, ну, что это за логика? А если бы, извини, твоя мама была наркоманкой, сестра проституткой, отец алкоголиком, а друзья, извини, педерастами, - кем бы ты тогда был?!
 - Тогда бы я был либерал.

Яков Моисеевич насупился.


Диоген, тот, Синопский, любил огорошить собеседника шокирующим неожиданным аргументом.

Например, однажды к его жилью-кувшину пришел с учениками другой известный афинский философ. И начал возвещать что-то очень мудрое о божественном Эросе, дабы в честном словесном поединке показать всю интеллектуальную ничтожность умника-самозванца.

Диоген вылез из своего убежища, в ответ молча вытащил из-под хитона свой… хм… уд, и начал всячески болтать им и трясти.

Пораженный философ опешил, и бежал прочь. За ним, еле сдерживая смех, бежали, его ученики.

Мда…


Диоген, скорее всего, время от времени участвовал в соревнованиях и турнирах, что было тогда обычным делом для философов. Не нынешние тщедушные замухрыги.

Платон участвовал в двух Олимпиадах как рукопашный боец, тогда это называлось панкратион, и выигрывал соревнования... Пифагор, по преданию, был прекрасным кулачным бойцом и тоже участвовал в Олимпиадах. Сократ служил в армии и участвовал в боевых действиях, в пехоте…

И если Диоген соревновался там, то, конечно, без одежды, как и другие. С кинодесмой, или без оной.

Но, понятно, что вовсе не слонялся по Афинам, вывалив «нечто необрезанное», как говорил острослов Леша, на всеобщее обозрение.

Это, как в случае с его самонадеянным коллегой-философом, был неожиданный парадоксальный аргумент, своей вызывающей вульгарностью в один момент разрушавший  все многослойные и многоумные конструкции.

Так и Тимоха, дуракавалятель и в некотором смысле далекий народный последователь Диогена, знать не знающий ничего об античном мудреце-скандалисте, ошарашивать тоже умел. Правда до такой эксцентрики не доходил.

Тимоха не был сталинистом. Как не был демократом, либералом, коммунистом, христианским сионистом и далее по списку. Он был сам по себе, и предпочитал не ходить строем.

По утвержденной ныне Государственной Думой современной терминологии, он был русскоязычный русскоговорящий русский российский россиянин.

Но вернее сказать, и главное - Тимоха был москвич.

Это такое отдельное российско-россиянское, не обязательно русскоговорящее, сословие. И даже больше того.

На почти любой вопрос в анкете это определение есть вполне себе полноценный законченный ответ.

И Тимоха в дальнейшем частенько так и отвечал:

Национальность - москвич.
Социальное происхождение - москвич.
Имущественный статус - москвич.
Источники дохода - москвич.
Вероисповедание - москвич.
Политические убеждения - москвич, москвич, москвич…

Ко всем не москвичам москвичи, конечно, относятся сочувственно, как к не имеющим такого замечательного статуса, но настороженно.

- Тимоха, ну как вы там в Москве? – фальшиво-радостно и боязливо спрашивал по телефону уже в 2000-х один из казахстанских родственников Марфуши.
- Плохо. Не приезжайте.

Впрочем, москвичи встречаются разные…

Но помню, как-то Леша в нашей театральной студии пробурчал одной московской мальвине-студийке в ответ на ее глупо-наивную реплику:

- Знаешь, за пределами кольцевой дороги есть довольно большая страна…


5.

- Вот скажи мне, Борода, - спрашивал Тимоха. Это были 90-е, когда они и познакомились. – Зачем человеку вообще учиться, что-то занудное всё время учить, портить зрение, носить очки?

Он взял со стола какую-то книгу и раскрыл ее.

- Ну, - отвечал Борода, - как известно, ничто так не отличает человека от животного, как очки... Если коротко - чтобы не быть животным. Потому что биологически он животное и есть.
- Но вот что академик, что дворник (они оба тогда работали дворниками, а московские дворники — это особая масть, нигде в мире таких больше нет, - сплошь интеллектуалы, художники и музыканты-гении) едят примерно одно и то же, они же не жлобы, чтоб черной икрой по красной… Женщин одним, примерно, образом любят…  дрючат… Болеют… умирают… Негры, китайцы, арабы, папуасы… Разные цивилизации и их уровень… А всё одно… и то же… В чем смысл? Вот человек, пацан еще, отсидел на уроках, и бегом в футбол погонять… Учится, потом работает до одури, чтобы в выходной сесть и посмотреть футбол… Или опять же погонять… И так всю дальнейшую не такую долгую жизнь… А нельзя просто сразу?  И г р а т ь  в  ф у т б о л. И не заморачиваться… Играть себе и играть… С самого начала… Ну, образно говоря…

Борода что-то отвечал. Но Тимоха его не слушал. Он думал о своем. К тому времени он уже несколько меньше философствовал и пытался понять, и объяснить себе абсурдность этого мира. Он начал понимать бессмысленность философии…

Что рано или поздно понимают все.

- Тимоха, - сказал Борода. – Ты держишь книгу вверх ногами.
- Ничего, - ответил Тимоха. -  Это же не бутылка с пивом.
- Это верно…
- Вот ты говоришь «Шекспир».
- Разве?
- Ну, не говоришь... Но мог бы сказать... Ты про театр всё время говоришь, у тебя приятель режиссер… И вот ты же мне рассказывал про указ короля Якова, как раз во времена Шекспира, по поводу какого-то выступившего против короля офицера… «Сначала отрубить одну руку, потом другую, потом одну ногу, потом другую… Потом вспороть живот, и кишки зажарить на костре… Потом отрубить голову, и тело протащить, волоча, по улицам Лондона на радость королю…» Мост через Темзу возле шекспировского «Глобуса» весь был утыкан пиками с отрубленными головами… Зачем же тогда нужны все эти пьесы?.. Гамлеты… Джульетты… И христианству более полторы тысячи лет… И ничего, по сути, не меняется…

Борода опять что-то отвечал. Тимоха опять не слушал…


В школе, конечно, были не только «царь Салтан» и «ура, мы ломим, гнутся шведы»...
Но кроме «глупый пингвин робко прячет» и «невидимкою луна…», уже каждый сам находил или советовали чудные умницы библиотекарши – и «Тропою смелых» Корякина, и Богомолов с его «Моментом истины», Драгунский, Вайнеры с «Эрой милосердия»… Купер, Майн Рид, Джек Лондон…

И еще стихи помимо программы…

Появившиеся однажды в сознании чьи-то духовные озарения, - они потом всплывали в мозгу сами собой.

Иногда постоянно, иногда через годы. Обрывками или целиком…


И вот, наконец, он - Куваев.

Стоящий особняком.

И всё перевернулось.

«А ведь мне повезло в жизни – я уже видел и держал в руках розовую чайку, и мы вместе пили из алюминиевой ложки коньяк на Ятролявеем и слушали, как плачут на озерах гагары, и наши спины сгибались под тяжестью гусей. Не каждому посчастливилось замирать от ужаса в Восточно-Сибирском море, не каждый чуть не плакал от злости на тридцатом километре кочек…»


В одной из книжек однажды Тимоха увидел странный, метафизический, герб города Находки - волшебный жезл-кадуцей мудреца Гермеса с двумя обвившими его и смотрящими друг на друга в вечном недостижимом самопознании - змеюками, якоре, похожем и на египетский анх, и на крест святого Климента, - и тремя рыбами. Где две плыли в одну сторону.

А одна принципиально в другую. В сторону этого кадуцея.

Он узнал в этой рыбе себя, и после школы рванул на Дальний Восток.

В мореходку.


6.

В Находке поначалу общаться ему оказалось неожиданно очень непросто.

На него смотрели, как на наконец изловленного на Тибете снежного человека или внезапно ожившего секретного инопланетянина из Зоны 51 на южном берегу сухого солёного озера Грум-Лейк.

- Из Москвы?! Ты из Москвы?! Столицы нашей Родины? Не звезди.

Его разглядывали, как аборигены разглядывали впервые нашедших их в амазонских джунглях белокожих исследователей, и стягивали с них штаны, чтобы убедиться, что … хм… уд такого же белого цвета, как остальное тело. И смеялись этому.

С Тимохи штаны не стягивали. Но рассматривали, как какой-то сказочный заморский экспонат, внимательно и дотошно.


Между прочим, бывало и наоборот. Кинорежиссер Алексей Герман совсем маленьким оказался в годы войны в Полярном, неподалеку от Мурманска:

- Был полный шок, когда пришли американские корабли, и мы выяснили, что там негры – офицеры. Сержанты, но офицеры! И негры могут идти туда, куда не пускают наших старшин. Нас подозвали какие-то наши крупные офицеры, командиры кораблей – их мы узнавали по другой шнуровке на ботинках, на крючках – и мне было сказано: «Получишь коробку мармеладу, только пойди в уборную и посмотри: у этого сержанта-негра пипка черная?» Потому что ладони же были белые!

Посмотреть у Германа, правда, не получилось, негры его выгнали.

Там же в Полярном, кстати, был театр, которым руководил Валентин Плучек, в дальнейшем возглавивший московский театр Сатиры. С ним Тимоху еще сведет судьба.


Находкинцы недоверчиво улыбались Тимохе, и искали редких бывальцев в столице давно и недавно. Хотя бы относительно.
 Тащили всех, включая хромых, больных, убогих, бомжеватых и древне-седовласых, посетивших когда-либо Москву.

- А вот там, в Москве, на Кропоткинской, метро, памятник - скажи кому? - спрашивал, тряся головой и шепелявя из-за отсутствия зубов, тщедушный старец.
- Хрен знает, - терялся Тимоха. - Кропоткину?
- Ни хера он не из Москвы. Гонит.

Трясущегося старца уносили.

Но потихоньку привыкли.

В мореходке, которая четырехэтажной буквой «г» располагалась прямо на берегу бухты, на Находкинском проспекте, с гарпунными китобойными пушками с белыми выкрашенными гарпунами и якорями перед входом, каждое утро в столовой перед курсантами первым делом ставили бадью морской капусты. Для укрепления иммунитета и улучшения здоровья.

- А вот правда, что моряки чаек не любят? – спрашивал Тимоха командира роты, ожидая с остальными, собственно, завтрака в столовой и команды: «К приему пищи приступить!» Завтрак всегда был в семь тридцать. Ужин в шесть вечера. - Правда? Я читал.
- Правда. На первый раз отвечу, а в дальнейшем все вопросы по форме, как положено... Если корабль идет ко дну, и люди оказываются в воде, - чайки, суки, терпеливо ждут, пока те ослабнут. А потом начинают клевать... И первым делом выклевывают глаза.
- А что, им рыбы мало?
- Нет. Рыбы им хватает. Но вот такой у них деликатес… В курсе, что такое гарманж?
- Нет.
- Выяснить, и принести оттуда пачку печенья для курсанта Ивченко. У него сегодня День рождения. Сказать - я приказал. Ясно?
- Ясно.
- Вперед!..
- А когда мы в море пойдем?
- Завтра.
- Завтра!?
- Завтра. Идем в море совхоза Ильича, в Голубовку. Собирать картошку.


Но, конечно, море появилось.

И появился океан.

- Ну, поднимем шампанское за окончание, - сказал командир роты на прощальном вечере. – И, берясь за бокал, негромко, как будто сам себе, добавил: – Шампанское знает только праздники. Водка знает, что такое жизнь.


Корабли. Кораблищи. Кораблики.


Его танкер подходил к крошечному островочку посреди колышущейся бесконечной и равнодушно-отстраненной водной материи.

На островочке вдруг оказывался человек. В фуфайке и сапогах, как на памятнике Куваеву. Как он здесь очутился?

Человек не махал приветственно руками и не прыгал от радости.

Он молча принимал шланг с борта, открывал незаметный люк, и туда уходили все пятнадцать тысяч тонн танкеровой солярки.

После этого корабль отходил, а человек на островочке оставался, садился и закуривал. Над всей этой массой ушедшего в бездну топлива.

«Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою…»

Куда он потом девался оставалось неизвестным. Возможно, какая-то подводная тайная база подлодок была где-то на дне…

«Удивительно, - думал Тимоха, - мы задаем одни вопросы, а мир совсем другой, и мы ничего про него не знаем. А те, кто знает больше, и, может, даже ответы на эти вопросы - молчат».

Иногда, для разнообразия рациона, сетью вылавливали рыбу. Она вываливалась - разных цветов, форм и размеров - прямо на палубу и шевелилась в куче, раздувая жабры и дергая хвостами и плавниками. По куче лазил кок, уверенно отбирая пригодную, и выбрасывая за борт ту, которую есть нельзя.

И Тимохе казалось, что он видит, как в прошлые парусные безбашенные века кто-то в бандане и шароварах, или бескозырке и клешах, чтоб можно было закатать на палубе или быстро снять в воде, - где-то у Мадагаскара или Порт-Ройала на Ямайке, вытаскивал невиданную диковинную рыбину, жарил-тушил на свином жире, в черном закопченном казане, прямо на палубе, тут же травился, и умирал в страшных судорогах и мучениях, а кто-то другой это как-то запоминал, записывал и описывал… И так постепенно столетиями по крупицам собиралось то, что зубрил теперь во время обучения кок…

По прибытии в порт все вприпрыжку, перескакивая друг через друга, чтоб успеть не попасться на глаза старпому, который всегда может припрячь, - неслись на берег. Оставшиеся на вахте уныло смотрели им вслед.

В порту их ждали веселые хмельные подружки, ненасытные в любви и безоглядные в жизни.

Правда, сначала у Тимохи не слишком заладилось.

- В моей жизни только два стоящих мужика и было, - как-то задумчиво вздохнула одна из местных шебутных Афродит, вылезая утром из постели.
- А второй кто? - недовольно пробурчал Тимоха.
- Да ты и первого не знаешь…

Но потом он быстро разобрался что к чему и стал нарасхват.

И опять «отдать швартовы». И опять порт. Уже другой…


Он чувствовал мощь океана, его какую-то необъяснимую разумность, что ли… Иногда жестокую. Иногда неожиданную.


Однажды при совершенном штиле и покое, непонятная одинокая волна вдруг слизнула и унесла едущий по побережью зил с кунгом и двумя десятками рабочих-буровиков.

Другой дороги там не было. Чтоб добраться до места ждали хорошей погоды, и вот как раз она и была.

Зил неспешно колесил по безмятежному красноватому песку в нескольких метрах от воды. За песком круто вверх уходил каменный, покрытый редкими травами склон. Вверху то влезали, то вылезали из гнезд, галдели, кружились фиолетово-зеленоголовые бакланы, с багровыми полосками под глазами, и белопузые черноспинные кайры.

Тимоха курил перед вахтой и смотрел на побережье. Танкер стоял на якоре в нескольких сотнях метров от берега.

И вдруг корабль чуть качнуло. Легко, несильно. И, казалось бы, совсем небольшая волна легко плеснула на берег и просто утащила этот зил с собой.
 
Он сопротивлялся, он рычал и упирался изо всех сил. Но медленно и верно его тащило в бездну. Люди начали выпрыгивать, надеясь выгрести…

Их долго искали потом. И с баркасов танкера, и с подошедших рыбачьих траулеров и каботажников. Нашли только два тела…


Время от времени, вдруг дикое, нелепое и повальное помешательство накрывало моряков, словно экзотический тропический тайфун.

Например, однажды появился, и не знаю, исчез ли потом удивительный и обескураживающий ответ затейливой античной кинодесме.

Нет, никто не завязывал себе шнурком оттянутую крайнюю плоть, как греки, и не отрезал ее вовсе, как финикийцы, египтяне и перенявшие это от них евреи.
Мужчины. Женщинам же обрезаться не надо, ибо они, как утверждает Талмуд, «и так обрезаны естественным образом»…

Стало модным вставлять в головку члена шарик от подшипника. Что производило на портовых девиц сильное впечатление. Ну, и, вроде, обещало «неизъяснимы наслажденья»…

Орган просто клался на стол, искателю изысканных ощущений давали выпить стакан водки, приставляли отвертку и наносили удар молотком. Секундное дело… Но требующее умения…
В кровящую выемку вставлялся шарик. Некоторые вставляли сразу по три и даже четыре с разных сторон… Сверху рану тоже поливали водкой или марганцовкой и бинтовали… Заживало всё довольно долго…

Делал ли себе это Тимоха, осталось неизвестным...


Но, кстати, Диогеновский "аргумент" применил однажды в диалоге Петр Алейников, любимейший советский артист.

Где-то перед войной снимался фильм "Случай в вулкане". И сценарий был бездарный и режиссер никакой.

Экспедиция спускалась в жерло вулкана, начиналось извержение, их спасали...

"Извержение вулкана снимаем на Ай - Петри. Делается огромное железное корыто, в которое нас сажают, а ниже, на обрыве, - другое корыто, с нафталином.
Нафталин зажигается, он летит хлопьями, величиной с лопух. Идет жуткий дым, а нас опускают в первом корыте. Мы, естественно, в каких-то комбинезонах, специальных головных уборах, на нас всякие приборы для исследования. Когда нас опускают, мы еще терпим, хотя еле дышим. А нафталин горит все сильнее, он делается жирным, как масло, падает и размазывается по рукам, лицу, телу. Нас поднимают, мы выходим обалдевшие, задохнувшиеся и играем сцену - важный разговор...
...У нас была сцена, которую мы репетировали в номере у Шнейдера (режиссера). Я уходила в ванную, должна была там прятаться и на какой-то реплике выскакивать и продолжать диалог.
Шнейдер сидел за столом, Алейников репетировал, а я сижу в ванной, жду реплику. Вдруг слышу крики, выскакиваю и вижу такую картину: сидит возмущенный Шнейдер, а Петя Алейников расстегнул брюки и положил на стол свои «причиндалы». Я ахнула, а Петя кричит: "Вы не режиссер, вы вот кто!" - вспоминала актриса Лидия Смирнова.
 


Так прошло несколько лет. Всё было хорошо и даже увлекательно. Но тут однажды после очередного возвращения, в порту, его встретила не хмельная подружка, а трезвая строгая повестка.

«Морской романтизм, Тимоха», - говорилось в ней, - «это, конечно, чудно. Но можно его вполне совместить с чем-то более полезным для страны, и даже обязательным. А именно с почетной военно-морской службой на флоте».

Тут неверным было акцентирование «обязательности» и «полезности». С такими, как Тимоха надо не так.

Надо было что-то про флибустьеров, Черную Бороду - «…Физиономию капитана Эдварда Тича сплошь покрывала густая растительность, сразу приковывавшая взгляды. На Америку эта борода наводила ужас… Цвета она была черного, и хозяин довел ее до таких чудовищных размеров, что казалось, будто волосы растут прямо из глаз. Тич имел обыкновение заплетать ее в маленькие, перевитые ленточками косички и закидывать их за уши. Во время сражения он вешал на каждое плечо широкую перевязь с тремя парами пистолетов в кобурах и втыкал под шляпу запальные фитили, так что они свисали, едва не касаясь щек. Его глаза от природы были лютыми и дикими. Невозможно представить себе фигуру более жуткую, нежели этот одержимый бесом человек, сравнимый разве что с фурией из ада…»

Это век XVIII. Век Моцарта, Ньютона, Гершеля, Лапласа… Свифт, Дефо, Вольтер, Гете...

Науськивание англичанами алчных пиратов, а потом беспощадная борьба с ними же.
 
XVI век… Тициан, Микеланджело, Рафаэль, Коперник, Бруно, Кеплер, Монтень, Сервантес… Шекспир, Марло…

Но и знаменитый безжалостный Дрейк... Елизавета I самолично поднявшись на борт его «Золотой Лани», произвела капитана-разбойника-открывателя земель и проливов в рыцари после очередного грабежа и разгрома его флотилией испанского галеона «Богоматерь Непорочного Зачатия», перевозившего золотые и серебряные слитки из перуанских рудников Кальяо в Панаму…

Тут же и виселицы по побережьям, где постоянно кто-то болтался за «веселого Роджера».

«Мастер морей», Рассел Кроу… «Врагу не сдается наш гордый Варяг»… Русские офицеры-моряки, открывающие новые земли… Лазарев, Беллинсгаузен…

Вот про это надо было говорить Тимохе. И он, несомненно, сам бы двинул на военный корабль.

А «полезность»…  Да еще три года…


Слово великая вещь. Нет ничего на свете сильнее слова.

Правильно выбранные и расставленные слова сносят в пыль целые государства и империи, изничтожают вековые династии. Оружие… Что оружие?.. Никакое, самое мощное и разрушительное оружие не сравнится с нехитрой, казалось бы, и беспомощной физически комбинацией простых звуков.

Никогда не справится с вызванными ими, этими звуками, - меняющими сознание и направляющими принятие решений образами …

«Побасенки!.. А вон протекли века, города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось всё, что было, а побасенки живут и повторяются поныне».

Гоголь тут о живучести, казалось бы, эфемерных слов. В фильме «Весна» их читает Черкасов Николаям Васильевичам. В те годы как раз шла полемика – где ставить ударение. Что в фильме и отразилось. По мне - лучше, как было раньше, на втором слоге…

«Я знаю силу слов, я знаю слов набат.
Они не те, которым рукоплещут ложи.
От слов таких срываются гроба
шагать четверкою своих дубовых ножек…»

Это он, Маяковский о внутренней, чудовищной, вечной и неистощимой ядерной энергии слова.

Я несколько про другое.

Вот оружие… Некоторое количество правильных слов, и оно уже развернуто в противоположную сторону... Убежденно и совершенно искренне развернуто. С готовностью стоять до конца…

А если еще объявить, что автор каких-то упорядоченных слов кто-то свыше, или сам Бог… Ну, тогда это канон и оправдание многого на тысячелетия.


Бог, возможно, и может что-то сказать, что отражено во многих знаковых текстах.

Но вот может ли кто-то это адекватно и верно понять, и зафиксировать?

Бог всегда проявляется через что-то. Или кого-то.

А человек, как бы ни раздувал щеки, ограничен в возможностях осмысления.
И может, например, только  п о л ь з о в а т ь с я  понятиями «бесконечность», «вечность» и подобными, - как некими категориями-символами для конструирования понятийных систем. Но  п р о п у с т и т ь  эти понятия через себя, через свое сознание он не в силах...

Даже Христос, человек вместивший в себе максимально Божественное, Бог в этом смысле, и потому неотделимая часть Троицы, даже Он формулировал многое «услышанное» настолько туманно, что бесчисленные толкования идут до сих пор. Не говоря о том, что Царство Божие, по его словам, должно было наступить уже при жизни его первых учеников и последователей…

Плоть есть плоть. И ограничена в возможности восприятия и передачи иных видов материи, информации, энергии... Как, скажем, радиоволн...


"...Хотя мы и разумели Христа телесно, но отныне к тому не разумеем".
 
"Потому отныне мы никого не знаем по плоти; если же и знали Христа по плоти, то ныне уже не знаем". Так у ап. Павла.

"...А духовно существо Христа невообразимо, и нам отнюдь недоведомо. Как бы не вообразили – всецело и всеконечно погрешим; вместо истины будем держать ложное..."


Бог говорит через своих пророков.

Настоящих.

Через поэтов.

Настоящих.

Которые есть пророки по своей сути. О чем бы ни писали. О душе или теле.

Через композиторов и художников.

Настоящих.


С конца девятнадцатого века и через режиссеров.

Их, правда, в этом смысле немного. Единицы.

У нас – Немирович, Вахтангов, Лобанов, Товстоногов, отчасти Додин.


Но все они - поэты, композиторы, режиссеры - всегда говорят образно, у них нет и не может быть однозначно понятной толковательности.


Это единственный путь как-то выразить Божественное…


Слово может окрылить и мотивировать.

Может придавить, опустошить и демотивировать.


Тот же Герман вспоминал про свои детские военные годы:
«Однажды в Полярный Исидор Шток привез пьесу про подводников, которую должны были показать подводникам. Те встали во время представления – все, до одного человека – и ушли. Папа поймал кого-то из подводников и сказал: «Как же так, зачем вы оскорбили артистов?» Тот ответил: «Юра, е… твою мать! Я лежал на дне, задыхался, меня бомбили, я Господа Бога молил, чтобы еще раз свет увидеть! Пришел в театр с девушкой культурно отдохнуть – а мне этот х…й показывает, как я лежу на дне, как меня бомбят, да еще я что-то не то говорю! Дармоед, б…дь! Скажи ему, чтобы один раз со мной сплавал, а потом мы все в театр придем…»


В общем, служить Тимоха был не против, как потом и было, но не на флоте. Не хотел превращать мечту в оброк и повинность. 

Его попытки объяснить себе мир снова оказались не слишком удачны.

Он вздохнул, уволился, и вернулся в Москву.


7.
 
- Стругацкие сформулировали неверно, - заявил самому себе Тимоха, стоя у пламенно-сумрачного шестиметрового бронзового Маяковского на площади его же имени.

На Тимоху обернулись прогуливающиеся рядом, но он не обращал внимания.

Диогена людской суд не занимал.

Памятник здесь поставить посоветовал Сталин.

Проезжал по Тверской, тогда улице Горького, мимо, еще до войны:

- Как так? Площадь Маяковского есть. А памятника такому хорошему нашему поэту на ней нет... Советую, поставить здесь памятник.

Совет был услышан.

Уже после войны и смерти Сталина, долго выбирали место, перетаскивая деревянный, в полную величину, макет монумента с места на место.

И поставили.

Поэт с гранитного пьедестала тревожно смотрел в сторону дома знаменитого художника Перова, где тот создал свою не менее знаменитую «Тройку». 

Во взгляде можно было прочитать – Вот, что, братцы, получилось… Такая жизнь…

Между поэтом и мастерской художника символически пролегла улица Горького, когда-то Тверская, дорога на Тверь, Новгород,  Питер… Некогда главная дорога страны.

 А по правую руку поэта – ныне концертный зал, где, говорят, по первоначальной задумке, тоже в 30-е, но раньше, до мудрого совета вождя, он, поэт, должен был находиться прямо на крыше.

Тогда в этом здании был театр Мейерхольда, ГОСТИМ. Его тогда же начали перестраивать, идея двух сцен восьмеркой, одна за другой, и амфитеатр – была  замечательна, талантлива, неожиданна. И продолжала древние традиции  античного театра как противопоставление всё заполонившей и унифицировавшей итальянской сцене-коробке. Театра с такой сценой у нас нет до сих пор.

Двадцать лет назад, на фестивале в Канаде, я слушал очень взволнованное и какое-то безысходное выступление английского знаменитого сценографа, много лет проработавшего с Питером Бруком. Он как раз про это и говорил. Надо менять, давно надо менять, давно-давно уже надо было менять и отходить от закостенелой набрыдшей  схемы…

Мейерхольд начал делать это за сто лет до того…

Он дружил с поэтом, насколько он вообще мог дружить, ставил его пьесы, и ценил очень высоко. Самоубийство Маяковского воспринял как личную трагедию. А потому на крыше реконструированного театра хотел поставить памятник…

Была еще идея поставить красноармейца…
 
Сохранились эскизы Щусева со сценой из «Мистерии-буфф», и Маяковский мог быть представлен уже так, в виде одного из персонажей своих произведений…

На площади же модный пиджак поэта был распахнут, как и заурядная простая фуфайка на памятнике Куваеву.

И нет теперь для них обоих разницы между фуфайкой и пиджаком…


В руке Маяковский держал записную книжку, как когда-то на поэтических вечерах в политехе, с чем-то недопрочитанном, что по каким-то причинам еще публике не прочитал.

До сих пор.


Мейерхольда арестовали, перестройку театра остановили, памятник на крыше делать не стали. Позже это стало концертным залом Чайковского. Но архитектура сцены и зала почти остались теми, мейерхольдовскими…


На гранитном пьедестале были высечены слова из поэмы, которая называлась словом «Хорошо»…

Про «весну человечества», которая есть наше Отечество в 1927 г.
 
Так он видел. Так чувствовал. Так понимал. Искренне. Честно. Безоглядно.

«Я с теми,
кто вышел
строить
и месть
в сплошной
лихорадке
буден.
Отечество
славлю,
которое есть,
но трижды -
которое будет».


Но оказалось - всё сложнее… Какое Отечество «будет» он не увидел. Но, наверное, увидел, куда всё движется… И жить ему оставалось тринадцать лет…

Возможно, обо всём этом, вместе с «Тройкой», Тверской, Сталиным и Мейерхольдом - бронзовый поэт ныне беспрестанно и напряженно размышлял.


- Нет, неправильно они сказали, - продолжил Тимоха. - «Понедельник начинается в субботу». Правильно наоборот. «Суббота начинается в понедельник».

На него опять обернулись.

Он опять не обратил внимания.


Тимоха решил приобщиться к искусству.

На Садовом, перед ним, расположились в ряд уже упоминаемый Зал Чайковского, театр «Сатиры», который ныне возглавлял тот самый Плучек, и театр «Моссовета». Просто. Без «тот самый».

Именно, кстати, в бывшем здании театра «Сатиры», ранее Мюзик-холла, известный булгаковский персонаж чуть поразмышлял, и дал краткую емкую характеристику москвичам:

« - Иностранный артист выражает свое восхищение Москвой, выросшей в техническом отношении, а также и москвичами, - тут Бенгальский дважды улыбнулся, сперва партеру, а потом галерее.
Воланд, Фагот и кот повернули головы в сторону конферансье.
- Разве я выразил восхищение? – спросил маг у Фагота.
- Никак нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали, – ответил тот.
- Так что же говорит этот человек?
- А он попросту соврал! - звучно, на весь театр сообщил
клетчатый помошник и, обратясь к Бенгальскому, прибавил:
- Поздравляю вас, гражданин, соврамши!
С галерки плеснуло смешком, а Бенгальский вздрогнул
и выпучил глаза.
- Но меня, конечно, не столько интересуют автобусы, телефоны и прочая…
- Аппаратура! – подсказал клетчатый.
- Совершенно верно, благодарю, – медленно говорил маг тяжелым басом, - сколько гораздо более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренне?
- Да, это важнейший вопрос, сударь…»

- Привет! Как жизнь?
- Зачем спрашиваешь, в одной стране живем...

« - Как прикажете, мессир? – спросил Фагот.
- Ну что же, - задумчиво отозвался тот, - они - люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны… ну, что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их… - и громко приказал: - Наденьте голову.


До Мюзик-холла, Варьете в романе, там был Цирк братьев Никитских, от него до сих пор сохранился только купол, который виден над театром.

Именно туда, к Никитским, посылает Михаил Афанасьевич другого своего персонажа.

« - Доктор, прошу вас, съездите с ним в цирк. Только, ради бога, посмотрите в программе - котов нету?
- И как такую сволочь в цирк пускают, - хмуро заметил Шариков, покачивая головой.
- Ну, мало ли кого туда допускают, - двусмысленно отозвался Филипп Филиппович, - что там у них?
- У Cаламонского, - стал вычитывать Борменталь, - четыре какие-то... Юссемс и человек мертвой точки.
- Что за юссемс? - Подозрительно осведомился Филипп Филиппович.
- Бог их знает. Впервые это слово встречаю.
- Ну, тогда лучше смотрите у Никитиных. Необходимо, чтобы было все ясно.
- У Никитиных ... У Никитиных... Гм... Слоны и предел человеческой ловкости.
- Так-с. Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков? - недоверчиво спросил Филипп Филиппович.
Тот обиделся.
- Что же, я не понимаю, что ли. Кот - другое дело. Слоны - животные полезные, - ответил Шариков.
- Ну-с и отлично. Раз полезные, поезжайте и поглядите на них. Ивана Арнольдовича слушаться надо. И ни в какие разговоры там не пускаться в буфете! Иван Арнольдович, покорнейше прошу пива Шарикову не предлагать».

Ну, и Моссовет. Любимая Раневская, чудный Плятт, одна из самых женственных и сексуальных советских актрис этих лет Терехова, миледи из «мушкетеров», мать из «Зеркала»… Именно ее выбрало не так давно большинство российских женщин как идеал возможного киновоплощения булгаковской Маргариты…


- Эники. Беники. Ели. Мы. Вареники, - посчитал Тимоха, указывая каждый раз на одно из зданий. Выпала «Сатира». И он отправился туда, в отдел кадров.

Оттуда его немедленно выгнали, даже не дослушав. Там таких Диогенов своих хватает, особенно в постановочной части. А уж желающих устроиться добывать и загонять дефицитные билеты, равно и таскать бесплатно своих друзей и случайных подружек было вообще хоть отбавляй…

Выходя, он с досады довольно крепко саданул ногой по колесу стоявшего у служебного хода мерседеса.

- О! А чего это ты так сурово к немецкому автопрому? – услышал Тимоха тут же веселый и насмешливый голос. У урны курил Андрей Миронов, и мерседес оказался его. – Вот, бросил, - продолжил он, покачав рукой с сигаретой и выдыхая дым из ноздрей. - Потом опять… Начал… Потом снова бросил… Потом опять начал… Щас докурю, и снова брошу… Ну, чего это ты тут распинался?
- Да вот, - сказал Тимоха, - хотел монтировщиком устроиться. На хер послали…
- Да? А ну пошли.

Так Тимоха оказался в театре «Сатиры». Правильнее, наверное, его было звать театром комедии или юмора, поскольку, собственно, сатиры там было не сказать, что бы сильно много. А вот юмора хватало. Но театр так назывался с самого своего создания в другом месте еще в 20-х, тогда он был именно сатирический.


Было действительно весело.

Весь, некогда любимый, кабачок «13 стульев». Пан Профессор, пан Вотруба, особо забавный пан Гималайский…

Плучек, между прочим, был родственником знаменитого английского режиссёра Питера Брука. Что многих московских театралов повергало в шок и изумление.
 
«Что!? Плучек!? Вот это наш Плучек?! Родственник великого Брука? Да не может этого быть!!»

Может. «Вся контрабанда делается в Одессе. На Малой Арнаутской…»

Голливуд во многом тоже оттуда.

Впрочем, Плучек родился в Москве. А Брук в Лондоне. Их общие предки в Двинске…


- Андрюша Миронов хочет быть моим начальником, - слышался из гримерки рыкающий голос Волка-Папанова. Тогда как раз шли слухи о назначении Миронова главным режиссером вместо стареющего Плучека. - Х…й ему в рот!

Ширвиндт с Державиным шутили и подкалывали друг друга беспрерывно. Везде. В лифте, в коридоре, в буфете. Правда, иногда сердито.

На одной из репетиций что-то не получалось у Владимира КОзела. Был такой замечательный актер. Блистательно сыгравший, например, начальника контрразведки Щукина в "Адъютанте его превосходительства".

Тут время шло, но как-то сцена буксовала. Уже вот, пора начинать следующую репетицию, а нет.

В зале Ширвиндт то и дело поглядывал на часы. Он как раз и был занят в следующей репетиции, и если она сильно сдвинется, - рисковал не успеть на съемку. А конца совсем не предвиделось.

- Козел, давайте туда! - кричал Плучек. – Давайте сюда! Давайте отсюда! Давайте оттуда! Козел попробуйте так, Козел попробуйте эдак…

Ширвиндт сердито сопел-сопел, и наконец раздраженно пробурчал:

- Да это не кОзел... Это мУ…ак!..


Через некоторое время Тимоха перебрался с площади Маяковского на Суворовскую площадь, в театр Советской Армии.

Там было не так юморно. Но интересно.

Сверху театр, архитектурный шедевр Алабяна и Симбирцева в стиле сталинского ампира на некогда «площади Коммуны», был в форме пятиконечной звезды или знака ГТО.

С гигантской сценой-коробкой, в которою, при ее высоте в 34 метра, легко бы вошел большой одиннадцатиэтажный дом… С отделкой внутри из натурального камня и дерева…
 
Эскизы театра и декора отбирал и правил лично Ворошилов.

«Невольно поднимаешь глаза кверху, чтобы увидеть авиацию. Над головами зрителей, в просторах ясного, голубого неба, реют гордые сталинские соколы. Эта великолепная художественная роспись потолка дает ощущение свободы, раздолья. Важнейшие художественные работы — роспись потолка большого зрительного зала и фойе — выполнены профессорами живописи Л. А. Бруни и В. Л. Фаворским».

При планировании предполагались массовые батальные сцены в духе античных театрализованных мистерий и действ с участием разного рода техники вплоть до танков.   Для чего был построен специальный отдельный въезд на сцену.
Танк, по слухам, пробовали использовать только раз, но он, хоть и был «легкий», но сцену проломил, и от танков отказались. А всякие грузовики, мотоциклы и кавалерия использовались многократно.

Зрительный зал вмещает не так много зрителей по соотношению со сценой, около полторы тысячи.

Обычно бывает, и правильно, наоборот. В оперных театрах, например, или когда-то в античных. Небольшая или не очень большая сцена, и зал на 3-5 тыс. человек.

Или более-менее пропорционально, если речь о драматическом театре.

Оптимальным для драматического театра я считаю зал на не более чем триста человек, и использование микрофонов только в специальных художественных целях, а не для усиления голоса.

На крыше театра Армии должен был стоять красноармеец в виде памятника в буденовке, с винтовкой в руках, или в левой винтовка, а в поднятой правой -  звезда из самоцветов.

А на лучах здания – скульптурные группы родов войск.

Из-за начала войны всё это сделано не было.

«Сцена театра приспособлена для самых разнообразных спектаклей и постановок. Её ширина достигает почти 40 метров, а глубина, считая от портала, равна 30 метрам. Но это лишь основная сценическая площадь. Позади нее расположена обширная задняя сцена (арьерсцена), которая тоже может быть использована для театрального действия. Если к этому добавить еще и переднюю часть сцены (просценум), выходящую за границы портала, тo общая глубина всей сцены составит 62 метра. По площади она значительно превосходит зрительный зал. На ней можно развернуть массовое действие с участием более тысячи человек. Здесь можно показать в грандиозных масштабах взятие Зимнего дворца, штурм Перекопа. На такой сцене может «действовать» батальон пехоты, кавалерия, танки. В театре имеется специальный танковый въезд, по которому эти грозные боевые машины будут попадать на сцену».

Алабян был женат на одной из самых обаятельных актрис советского кино - Людмиле Целиковской, пока ее не увел от него красавец Юрий Любимов, тогда еще  только артист. Потом, правда, он ее бросил.

Целиковской зло завидовали многие другие актрисы, коих внимание таких выдающихся деятелей обошло мимо.

«Давно не называли бл…дью, теряю форму», - иногда не очень весело шутила она…


Станция метро на площади Суворова, как и должно, и как у нас часто и бывает, конечно же, называется, - «Достоевская»…  Писатель родился тут неподалеку, в больнице, где служил его отец.

А еще рядом, в Екатерининском парке у Центрального Дома офицеров, расположившегося в здании бывшего Екатерининского института благородных девиц, не так давно открыли один из самых душевных московских памятников.

Памятник офицерским женам. 

К нему иногда подходят пожилые седовласые люди, и молча кланяются…

Молодая женщина в накинутом на плечи парадном кителе мужа, на погонах четыре звездочки - уже не лейтенант, но еще не майор, на ступеньках крыльца гарнизонного домика ждет-встречает мужа…

Кошка рядом…  Наверное, какой-то праздник… Он вернется со службы, помоется, под душем или над тазом, наденет заботливо отглаженный китель… Куда-то пойдут… Может, парад… Может, концерт…


Когда-то я писал музыку для спектакля в этом театре.

И бродил по лабиринтам его коридоров, между бесчисленными помещениями, которые знают до конца, как говорят, даже не все сотрудники театра…

За боковыми ложами зрительного зала - большие банкетные комнаты, где ставились столы с яствами и винами-водками, - и параллельно действу шло застолье. Закусив и выпив, гости периодически выходили в ложу, смотрели концерт или спектакль, и возвращались обратно…


Огромная сцена требовала и соответственных масштабных декораций. Самым ненавидимым монтировщиками, был один спектакль про войну зимой.

Беспечный вдохновенный художник набросал легкой рукой бесконечные заснеженные холмы и холмики, покрывающие всю площадку.

Изготовлены они были из поролона. И, конечно, тщательнейше пронумерованы. Иначе ни расположить как надо их на площадке, ни упаковать потом в кофры не было бы никакой возможности.

Так пронумерованы пенопластовые льдины в «Александре Невском». Иначе бы их не сложить после съемки первого дубля. И эти цифры иногда довольно отчетливо видны…

Здесь же, из-за масштаба, что разложение холмов, что их упаковка становились сущим адом. Особенно второе.

Все, кто был, вместе с теми, кто вдруг проходил мимо и был схвачен на подмогу, человек двадцать, пихали, как могли, эти проклятые холмы в здоровущие кофры согласно разметке и нумерации.

Холмы не лезли, крышка не закрывалась.

Все дружно наваливались бурлаками под общую команду: «И ра-а-з… И два-а… И еще!.. Да-вай!... И ра-а-з!..»

Когда наконец крышку дожимали до возможности застегнуть крепление, все просто валились на пол, и тяжело дышали несколько минут, размазывая пот по лицу…

Потом опять команда: «Встали!.. Давай следующий… Встали… И ра-а-а-з!..»


В другом спектакле нужно было поднимать большую панель-«фасад». Прицепить ее к штанкетам, и поднять таким образом почему-то было невозможно. Может быть, из-за большого веса, следствия размеров. Каких-то специальных лебедок на колосниках тогда в театре не было или они бы нарушили технику безопасности. Или по каким-то еще причинам.

Панель, лежащую на сцене, начинали поднимать, перехватывали, подставляли рейки, перехватывали, подставляли более длинные рейки и так далее. Наконец, панель была поднята. Ее нужно было закрепить откосами и загрузить. Но ее шатало, и она ходила ходуном, раскачиваясь, как огромный парус и рискуя завалиться в зрительный зал.

Несколько человек из последних сил держали ее длинными алюминиевыми трубами, другие судорожно крепили откосы… «Держи!» «Держу!» «Справа держи, ушла!..» «Держу!»…

После установки все тоже валились на пол…


Но вот снова пришла повестка.

- Давай мы тебя в театр проходить службу возьмем. – сказал завпост.

Театр, ко всему, было место, где служили срочную многие московские артисты. Синекура, своего рода. Они, конечно, там чистили-драили и прочее. Но ночевать ездили домой… Такая вот «армия»…

Помню, как мне жаловался один актер, игравшей в моем спектакле и одновременно проходивший службу в театре Армии. Как ему, бедолаге, тяжело, после тяжкого трудового дня, выходить в роли на сцену…

Я слушал изумленно.
 
Моя служба не была самой суровой службой. Бывало и потяжелее у ребят. И дедовщины особой не было, как бывало в те времена. К тому же, я, помимо боевой специальности, еще дудел в военном оркестре, и постепенно всё больше времени проводил в местном воинском клубе.

Но это была служба. У меня, скрипача, сразу же прогнили все пальцы на руках - из-за смены климата любая царапина начинала гноиться…

Бесконечные ночные тревоги, поначалу стертые и хлюпающие кровью ноги - до позиций дивизиона надо было бежать пять километров, иногда в противогазе… Из моего призыва один не выдержал, сбежал с карабином. При задержании начал отстреливаться, его застрелили. Другой повесился. Не знаю почему. В армии многое воспринимается острее. Может, просто получил письмо от любимой. Мол, горжусь тобой, ты настоящий мужчина, защитник, но извини, выхожу замуж… Третьего, в автовзводе, покалечило упавшее на него колесо камаза, - нелепость, дурь, раздолбайство…

Адские наряды на кухню, когда все старослужащие тут-же открыто сваливали вслед за уходящим прапорщиком, старшим наряда, который должен был там быть, по идее, всё время, и оставалось всего человек семь-восемь, чтобы всё вычистить, перемыть, начистить и натаскать на большую воинскую часть, по количеству людей в несколько тысяч - дивизию…

Но у многих служба была многократно труднее, и кто-то в это время воевал в Афганистане...

И слышать эти девичьи жалобы человека не видевшего вообще ничего было странно…

- Так как?  - спросил завпост.
- Не, спасибо, я еще Сибирь не видел, - ответил Тимоха.
- А-а… Ну, посмотришь, - усмехнулся завпост.

Как часто его потом Тимоха вспоминал…


8.

В сибирской воинской части Тимоха сразу почуял братьев по разуму. По такой же, как у него непреодолимой тяге к философии.

Прапорщик Нечипорук обычно долго ходил перед строем на плацу взад-вперед, и смотрел в асфальт.

Думал.

Тимоха несомненно зачислил бы его в перипатетики, к Аристотелю и Теофрасту - они тоже размышляли только прохаживаясь. Правда не на плацу, а  под галереями ликея,  на восточных окраинах Афин и  неподалеку от храма Аполлона Ликейского.

Но тогда он не знал ничего ни про ликей, ни про Теофраста.


- Ну, товарищи солдаты-раздолбаи-акробаты… - говорил  Нечипорук. - Нужно два человека для… Нет. Не скажу для чего… Все полезете… Сделаем так… Образование? Ты, – он ткнул пальцем в грудь одного из стоявших.
- Десять классов.
- Не подходишь. Ошибок понаделаешь…Ты.
- Восемь классов.
- Нет. Ты.
- МГУ.
- Чего мычишь? Писать-то умеешь?.. Ты.
- Бурса. ПТУ.
- Это лучше. Шаг вперед.

Бурсами в советские времена на Украине называли полусельские профтехучилища для комбайнеров, трактористов и механизаторов. 

Нужно было, как выяснилось, пару человек для оформления ленинской комнаты, обязательного атрибута каждой воинской части. Опросив остальных еще и найдя одного, учившегося когда-то в детстве в кружке рисования, он отправил их к замполиту.

Тимоха не подошел, на его «мореходка», Нечипорук справедливо заявил:

- А на х… тут нам море? Тут лес, … . Тайга, …, …, … .   

Один из новобранцев, как оказалось, окончил духовную семинарию. Но не женился, как обычно сразу делают будущие батюшки, ибо без жены батюшка быть не может ни в коем случае, - а захотел именно сначала послужить солдатом в армии. Совершенно искренне и по зову сердца.

О нем Нечипорук тоже сказал несколько слов.

- Товарищи солдаты-раздолбаи-акробаты!.. … Вот тут у нас боец пришел, …, он закончил или окончил, что один х… , духовную семинарию, …, … . О! Если у вас будут какие-то вопросы или непонятности по религиозной, …, или там духовной, …, …, теме, пожалуйста, обращайтесь к нему, … .

Но оформлять ленинскую комнату он его тоже не отправил.

У меня при первом построении старший прапорщик Аникин сразу же объявил:

- Я с солдатом обращаюсь вежливо. Очень вежливо. На три «вы». Вы…бу, высушу, и еще раз вы…бу!

- Итак. Теперь. Кто хочет в увольнение?
- Чо, прямо сейчас? – неуверенно и удивленно спросил кто-то из заднего ряда.
- Прямо сейчас. Погулять. Пива нет, конечно. Ну, там, лимонадику. На девушек глянуть…
- Мы все хотим, - загалдел строй.
- Вот и отлично. Вон турник. Кто провисит одну минуту, сразу получает увольнение.
- Просто провисит?
- Просто провисит. Без всяких там подъемов переворотом и выходом на две руки.

Ринулись все.

Минуту провисеть не смог ни один. Это была уловка. И только кажется, что это просто.

- Так я и думал. Тогда напра-во!  Бего-ом марш!

И взвод отправился на пятикилометровый марш-бросок по пересечённой местности.


Чего-чего, а философии как таковой, и философов всех возможных школ, а уж абстрактных мыслителей тем более, - в армии оказалось пруд-пруди. И Тимоха сразу это понял.

От Нечипорука не отставали и представители других философских направлений.

- Запомните. Атомная бомба всегда взрывается в эпицентре, - диктовал офицер химзащиты на занятии.

С этим трудно было поспорить. Тимоха и не спорил...

- Вот идёте вы в чистом поле, и вдруг из-за угла выезжает танк. Ваши действия? - спрашивал старшина перед полосой препятствий. Тимоха пожимал плечами...

- Эй, вы трое, идите все четверо сюда! - кричал ротный.
Никаноркин не двигался...
- Рядовой Никаноркин, вам особое приглашение?
- А я пятый, товарищ капитан.
- Хоть десятый. Бегом разгружать вон камаз пришел с углем.

- Рядовой Никаноркин, во сколько сказано было прийти? - неожиданно появлялся Нечипорук.
- В семь часов.
- А сейчас сколько?
- Шесть часов, семьдесят три минуты, товарищ прапорщик.
- Точно… Э-э, б… Юморим?.. Карцев и Ильченко, да?.. Я тебе потом поюморю. Ты у меня, Никаноркин, дембельнешься последним. Будет тебе тогда и Аркадий Райкин, и Эдита Пьеха, и весь Театр кукол Сергея Образцова…
- Товарищ прапорщик, можно спросить? - попытался отвлечь Нечипорука приятель Тимохи, Колян.
- Можно Машку за ляжку...
- Разрешите?
- Спрашивай.
-  Товарищ прапорщик, а что тяжелее - килограмм железа или килограмм ваты?
- Тупой вопрос. Конечно, килограмм железа.
- А вот и неправильно. Одинаково...
- А вот я сейчас тебе дам по голове сначала килограммом ваты, а потом килограммом железа, а потом посмотрим...

Как и Тимоха, местные Диогены могли понятно и доходчиво объяснить любой вопрос.

- Товарищ майор, - спрашивал Тимоха у лысеющего замполита на политзанятиях в той самой ленинской комнате, - а известно ли науке, почему люди лысеют?
- Причина установлена совершенно точно, рядовой Никаноркин, - отвечал замполит. - Люди лысеют потому, что у них выпадают волосы и больше не растут.

Парадоксально-философского в армии хватает. В моей части, к примеру, служил майор Купцов. У него, когда он дежурил по части, это на сутки, было совершенно идиотское развлечение. Он брал черенок от лопаты, заходил в какую-нибудь случайную казарму часа в четыре утра, и начинал довольно крепко тыкать этим черенком спящих в бока:

- Приготовиться к подъему! Приготовиться к подъему!

Его почему-то это очень веселило.

Были случаи - прямо основа хорошей комедии. И специально такого никогда не придумаешь. Такое невозможно.

Например, у начальника политотдела, полковника Кузякина была собака. Мелкая, довольно злобная, вечно с оскалом, и тонким мерзким рыком. Которую солдаты, понятно, называли Кузькой, а жену полковника - Кузькина мать.

Однажды эта Кузька съела его партбилет.

Сейчас совершенно невозможно представить, что это было такое в те времена. Потеря партбилета для коммуниста. Катастрофа. Тягчайший, не имеющий оправдания проступок, с тяжкими дисциплинарными последствиями. И по партийной линии, и по служебной.

Даже если наводнение, землетрясение, бой, ранение. Партбилет это святое.

А тут потеря таким диким способом… У начальника политотдела части.

Не то что она съела партбилет совсем. Может, чехол был кожаный, может, просто не понравился, лежал у зеркала на столике в прихожей… Она его погрызла и пожевала. От души пожевала… Основательно… Оставив сквозные следы клыков… И всё расплылось и размазалось к тому же от ее собачьих слюней.

И скрывать это долго было невозможно - надо же платить взносы, и соответственно, ставить штампы об уплате.

Откуда я это знаю? Я видел этот съеденный партбилет сам.

Начальник политотдела принес его в клуб, где ленинской комнатой, ее оформлением и постоянным обновлением занимались два солдата - студенты полиграфического института. Рисовали они действительно здорово, и здорово знали всякие полиграфические штуки. Например, как сделать бумагу под мрамор, что не отличишь. Этой бумагой оклеивались фанерные тумбы и смотрелись как настоящие мраморные плиты. И т.п.

Вот, под страшным секретом, он вручил им свой партбилет, чтобы они хоть как-то навели цивильность, а он потом уж мог придумать какую-то невероятную историю, произошедшую с ним и его билетом…

Чем закончилось, я не знаю. Скоро я уволился.


Собственно, служил Тимоха дизелистом на мобильной передвижной дизель-установке. На пару с Коляном. Хорошая себе служба. Тепло. Отдельно. Не близко к начальству. Лес. Грибы, ягоды…

Однажды он впервые в жизни отметился на выборах.

Никогда до того не участвовал. Не столько из политических соображений, сколько из заурядной лени куда-то тащиться в выходной день. Хотя там, на избирательных участках в те далекие советские времена было празднично, обязательно звучала жизнеутверждающая бодрая музыка из висящих на столбах и хрипящих громкоговорителей, или живых духовых военных оркестров, был хороший буфет и часто распродажа - всё для создания атмосферы радости, торжественности, и демонстрации нераздельного единства партии и народа.

Но тут их всех погнали строем.

Он даже не очень понял, куда и кого выбирают. И тем более из кого.

- Ну, - сказала привычным безучастным голосом серьезная дама за столом, в очках и модном в те года батнике из прозрачного нейлона, перехватив застывший взгляд Тимохи на ее просвечивающий белоснежный лиф с гуляющей волнами грудью. - Товарищ солдат, знаете, как голосовать? Заходите в кабинку, ставите галочку…
- Как ставить, я знаю, - отвечал Тимоха, с трудом отводя глаза. - Я не знаю, кто из вас Галочка…

Его со скандалом вывели вон, в сопровождении разъяренного замполита. Три наряда вне очереди… В очередной раз…


Полгода. Год. Полтора. Сто дней до приказа…

Приказ о призыве и демобилизации был два раза в год. Весной и осенью. И призыв, и увольнение могли длиться полгода, до следующего приказа. То есть при формальном сроке два года, реально прослужить можно было или сильно меньше, или много больше.

Это и имел в виду прапорщик-перипатетик Нечипорук, говоря «дембельнешься последним». Последними увольняли самых разгильдяйных разгильдяев.

Но Тимоха узнал, что объявлен очередной комсомольский трудовой призыв на очередную всесоюзную стройку. И тут же туда записался. А записавшихся пламенных комсомольцев уволили в первую очередь.

Трудно передать осатанелое и перекошенное выражение лица прапорщика Нечипорука, когда он встретил Тимоху на КПП, с чемоданом и в группе других энтузиастов чуть ли не на следующий день после приказа.

До всесоюзной стройки Тимоха не доехал. В поезде сопровождающий лейтенант выпил, его вывели в тамбур, чуть пошутили, чуть поприжали, он молча раздал паспорта...


Зов Ктулху, Куваев, или еще что, но, выйдя из поезда, Тимоха, вдохнул свежего весеннего воздуха, сел в самолет и полетел.

В Якутск.


9.

Вещи умеют мстить, как люди. Могут шутить. Могут обижаться. А уж если какой табурет на тебя разозлится, ты непременно и постоянно долго будешь больно биться об него мизинцем ноги.

Это потому, что мы наделяем всё своей энергией, частью души. И они - вещи, предметы - начинают жить самостоятельно уже как будто не совсем неживые.

Весь мир - это движение энергий и их вибрация. Их взаимодействие и противоборство.  И можно почувствовать, услышать душу каждого маленького листочка на дереве. Надо только прислушаться…

Это начал понимать Тимоха, оказавшись в мире не выстроенной логики и абстрактных терминов, а сопроживая тысячи жизней живых и неживых существ и предметов, окружающих его. Это был новый этап его познания мира и движения в нем.

Через себя.


Открыл это мир Тимохе якут Патя.

Так его все звали. Настоящим его именем было Платон.

Но не в честь знаменитого грека, а в честь автора «Красного шамана» и расстрелянного в 1938-м, якутского литературного классика Платона Ойунского, что значит «Платона из Рода Шаманов», которому Патя приходился родственником.

Но Платон как-то не прижилось…

Он разговаривал с вещами, он советовался с ними. Задавал вопросы и слушал ответы. Долго думал перед тем, как выкинуть ненужную вещь, и, опять же, спрашивал у других вещей.  И, смотря в пустоту, слушал ответ. И, выкидывая вещь, прощался с ней…

Патя прежде был охотником, зверобоем, добытчиком пушнины, и на месяцы уходил с верными Тайгай и Чуном, лохматыми якутскими лайками, в тайгу.

Три мира были вокруг него его - Вышний, Средний и Нижний, - вместе с Юрунг Айыы, «Светлым Создателем», главным богом, в пушистых мехах, источающих жар.

Эти Три мира были крепко перемешаны с русским православием. И вместе вполне объясняли весь этот мир и все жизни в нем.

В молодости он каждый год принимал участие в Кыйдаа, древнем весеннем обряде Приношения.

Три юных якута, в белых одеждах, с белыми, очищенными от коры палками в руках, садились на белых лошадей, и гнали, гнали, гнали этими белыми палками двенадцать кобыл с жеребятами на восток к месту рождению солнца...
И загоняли их как можно дальше, чтобы они уже навсегда потерялись, и не нашли обратной дороги домой, в свой табун...
 
Это была жертва Юрюнг Айыы Тойону. Светлому Создателю Господину. В мехах, источающих жар.

Но были и молитвы Христу, доброму Богу всех живущих, и простая бумажная икона Николая Чудотворца, покровителя идущих в неведомое, и фотография смеющейся жены в углу, над ящиком с самым ценным - ее вещами, колечками и бусами, которые он ей привозил из Верхоянска, Чумикана и Якутска.

Убивать зверьё ему со временем становилось все трудней.

- Я потерял свою душу, - говорил Патя. - Человек не должен убивать своего брата-зверя. И не должен есть его мясо. Он человек. Ему больше дано. Больше, чем духам. Больше чем стихиям. Чтобы защищать… Чтобы помогать… А он истребляет всё, что видит…

И после неожиданной смерти жены, кареглазой смешливой украинки Оксанки - неизвестно от чего, вдруг температура, жар, и к утру смерть, перед смертью она тихо и виновато улыбалась ему, - он перестал охотиться совсем.
Как перестал и есть мясо. Потом и рыбу. Но ловил ее для собак.

- Они не человек, - говорил он, вытаскивая сеть. – Они как он не могут.
Тайгай  и Чун смотрели на него и весело махали закрученными черно-белыми пушистыми хвостами. Всё время рыбалки они сидели в воде, спасая морды и глаза от мошки и комаров.

Жил же Патя тем, что водил профессионалов-исследователей по тайге.

Но никогда, ни за какие посулы не брал в тайгу охотников.

- Если нужно кормить детей… Приходится убить…  Для еды… Плохо это… Но приходится… Но убить, как забава… Нет человека хуже охотника для забавы… Звери охотятся, у них нет выбора… Птицы… Рыбы… Только человек может убить просто так. Убить всё, что бегает, ползает, летает, плавает, и даже таких же, как он сам... Он потерял свою душу. Духи зла владеют им… Я хочу освободиться от них, и вернуть свою душу…


Он жил один, в глуши, на утесе, над рекой с одной стороны, и созданного внизу небольшим водопадом озера позади. Озеро меняло цвет в каждое время суток, от нежно-лазоревого до тяжело-синего, сапфирового и изумрудно-зеленого, как никогда не замерзающее «соленое озеро» Туз-Куль, оно же «горячее» - Иссык-Куль.   

- У каждого в детстве была душа, - говорил Патя.  - И осталась потом не у всех… Твоя душа часть того, что вокруг тебя. И ты часть то, что вокруг. И то, что вокруг - часть тебя.

Две дочери Пати учились в якутском техникуме, и навещали его два раза в год.

- Патя, - говорил Тимоха, глядя с утеса у дома Пати на темную вечернюю воду озера внизу, в которой отражалась розовая толстая луна. - У тебя ведь дочери близнецы?
- Близнецы.
- А как ты их различаешь?
- По родинкам. У черненькой родинка на правой щеке. А у беленькой на левой.
- Ясно, - говорил Тимоха, и надолго погружался в себя.


Похожим мудрецом был и живший неподалеку чабан Ботур.

Тимоха с Патей иногда навещали его, Патя приносил чабану свой мед. Тот отвечал тюком овечьей шерсти, из которой Патя сам вязал себе носки, пояса на поясницу и жилеты. Они редко разговаривали, а чаще просто садились, и сидели рядом. Иногда Тимоха что-нибудь спрашивал.

- Ботур, скажи, а сколько твои овцы дают в год шерсти?
- Белые или черные? - уточнял Ботур.
- Ну, черные.
- Черные - по килограмм десять.
- А белые?
- И белые - по килограмм десять.

Следовала пауза.

- А скажи, Ботур, сколько им нужно травы в день, или корма? - опять спрашивал Тимоха.
- Черным или белым?
- Ну, черным.
- Черным - ну, килограмм десять.
- А белым?
- И белым - килограмм десять.

Снова следовала пауза.

- Ботур, почему ты все время спрашиваешь черные или белые, ведь ответ один и тот же?
- Ну-у, так черные ж мои... - улыбался Ботур.
- А-а-а… - понимающе кивал Тимоха. - А белые?
- И белые мои...

Далее Тимоха уже ничего не спрашивал, а надолго погружался в покой. После этого они уходили.


Каждое утро Патя выходил во двор, смотрел вверх, на колышущиеся кедры, затем вниз, на небесную воду озера, и говорил только одно слово.

- Хорошо.

Часто, это было всё, что он говорил за целый день. И никогда не зависело от погоды и времени года.

Он знал больше, чем Маяковский про то, что «будет с Отечеством» - много чего, случилось страшного с 1930-го года, когда поэт ушел. И уж совсем не того, что поэт ждал.

«И чудится мне,
что на красном погосте
товарищей
мучит
тревоги отрава.
По пеплам идет,
сочится по кости,
выходит
на свет
по цветам
и по травам.
И травы
с цветами
шуршат в беспокойстве.
- Скажите -
вы здесь?
Скажите -
не сдали?
Идут ли вперед?
Не стоят ли? -
Скажите.
Достроит
коммуну
из света и стали
республики
вашей
сегодняшний житель?..»

Патя, знал, что было. В том числе, и с его семьей.

Но он говорил: «Хорошо»

И для Тимохи это был следующий большой шаг и большой урок.

Потому что Патино «хорошо» было не про то, что «будет». И даже не про то, что «и жизнь хороша, и жить хорошо»…


И Маяковский был настоящий поэт. То есть пророк. То есть и его голосом говорил тогда Бог… Зачем-то это было надо…


Патя говорил мало.

Зато с Тимохой, когда тот время от времени навещал Патю, они разговаривали долго. Патя угощал Тимоху самокрутками из собственноручно выращенного, высушенного, вымоченного в вишневом сиропе и снова высушенного табака. Вишневый сироп приносили Пате геологи.
 
Вишневые сигареты потом Тимоха курил всю жизнь.

Патя наливал травяной чай, каждый раз разный, из собранных им самим трав, листьев, кореньев…  Тысячелистника, полыни, кедровой хвои, черной водяники, якутского женьшеня - золотого корня, названного так из-за бронзово-золотистого блеска корневища, каких-то чычаах, хаас, чороон…

Ставил блюдце с ароматным медом и каравай выпеченного в печи хлеба. Другим гостям Патя ставил и сахар, которого тоже сам не ел. Но ставил, по-сибирски, в большой глубокой чаше-тарелке. Тимоха уже был «свой», и сахар ему Патя не ставил.

Водки и вина Патя не пил совсем.

Тимоха, кстати, перенял это Патино «хорошо». И многие свои философские сентенции начинал именно так.

- Хорошо тебе, - говорил он, например, Марфуше, сидя на корме лодки и затягиваясь Патиным табаком. Марфуша в это время монотонно гребла против течения. - Хорошо тебе - гребешь себе и гребешь… А мне о том, как дальше жить надо думать…

Или:

- Хорошо вам, женщинам, - говорил он где-нибудь в гостях, - захотел есть, пошел приготовил…


Оказавшись в Якутске, Тимоха на несколько дней завис в гостинице, которая была тут же, неподалеку от аэропорта, что правильно.  Здесь часто подолгу жили не столько прилетевшие, сколько улетающие и ждущие хорошей погоды.

Так когда-то в парусные времена, путешественник добирался до портового города, и селился в гостиницу - ждать ветра… Иногда недели и даже месяцы…

Тимохе тут, в отличие от Находки, никто не удивился. Дух якутского молчаливого Дао властно и покойно витал над всем и всеми…

В буфете Тимоха разговорился с местными Лао-Цзы и Патанджали, которые немногословно и неторопливо прихлебывали чай, делая долгий перерыв после каждого глотка, и ждали ветра на Большую землю.

- Значит, хочешь мыть золото?
- Хочу. «Любовь к жизни», «Золотое дно», «Белый клык»…
- Старина Джек… - вздохнул Лао-Цзы и надолго замолчал.
- Какой же он «старина»? - через некоторое время отозвался другой, Патанджали, глядя в окно и сделав глоток. За всё время разговора он ни разу не повернул голову к разговаривающим, как будто их здесь и не было, и разговаривал он сам с собой. - Только сорок лет… Как Олежек…
- Да?.. А чего?

За окном рыжий кот с ободранным хвостом неспешно тащил куда-то к себе утащенный из гостиничной кухни кусок сырой курицы. С ветки за ним, наклонив вбок голову, наблюдала ворона.

- Передоз… Наркота… Или нет…
- А Олежек чего?
- Сердце… Инфаркт… Вроде, пил… Или нет…
- Олежек? - насторожился Тимоха.
- Куваев… Тоже книжки писал… Хорошие… Знал его…
- Я тоже, - равнодушно пробурчал Патанджали.

Коту, видно, показалось мало, и он так же неспешно теперь двигался обратно к кухне. За такое короткое время сожрать такой кусок курицы он не мог. Можно было предположить, что где-то, в подвале котельной пищали рыжие котята и постоянно вылизывавшая их тощая рыжая гостиничная кошка.

- А старина Хэм тебе что, никак с его океанами, рыбалками и марлинами?.. Он-то уж точно «старина»…  Вернулся бы на флот… - продолжил Лао.
- Он плохо кончил, - сказал Тимоха.
- Да, - подтвердил второй. - Хорошо кончать - целое дело. Сначала слишком быстро. Потом слишком долго… У него всю жизнь с этим были проблемы… Ругали его бабы…
- Сто лет назад таких проблем не было с женщинами… - размышлял Лао. - Кого там волновало, что там она, и как? Кончает, не кончает… Она о Боге думала… А не об этом… Да и слова такого не было… Ну, в этом смысле… Ты где-нибудь встречал в книжках?
- Нет. Не встречал.
- «Дала», «не дала» было. И всё.
- Точно. Но «дала - не дала» я в книжках тоже не встречал… Может, сейчас уже… Сейчас я книжек не читаю.
- Я тоже... После Хэма и Олежека, и читать-то, собственно, некого…

Тимоха вспомнил школу, «донжуанский список Пушкина», рассказы Папчалидис.

«Сволочь он был, «солнце поэзии»… Керн… «Я помню чудное мгновенье…» В 19 лет она с ним встретилась, они ровесники почти…
И  н и ч е г о… А ее в 16 за старика выдали пятидесятилетнего, генерала… Он герой, конечно, ранен не раз, и в Бородино тоже… Но 16 лет!.. За старика… Я б повесилась… Или его убила… Она его ненавидела… Конечно, романы были… Но не с Пушкиным… Десять лет почти ухлестывал. Письма душевные писал… «Передо мной явилась ты» писал… Добился, гад… И письмо другану, Соболевскому - «Ты ничего не пишешь мне о 2100 рублях, мною тебе должных, а пишешь мне о мадам Керн, которую с помощию божией я на днях у…б». Слово бог у него с маленькой всегда было… Ну, сволочь…»

Это несколько напоминает Бартона на съемках эпичной «Клеопатры». Он как-то между съемками зашел в один из актерских вагончиков, постоял, и вдруг объявил: «Gentlemen, I’ve just fucked Elizabeth Taylor in the back of my Cadillac…»

«Джентльмены, я только что вы…бал Элизабет Тэйлор на заднем сиденье своего Кадиллака…»

«Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче»...

Бартон не писал потом в письмах друзьям, как Александр Сергеевич, что у нее «скверные ноги», не давал презрительных эпитетов… А был потрясающий страстный роман двух, возможно, самых харизматичных и безоглядных актеров… С браками, разводами, скандалами, возвращениями и покаяниями… Он дарил ей жемчужину  «La Peregrina», «Странница, Паломница»,  выловленную темнокожим невольником на панамских Жемчужных островах в 16 веке, дарил на Валентинов день, ее носили Мария Тюдор и испанские королевы Изабелла и Маргарита…

На сорокалетие Лиз с фиалковыми глазами, Рик подарил колье с бриллиантом «Тадж-Махал» в форме сердца и надписью на фарси «Любовь вечна»…

И, боже мой, как они самозабвенно, самоуничтожающе, безжалостно и прекрасно сыграли в «Кто боится Вирджинии Вульф»…

- Who’s afraid of Virginia Woolf?
- I am, George… I am…

- Кто боится /Большого Плохого Волка - Big Bad Wolf, - песенка из диснеевских Трех Поросенков/ Вирджинии Вульф?..
- Я, Джордж… я…

Это врезается на всю жизнь…

Но и стихов таких великих, глубоких и пронзительных, как Александр Сергеевич, Бартон никогда не писал, и никогда не написал бы… «Отцы пустынники и жены непорочны…»

Да, чудно всё устроено.

- По основоположнику, у которого «призраки по Европе бродят» - женщины вообще должны быть общими, - сказал Патанджали.
- «По основоположнику»…  Это еще до Карла еще, с его Фридрихом… Это еще с древних греков.
- Да ну?
- Точно.
- Но дробью в башку себе из «Бернарделли» Хэм саданул не потому…
- Не потому… «Бернарделли»? Кажется, это был «Уэбли и Скотт»…
- Возможно…

Ворона зевнула, и улетела прочь.

Да, Борода, помню, что-то у меня спрашивал про еще Аристофановскую пьесу, комедию. «Женщины в собрании». Как раз, уже коммунизм, женщины общие, - и потому и сами нагло лезут к тем, кто им нравится, не слушая отказа и напирая на новые правила и законы общественной жизни...

- Бедняга Хэм… А ему сколько было? – спросил Лао.
- Вроде, шестьдесят...

- Можешь, конечно, - без перехода обратился Лао к Тимохе. - Так, годик золотишко помоешь, подзаработаешь, тут тебя аккуратненько сзади, легким пинком, и подтолкнут. С обрывчика. На камни, да в речку… Ну, чтоб не платить…
- А чо так-то, сурово? – удивился Тимоха.
- Да уж так… Там выживают только те, кто в теме… Золото, знаешь…

Тимоха с минуту подумал.

- Ну, тогда, может, в тайгу, с добытчиками?
- И это возможно, - кивнул Патанджали, продолжая глядеть в окно. - Но, скорее всего, сожрет тебя нахер враз мошка.
- Я в Забайкалье, в тайге служил.
- Служил это одно… Небось, в каптерке просидел, пару раз за клюквой в лес вылез… А уйти вглубь… Надолго… Это, знаешь...  Мошка жрет люто… Да и слепни… С вертолет размером… Но чужих особо… Там выживают те, кто в теме… Полетели, давай, с нами.
- Куда?
- На Большую Землю.
- А вы, что, вместе летите?
- Да.
- А куда?
- Я в Вологду.
- Я в Краснодар.
- Ясно… Не. В Вологду я не хочу. В Краснодар тоже...
- Тогда давай с геологами, в горы, там с мошкой получше. Так, чтобы не очень уж далеко уходили, и, если что, можно было вернуться к Хэму и марлинам… Местным…  Тут не так далеко - река есть… Когда солнце встает, или когда садится - вода становится прямо зарево - красная, багровая, кровавая… Красиво... И страшно… Как на другой планете… Потому так и называется - Хандыга… Что значит – «Бьющая Кровью»… приток Алдана… А он - приток Лены… А Лена уходит в саму вечность… Да-а… Покой… Нирвана… Будда… Поселок там есть. На Алдане… Но называется всё равно - Хандыга… Такой вот русский якутский дзен… «Будешь?»… «Буду»…  Дзен-н-н…  Давай туда…
- Морозы там знатные… - задумчиво добавил Лао.
- Это да…  Это ж от Оймякона километров триста, рукой подать… И за минус шестьдесят бывает…


В геологоуправлении сиплая плотная кадровичка, дымя ароматно-табачной «Шипкой» с памятником войне с турками на пачке, лежащей на столе перед ней, - несколько секунд в упор смотрела на Тимоху, не вытаскивая сигарету из рта. «Шипка» никогда не гасла, и, если зазеваться, сгорала дотла прямо между пальцами.

«Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?» у Бродского.

«Солнце» такие же точно сигареты. Только без памятника. Ирония поэта…

- Спер чего?
- Да нет.
- Значит, от алиментов закосить хочешь.
- Да, вроде, не женат пока.
- «Вроде»…  Все вы, гады, вроде, не женаты… Эк тебя занесло далече…
- Да, так и вы не замужем, бывает, - Тимоха мельком глянул на ее кольцо на правой руке.
- Бывает... - неожиданно просто согласилась кадровичка. - Это смотря по настроению, и хто может чо предложить… В тут и решаешь - замужем ты или нет… А то сдохнешь здесь от хандры иногда… Ладно, коси. Хочешь в Хандыгу - будет тебе Хандыга. Лети. По трассе, Колыме, ехать пятьсот верст, не так далеко… Да дожди ливанули… А ее как еще зэки костьми своими строили, так до сих пор не заасфальтирована. И хер знает, когда это будет... Развезло там…  Проехать можно, конечно... А навигация на Алдане только где-то в июне начнется. Может, в конце мая… Так что - лети…


Тимоха вернулся в аэропорт, и тут же подошел Большой Ветер.

Лао, Патанджали и Тимоха разлетелись кто-куда. Лао и Патанджали одним самолетом. Тимоха другим, поменьше.


В Хандыге, в маленьком деревянном аэропорту, его встречала улыбающаяся Марфуша. Видно, позвонили из Якутска.

- Ты кто? – спросил Тимоха.
- Твоя мечта. Здравствуй, Тимоха.
- Да я не о такой мечтал.
- А сбылась такая. Да ты не переживай. Сейчас попробуешь моих пельмешек, и всё поймешь. У меня и наливочка есть. Сливовая. На диком горном тёрне. Ребята-геологи с Кавказа привезли. Ты такой не пробовал… Газик тебе прислали. Через часок-полтора будем в поселке…

Так они и познакомились.

Тимоха попробовал пельмешек, попробовал наливочки, и вдруг ясно осознал, что это судьба. Марфуша стала его любимой женой.


Кроме того, что Тимоха Марфуше сразу понравился, и она сразу же приняла решение - «это мой», - она была умнее и тоньше Тимохи, и потому сразу чувствовала, что ему лучше на самом деле.
И всегда оказывалась права.


Говорят, что женщины любят ушами, а мужчины глазами.
 
Это не так. Не знаю, как женщины. А мужчины любят всем, что есть. И всё имеет значение, может быть, и не осознаваемое сразу.

Вот какое-то первое впечатление – возможно, да.  Но оно всегда и однозначно бывает ошибочным. И что-нибудь броское тут же в фантазии наделяется предполагаемыми и воображаемыми другими вожделенными качествами. Ан нет…

Их, качеств, других, душевных или сладострастных, - зачастую, вовсе и нет, как показалось по внешности и первому впечатлению. И той самой, быстро приедающейся и вскоре напрочь обрыдлой броскостью всё и ограничивается…
Бывает, просто повезет, и первое «броское» впечатление окажется верным. Бывает и такое. Чаще в романах.

Но, бывает, и в жизни. Так Марфуша сразу признала и обрела своего Тимоху.

«Вообще, мужчины гораздо ниже, чем думают женщины, оценивают их деловые и интеллектуальные качества», - говорил мне Борода.

«А женщины ниже, чем думают про себя мужчины, оценивают их физическую привлекательность».

В их головах тоже витают и живут идеальные благородные брэды питты  и бандерасы.
 
А при первой встрече, как отмечают профессионалы-психологи спецслужб, - женщины оценивают мужчину примерно за минуту, обращая при этом особое внимание на его речь, глаза, прическу, руки, обувь, одежду. И именно в такой последовательности…


Пельмешки, кстати, как и манты, Марфуша не пичкала фаршем из мясорубки, а мясо медленно и кропотливо рубила острым якутским ножом, что придавало им совсем другой вкус. Подарил нож Марфуше Патя, когда однажды геологи зашли к нему переждать грозу.
Он же и научил Марфушу правильно его затачивать – мягкими, овалообразными движениями, с малым углом и нажимом.

А Марфуша уже познакомила с Патей Тимоху.


Она была геологом, точнее, техником. Ей определяли участок, где нужно было искать нужное стране, всегда позарез и срочно, всякое полезное и ценное.
Тимоха стал ее рабочим.

Группа шла по маршруту, а потом каждый обследовал свой участок.  Марфуша показывала Тимохе приглянувшееся ей место, например, на берегу быстролетной каменистой речки, он мыл породу, как и столетия назад - примитивным деревянным лотком. Из породы потом Марфуша отбирала интересное для анализа, а сама пока разводила костер и что-нибудь простое, но вкусное кашеварила. Дымок от костра далеко щекотал ноздри звериных таежных обитателей.

Ну, а первое, на что обращают по мысли ученых профессионалов женщины - речь - было у Тимохе на высоте с самых первых детсадовских диогеновских лет. А потому постоянный заливистый хохот Марфуши слышался далеко над тайгой с других стоянок геологов, а всякое зверье и прочая таежная птичья живность каждый раз изумленно поднимали головы и хлопали глазами…


С началом заморозков все возвращались в Хандыгу-поселок, и всю зиму изучали собранный материал.

Но один из мудрых ожидателей Большого Ветра в аэропорту почувствовал Тимоху верно. Через какое-то время его всё-таки потянуло к хэмовским марлинам.
 Тут они были, понятно, поменьше, да и не марлины вовсе, но впечатляли не размером, а удивительным небесным вкусом. Сибирский осётр-хатыс, нельма, таймень, хариус…


Тимоха нанялся на буксир и начал тягать баржи по Алдану и Лене до самого ее устья.

То есть, вообще-то, можно было сразу оставаться в Якутске и наниматься на пароход.

Но тогда бы он никогда не встретил Марфушу.


10.

Нет страны такой как Россия. Где-то более комфортно... Более ухоженно… Где-то пышно-буйно… Где-то цветасто-экзотично.

У нас часто не так хорошо, у нас часто трудно, больно…

Но и тогда любима и дорога эта земля -

Как мать больная,
Или сын больной…

Как писал когда-то поэт и мой однокурсник по универу Георгий Носков.

Такой немыслимый для других разброс широты и долготы - это только Россия. Живущим здесь трудно ощутить не оказавшись  т а м, как это, всю с т р а н у, с ее игрушечными домиками и аккуратными, выпестованными и вылизанными лужайками, парками, коровками, козами и баранчиками можно пересечь всего за пару часов…

- И это всё? 
- Ну, да.

Тимоха любил рассказывать один анекдот. Возможно, он придумал его сам, как часто делал.

Суперфинал мирового профессионального боксерского турнира. Двенадцать раундов. Супертяжеловесы. Легенды. Платная дорогая трансляция по кабельному тв.
Муж заранее набирает пива, ставит в холодильник, набирает воблы, чтоб с икрой, мучительно ждет начала, наконец, усаживается, открывает запотевшее пиво, включает телевизор, и в предвкушении зрелища откидывается в кресле.
Выходят. Приветствие завывающего ведущего. Судья пару слов. Стукаются приветливо перчатками. Расходятся.  Три секунды. Удар. Нокаут…
Рука с пивом замирает на весу...
Голос жены сзади, довольный, ядовитый:

- Ну, теперь ты меня понимаешь...


Так и тут.

Совершенно другое ощущение материи пространства… И, главное, - материи времени…

Но и места. Даже маленького собственного места. Жизни. Или смерти. Странное для нас ощущение.

«За недостатком места, часто в европейских странах хоронили в отдельных могилах только людей состоятельных», - рассказывал мне как-то Борода…

 «За семь лет до смерти Моцарта австрийский император Иосиф II издал указ о том, как хоронить... Он запретил хоронить умерших на городских кладбищах - приказал, чтобы тела были зашиты в льняной мешок без одежды, голыми, положены в гроб и доставлены на кладбище… Потом тело должно быть вынуто из гроба и опущено в яму, покрыто негашеной известью и сразу засыпано землей. В случае, если несколько тел прибудут одновременно, их можно поместить в одну яму».

Потому хоронили вместе, по 5–6 человек, в мешках, без гробов. И тело Моцарта должно было быть опущено в могилу в полотняном мешке и присыпано известью для быстрейшего разложения. И Моцарт был похоронен в общей могиле на кладбище Святого Марка вместе с несколькими другими покойниками… Такие могилы часто использовали повторно через несколько лет...
Позже было разрешено использовать гробы. Но могилу одного из величайших гениев человечества найти уже было невозможно…

Наши предки, вроде, не такие помпезно-пафосные и часто представляемые и описываемые как недалекие, грубые и простецкие забугорными «небожителями» - сумели оприходовать гигантские территории, с буйными голосистыми лесами, бесконечными  фантастичными степями, голубыми бездонными озерами, горами, зноем,  холодом и вообще Вечной Великой Мерзлотой.
Сумели создать великую уникальную культуру, самодостаточную крепкую экономику, вытянувшую столько войн, и прочее…

И никто никогда не возил каких-нибудь негров, как скот, в трюмах, на вечное рабство. Никто не уничтожал целые цивилизации, как инков…

Да, многое было разрушено. Не сберегли. Мы были доверчивее, чем надо.
Выстояли, да. Но и цена немалая…

И заботливо, и кропотливо создавались мифы для этого нашего разрушения, создавались злобно-завистливо, раздраженно, настойчиво.

О безудержном и повальном вечном пьянстве русских, например. Писали многие заезжие.

Бывали ли вы в Англии, или Германии? Нет? Тогда вы ничего не знаете о пьянстве. А финны, литовцы, поляки, французы?..

«Психология русского - психология раба»…  Де Кюстен, к примеру, рекомендуемый на Западе и поныне для изучения в высших учебных заведениях, университетах, школах разведки и спецслужб как автор одного из «наиболее полных и глубоких» описаний нравов и самой сути русских, - начинает поливать грязью еще даже не ступив на русский берег, чем, правда, сам же себя изначально подставляет…
Французы тогда недавно позорно и чудовищно огребли, - потому неизлечимые комплексы и обида, стремление доказать истинность и незыблемость своего превосходства…

Мифы англичан о «потемкинских деревнях», коих никогда не было…

Русский, ныне существительное, но сохранившее в себе изначальную глубинную суть, суть прилагательного-определения. Русский - это какой, в первую очередь. А не кто.

Наши предки, осваивая, часто с оружием в руках и кровопролитно, да, новые земли, - не изничтожали народы, их быт и культуру.

«Пизарро в Перу с испанцами, драма с пением и танцами, соч. Ф. С. Борзикова»

Это из чудного пятиактного водевиля Ленского «Лев Гурыч Синичкин, или провинциальная дебютантка». Есть замечательный фильм с Меркурьевым. К которому наши великие Эрдман и Вольпин из водевиля Ленского сделали прекрасный сценарий…

Так вот, этот Писарро - испанский конкистадор, изничтожавший Перу и инков… 16 век…

Он захватил в плен их вождя, Атауальпу. 

«За его освобождение был предложен знаменитый «Выкуп Атауальпы», состоявший из украшений из золота и серебра, переплавленных затем в слитки.
Сокровища заполнили комнату до отметки на высоте поднятой руки. Согласно докладу нотариуса Педро Санчо, общая стоимость золота была определена в 1 326 539 золотых песо, а серебра — в 51 610 марок. По некоторым оценкам, на современные деньги это около 72 млрд. долл.
 
Писарро также убил и приказал убить большое количество индейцев, полководцев и родственников самого Инки и более 20 тысяч индейцев, находившихся для ведения войны с его братом Васкаром».

Однако, несмотря на выкуп, Атауальпа судом под председательством Писарро был приговорён к смертной казни и повешен...
Танюши Папчалидис, чтоб оправдать и защитить его, тогда там не оказалось.

Так вот.

Ничего подобного наши не делали. Хотя хватало всякого. Особенно по отношению к самим себе.

Но тем не менее. Казань после взятия стала одним из мощнейших культурных исламских образовательных центров, в ней печатали Коран для всей России, духовную мусульманскую литературу, а дети татарских князей получили уже московские титулы, звания, образование…

То же и с православными грузинами, - вся знать повально получила российские княжеские титулы…

Даже взятый в плен, долго и успешно воюющий с Россией легендарный Шамиль, жил отнюдь не в тюрьме, как было возможно, а в богатом доме, в Калуге. И получал огромную пенсию в 10 000 рублей серебром в год. Отставной генерал русской армии получал 1430…
Потом хадж - Мекка, Кааба, Медина, где и умер, и похоронен…
 
Не то, что всё было розово и пушисто. Нет. Конечно, нет. Так не бывает.

Но не так, как было повально везде.

Это какая-то особая мудрость?.. Это религия?.. Не знаю… И вряд ли кто-то знает.
Но факт остается фактом. Русские создали свою цивилизацию, во многом похожую на другие и многое впитавшую от них, учившуюся у них, но во многом и отличную от других.

И не растворяя в себе, и не превращая в общее бесцветное варево все проживающие на территории России народы и народности, сберегая и спасая их. Даже от ненависти и вражды, иногда вековой, друг к другу. От войн друг с другом. От истребления.

Как всё сразу и везде заполыхало после развала Союза… И так же бы было, совершенно точно, и в России, развались дальше и она…

Что-то хранит ее. Худо-бедно, но хранит. Объяснить это тоже невозможно.

Да. У нас достаточно есть и было постыдного, позорного…

Одни детские дома, то есть их само существование, огромное количество брошенных несчастных детей чего стоят...

Это стыд, позор, боль…

Шалавы матери и ублюдки отцы…

Лагеря… Точнее, до чего они когда-то разрослись… Сама та ситуация…

Тот же упоминаемый выдающийся наш режиссер Мейерхольд. В письме Вышинскому, 13 января 1940 года, - ему остается жить чуть более двух недель…

«…Когда я лёг на койку и заснул с тем, чтобы через час опять идти на допрос, который длился перед этим 18 часов, я проснулся разбуженный своим стоном и тем, что меня подбрасывало на койке так, как бывает с больными, погибающими от горячки… Меня здесь били — больного шестидесятишестилетнего старика. Клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам (сверху, с большой силой) и по местам от колен до верхних частей ног. И в следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-жёлтым кровоподтёкам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли). Меня били по спине этой резиной, меня били по лицу размахами с высоты…»

Это всё тоже было…

Но и какая-то другая самость…
 
Не могу сказать, что я поклонник Высоцкого. Или люблю его.

Это что-то иное. Несколько его песен - просто часть меня, без которой меня нет, и быть не может.

Когда-то ежегодно ездил в день смерти на Ваганьковское.

И памятник, дешево-вульгарный, не нравился – Высоцкий крупнее многократно, а это примитивной, надрывной иллюстрации не требует – и хрипящие полупьяные певцы-подражатели раздражали. Но ездил. Потому что это из того, что самое дорогое…

И вот как-то, давно, иду уже обратно.

Навстречу мужичок, издалека, сразу видно - крутит головой во все стороны, светится. Мороз, без шапки. Увидел меня, и без всяких приветствий, объяснений, как с в о е м у, - улыбнулся:

- К Семенычу туда? Правильно иду?
- Туда.
- Слушай, а где бы тут чекушку прихватить, чтоб помянуть?..

Он проехал или пролетел сотни, если не тысячи километров… А мы родня. Никогда не знавшая друг друга.

Я вот про  э т о.

Что растворено где-то над и где-то между… На всей этой огромной территории. И где какая-то конкретная национальность вовсе не имеет значения…

Для каждого живущего в России - и Кавказ, и Камчатка - это его. И между ними его собственная вселенная, отличный от других космос.


Высоцкий, кстати, полноценно так и не реализовался. Ни как актер, ни как автор песен. Как магнитофонный гитарный бард и актёр - да. Его любят миллионы.

И дело вовсе даже не в ограничениях и цензуре.

Истинный его масштаб как творца и художника, его самобытность, не понимали. И так тогда и не поняли.

Чудовищно пошлые трафаретные аранжировки песен…

Одни знаменитые забубенные гараняновские «Кони привередливые» чего стоят… Кабак…

Его сводили к вот этому надгробному пошловато-надрывному памятнику – гитара нимбом, пелены, - а там было совсем другое измерение.
 
Один талантливый и очень неглупый джазовый музыкант как-то сказал: «Там бы Шнитке позвать… Он бы сделал…»

Да. Можно представить. Поющий Высоцкий и оркестровая материя Шнитке…

Другой великий музыкант, уже в другого рода музыке, Мулявин, что-то вместе хотел сделать. Не успел.

Высоцкий с «Песнярами». Боже мой, как бы это было здорово… "Гамаюн", скажем... Я прямо его слышу...

Вот Геворгян что-то верно, очень верно почуял. «Алиса в стране чудес», клавесин, струнные… Здорово…

И в театре у него не было своего режиссера, я думаю. Он ничего адекватного себе не сыграл. Эксплуатировалась опять же надрывность, самоотдача, востребованность зрителем, как продолжение бардовской популярности… Хлопуша… Гамлет…

Чуть у Хейфица в Чехове, с Далем... Чуть у Швейцера в «Трагедиях»…

Эфрос - единственный режиссер, который его понял, почувствовал по-настоящему, я думаю.

Есть совершенно изумительный «Мартен Иден». Радиоспектакль в его постановке.

Ну, и Лопахин в его же «Вишневом саде»…

Вот там абрисы того, не успевшего выйти на свои космические актерские орбиты…


Кто-то уезжал. В тяжкие или непростые времена. Тогда.  Или сейчас.
Я им не судья.
Как, впрочем, и никому.

Разные могут быть жизненные коллизии.

Тот, кто  з д е с ь, но, может, даже долго живя  т а м, оставаться здесь.

Как  Гоголь. Как Горький. Как Рахманинов. Как Бунин…

Но вот тот, кто выжигает за собой нити, ветви, корни, кто уже трудится на разрушение так или иначе своей Родины, кто клянет, по сути, свою мать…

Это катастрофа, духовная смерть и небытие для него.

Родина выживет, выдержит… А он… Что он теперь? Как духовная ее часть…

Здесь своя самость. И вне ее держаться очень трудно. Зачастую невозможно.

Что написал т а м Рахманинов? Написал, конечно… И Стравинский написал… И Бунин, и Зайцев…

Но… Но… Но…

Я спрашивал Бороду - вот много где он мог бывать. И в разное время, в разные века. Почему не остался?

Он смотрел удивленно, и ничего не отвечал…


Это понимали великие. Ахматова не уехала. У нее достаточно стихов на эту тему. Всё понимала. Но не уехала. Цветаева уехала и вернулась. И погибла. Но вернулась.

Знала куда.
 
Пастернак не уехал… Мандельштам не уехал, сгинул… И Бродский бы не уехал… Его вынудили… Он писал Брежневу: «Мне горько уезжать из России… Я верю, что я вернусь».

Место пророка на его Родине. Где-то еще он бессмысленен и никчемен, и талант, и дар пророчества его чахнут.

Я про это.


Тот, Синопский Диоген объявил себя - впервые, и ввел, собственно, этот термин - «космополитом».  «Космогражданином».

«Я - Гражданин Космоса», - сказал он.


"Космополит" - "гражданин мира" - интерпретируют больше сейчас в политическом смысле, территориально-вне-государственном.

Это есть. Но диогеновский смысл был шире.

И, кажется, ближе к русскому ощущению себя и пространства вокруг.

И, кажется, к этому пониманию с самого начала двигался и Тимоха.


И это, конечно, поначалу было умозрительно. Не через реальный свой опыт, и в противоречие к предыдущему, опыту реальному.

К тому же, ты можешь считать, что весь мир - твой. И поднять паруса.
Но вот незадача - ты тут не один…
Согласятся ли с тобой, скажем, некосмополитные аборигены других стран? Или вернут тебя в ящике в виде десяти фунтов мяса и головы без челюсти?

Ты скажешь: «Братья!..»

У Лескова, в «Очарованном страннике», - к сидящим в песках молчаливым туркменам, подошел христианский бродячий восторженный и искренний проповедник, что-то начал им говорить в таком же духе - «братья!..»

Они молча, внимательно, вежливо и благожелательно слушали.

Потом один так же молча и вежливо встал, перерезал проповеднику горло, и сел опять…


«Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! - матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз - и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.
Плывет. Куда ж нам плыть?..»


Тимоха всё дальше и дальше отодвигал бесполезную умозрительность философии.  Всё дальше и дальше от себя. А шел по жизни, всё больше проверяя философские интеллектуальные построения на своей шкуре.

Он таскал баржи до Тикси и обратно.


Зеленая, всех оттенков, от светлого, до почти черного густая тайга над крутыми и пологими берегами покойного Алдана, скалистые выходы пород, россыпи самоцветных камней и крупного горного хрусталя на отмелях.

После бисерного рассыпчатого дождя – абсолютный штиль, отражения далекой лазоревой бездны над головой, и светлых высоких облаков в воде. Всего за пару часов вода могла подняться и опуститься на несколько метров.
 
Изредка встречались избы-зимовья метеорологов по берегам, да умирающие поселки.

Фиолетовые волшебные якутские ирисы. Оранжево-красные лилии-сарданы…


Когда дымка покрывала тайгу, она становилась сказочно-голубой. Белоствольные березы, кедры, сосны. Темноствольные…

Но выше, уже по Лене, туда, к Холодному Океану, всё постепенно менялось, становилось более голым, жестким, отстраненным.


Как медленный выход через фантастический портал в другую реальность бытия.


Так у Кубрика в «Одиссее» герой несколько минут, огромное время по киношным меркам, летит среди всполохов и огней, отражающихся в его шлеме и глазах, переходя в какой-то новый, чужой, неведомый мир, и покидая мир прежний, в который уже никогда не вернется.


Так у Калатозова в «Неотправленном письме», потрясающем великом фильме, герой Смоктуновского последними ошметками сил ложится на покрывающийся наледью плот на реке, чтобы плыть Туда, в Бездну…


Доверясь теперь только Богу, и надеясь только на него…


В фильме бог появляется. Прямо как в античном театре. 

Deus ex machina. Бог из машины.

В самый кульминационный момент, скажем, у Еврипида, появлялся какой-нибудь бог, и разрешал неразрешимую ситуацию.

А греческое «мэханэс» - был кран, позволяющий актеру летать и спускаться.
 

В фильме ниоткуда прилетает вертолет, героя спасают… Возможно, чтобы не было совсем уж мрачно. И чтобы гибель всех имела какой-то смысл.


Коппола, потрясенный фильмом, считал его безусловно обязательным при обучении искусству настоящего кино… Пониманию настоящего кино…


Иногда Тимохин буксир с баржей, идущий в Тикси, обходил старый симпатяга, круизный двухпалубный теплоход «Механик Кулибин».

Иногда более шикарный «Михаил Светлов», четырехпалубный пассажирский лайнер-красавец.

Не тот, что в «Бриллиантовой руке», где Миронов пел и плясал про Остров Невезения. Там название придумано режиссером. Гайдай просто очень любил стихи создателя «Гренады». «Лишь по небу тихо… сползла погодя….  на бархат заката… слезинка дождя…» Корабля с таким именем в СССР тогда не было.


«Листья желтые над городом кружа-а-тся… С тихим шорохом нам под ноги ложа-а-тся…», - неслось оттуда, вокально-инструментальный ансамбль терзал электрогитары, орган и время от времени фонящие микрофоны в зале ресторана.

Навстречу «Светлову», возвращаясь через портал в привычную реальность, шел его полный близнец «Демьян Бедный». Лайнеры приветственно гудели друг другу.

«В Кейптаунском порту, с пробоиной в борту, «Жанетта» поправляла такелаж…», - ревел джазовый оркестр и солистка. «У них похо-о-дочка, как в море ло-о-дочка…»

- У них похо-о-дочка, как в море ло-о-дочка… А на пути у них таверна «Кэт»…Они пришли туда, где можно без труда… Найти себе и женщин, и вина... - подпевал Тимоха, провожая взглядом уходящего в Якутск «Демьяна Бедного».

Почему, кстати, так назвали корабль непонятно. Поэт Бедный был популярен, да, практически дружил со Сталиным. Миллионные тиражи, квартира в Кремле, личный вагон… Но потом перегнул с поношением досоциалистической России, - получалось, здесь всегда жили какие-то недоумки… Де Кюстен, своего рода…
Бедный получил пинков, был отовсюду изгнан, из кремлевской квартиры тоже, и несмотря на всякие покаяния и славословия, былого статуса уже не вернул.

С чего вдруг назвали корабль его именем? «Моя мать была б…ядь», - заявил он на одном из своих выступлений…


Но вот «Жанетта», про которую пели на его борту, шедшему от Океана…

«Жанетта»…

Bei mir bist du schoen…

Бай мир бист ду шейн…

Не было когда-то человека в СССР, кто бы не знал этой песни.
Она пронзала сердце, властно и неотвратимо затягивала в себя прямо с первых, вроде бы, простых нехитрых нот.

Безусловный шедевр.

Но шедевром она стала вовсе не сразу.

Сочинил ее сын жестянщика. Выходец тоже с Малой Арнаутской… Точнее, из Александрии, Херсонской тогда губернии.

В начале 20-го века Шломо Секунда оказался в Америке.

Эта песня была написана для мюзикла, на идиш. Мюзикл получился не очень. Но песня понравилась публике. Очень нравилась и потом, в клубах.

Но не более. В смысле, никто не видел в ней перспектив.

«Слишком еврейская» она была. В данном случае слово «слишком» указывает на финансовую бесперспективность.

В каждом американском боевике в конце 20-го века, как правило, должно было так или иначе быть два героя. Белый, и обязательно черный.

Не из нежной любви к неграм. Или в качестве покаянной компенсации за вековое рабство и «Хижину дяди Тома». Вовсе нет. Речь только о деньгах.

Черные не пойдут смотреть, если среди героев черного нет. А это уже совсем другая касса… 

Так было и с «Бай мир бист ду шейн». Слишком узкая предполагаемая аудитория…

И тут – вот он провидческий продюсерский гений! – один проницательный человек сказал: «Ее надо засвинговать. И англоязычить текст»

И всё.

У Секунды, приветливо и совершенно искренне улыбаясь, купили авторские права на песню всего за тридцать долларов. Ничего личного. Только бизнес.
Он, к тому же, половину честно отдал автору стихов, хотя текст там не значит вовсе ничего. Абсолютно ничего.

Было это в 1932-м. Через пару лет эта песня стала собирать тысячи, сотни тысяч, миллионы долларов по всему миру…

Ее запели во всех странах, самые известные певцы и актрисы, заиграли ансамбли и оркестры.

От идишского текста осталось только, собственно, «Бай мир бист ду шейн». «Для меня ты прекрасен» или «прекрасна». Смотря, кто поет. Ну, и смысл примерно тот же.

«…Bei mir bist du schоn, again I'll explain…
…So kiss me and say you understand…»

Правда, иногда ее пели и целиком на идиш. Но всё равно.

Из местечковой милой еврейской песенки, а кстати, вся еврейская местечковая музыка интонационно и ритмически стоит на основе местной музыки – украинской, молдавской, польской, румынской, немецкой, русской, в Бухаре музыка бухарских евреев почти неотличима от узбекской, а в Грузии, у грузинских евреев, от грузинской, - эта чудная песенка превратилась в мировой джазовый шлягер, и так, свингово, ее ныне исполняют и на идиш тоже.
"Местечковый" - это от "город" по-украински - "мiсто", соответственно, "мiстечко" - "городок".

Начали ее петь и у нас. «Сара не спеша, дорожку перешла, ее остановил городовой…», «Старушка не спеша…», «Красавица моя… красива, как свинья…»

Но все знают с детства, с дворовых полночных гитар, конечно же, текст, сочиненный в 30-е, тогда учеником, будущим военным врачом, полковником, кстати, умершим уже в этом веке, не так давно, студийцем литературной студии Маршака, Гандельманом.

И вот тут легкий мальчишеский стих сразу попал точно цель. Романтика морей и далеких стран… Таверны… «И снится мне - в притонах Сан-Франциско… Лиловый негр вам целовал манто…»

«В Кейптаунском порту с какао на борту, «Жанетта» уходила на Сидней…» - так было вначале.

И название «Жанетта» там оказалось вовсе не случайно.


«Вам суждено сделать величайшее открытие и затмить славу самого Христофора Колумба, первым ступившего на берега Американского континента», - так писали организатору экспедиции к Северному полюсу.

У американцев были свои Куваевы. 

Зовущие за собой. В неведомое, непредсказуемое, необъятное.

Или сирены.

Или что-то еще.

Неведомо что.

Не бенды.


Существовала в конце 19 в. теория, что за льдами в сторону полюса из-за течений чистая вода, открытое море…

Надо пройти через Берингов пролив, и двинуться туда. А на случай, если за чистой водой окажутся опять льды, надо взять с собой собак и добраться на них.


Ну, и таким же путем, видно, обратно.

«Жанетта» вышла из Сан–Франциско 8-го июля 1879-го года. Под грохот пушечных выстрелов и провожающий восторженный рев толпы.

Дубовый корпус с почти восьмисантиметровой обшивкой из американского ясеня был готов сопротивляться противоборствующим льдам. Все помещения приспособили для длительной зимовки, взяли даже разобранный утеплённый дом на случай высадки во льдах и переносную обсерваторию...

…Паровая двухмачтовая яхта, с именем сестры издателя самой популярной тогда американской газеты на борту - издатель спонсировал экспедицию, -  была зажата льдами в Чукотском море, у острова Геральд.

«Нью-Йорк Геральд» - называлась популярная газета спонсора экспедиции…

Кололацы.

После двадцатимесячного дрейфа «Жанетта» была раздавлена, и пошла ко дну в точке 77° 15' с. ш., 154° 59' в. д.

Моряки решили пробиваться на юго-запад, к Ляховским островам, это более пятисот километров, а оттуда на материк, к дельте Лены, к ее устью, к которому через сто лет шел на своем буксире Тимоха, подпевая джазу с «Демьяна Бедного». И, в общем-то, ничего тогда не зная про настоящую «Жанетту».
Про нее писали в СССР, и это прочитал девятилетний ученик Маршака. И, может, он так продлевал ей жизнь в своем детском воображении…

Мужественные люди. Из 33 членов экипажа выжило 13… Они потом добрались до Якутска, вернулись в Америку…


Дельта Лены это уже другая галактика.

В половодье - гигантская водяная пустыня с многочисленными островками. Разобраться куда плыть, мог только очень опытный капитан. Потому что все карты и способы ориентирования теряли смысл. Кроме общего север-юг, запад-восток…

Так когда-то в войну, зимой, перегоняли к нам с Аляски в Сибирь американские ленд-лизовские самолеты. Собственно, и взлетную полосу в Хандыге построили именно поэтому.

Тысячи километров без радиомаяков и почти без каких-либо ориентиров.

Белая бесконечная бездна.

Войд Волопаса.

Погибло, сбившись, много… Много…


- Патя, - спрашивал Тимоха, вернувшись в очередной раз в Хандыгу и выбравшись в Патины горы, - а почему у тебя дом наверху, а не у озера? Там же удобнее, и воду таскать не надо.

До Пати добраться можно было либо с кем-то летевшим на вертолете в сторону Верхоянского хребта, попросив, чтоб подбросили, и потом забрали. Либо с неделю пробираться пешком.

У Пати внизу, у его синего маленького Иссык-Куля, была летняя кухня, баня, огороды... Воду пить он брал из родника.

- Знаешь, Тимоха, - отвечал Патя, - если у тебя есть какой-то вопрос, значит, у тебя есть на него и какой-то ответ. И, значит, - ты вполне можешь ответить на этот вопрос сам…

Они опять долго молчали, сидя на Патином утесе, и глядя на огромную низкую луну, прихлебывали чай, как Ежик с Медвежонком, и затягивались вишневым табаком.

Уже как пожившие.

Знающие, что такое туман. И его отсутствие.


Время шло, и Тимоха вместе с ним двигался по своему пути.

Он почти не болел. А когда заболевал, Марфуша сама лечила его настоями на Патиных травах, растирала медвежьим жиром и спиртом с перцем. Или просто давала этот спирт с перцем выпить.

«Русские почти не болеют», - писал в 17 в. Олеарий. «У них крепкое здоровье и живут они долго. А если заболеют, лечатся в основном только водкой и чесноком».

Иностранцы объясняли эту крепость здоровья русской баней, невыносимой для них парилкой с вениками, - и, вообще дичь, - из парилки сразу в снег, или реку. Бани, как правило, строили у рек.


Один раз, правда, Тимоха зашел в медпункт с каким-то нарывом. Марфуша тогда уехала ненадолго к родным.

В приоткрытую дверь из коридора он увидал сидящего, скрючившись на табурете, мужичка. Глаза его были мутны, язык заплетался. В спине у него торчал топор, и вся телогрейка вокруг была пропитана кровью. Медсестра при этом совершенно спокойно спрашивала и записывала:

- В детстве желтухой, корью болели? Потерпите, сейчас доктор придет.

Доктора Тимоха ждать не стал.


Но вот однажды «Механик Кулибин» буксир не обогнал. Потом не обогнал его и «Михаил Светлов». Потом не встретился и «Демьян Бедный»…

Вернувшись, и подойдя к конторе пароходства, Тимоха увидел на двери объявление:
«Всё, Тимоха, не поминай лихом. Всё…»

Он вдруг вспомнил двухметрового пожилого бугая Василича, работавшего здесь пару лет назад дворником, и вечно что-то скребущего, или режущего пилой, или таскающего туда-сюда.

Знал бы Тимоха, что он и сам скоро возьмет в руки лопату. И где?.. В Москве…


Тогда он некоторое наблюдал, как Василич в который раз бетонирует выпавшие кирпичи крыльца. Каждое лето повторялся этот ритуал. Потом всё заметало снегом, и либо Василич сам неизбежно отбивал их, кирпичи, долбя лед ломом, либо они просто вываливались по весне. 

- Василич, тебя твоя работа удовлетворяет? - спросил тогда Тимоха.
- Да как сказать… Вот иду утром сюда на работу, у проходной девки стоят, симпатичные - хочется.
- Иду обратно - такие же девки стоят... Но уже не хочется... Значит, удовлетворяет.

Сейчас в пустых мертвых кабинетах никого не было, на полу валялись графики и отчеты.
Мебель вынесена, лампочки выкручены.

Страна вступала в свой новый этап. Она рушилась. Начинались кровавые и подлые 90- е.

Однажды кто-то из соседей в шутку повесил на его бараке в Хандыге объявление.

«Уважаемые жильцы!
С завтрашнего дня в вашем бараке по техническим причинам будут отключены вода и электричество, выбиты стёкла и вынуты двери, а сами вы будете выведены во двор и расстреляны.
С уважением, администрация».

Автора, вроде, искали, чтоб посадить за антисоветчину. Но не нашли.

Тимоха молча постоял, развернулся и вышел, прикрыв дверь.


«Я вспомнил, по какому поводу
Слегка увлажнена подушка.
Мне снилось, что ко мне на проводы
Шли по лесу вы друг за дружкой.

Вы шли толпою, врозь и парами,
Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
Шестое августа по-старому,
Преображение Господне.

Обыкновенно свет без пламени
Исходит в этот день с Фавора,
И осень, ясная, как знаменье,
К себе приковывает взоры...»


- Ну, всё - так всё… - сказал он вслух.


Он опять вернулся в Москву. Теперь уже с Марфушей.


В аэропорту Якутска встретил Лао и Патанджали. Они ждали багаж, каждый откуда-то снова вернулся, и, казалось, расстались они с Тимохой вчера, а не несколько лет назад. 

Лао внимательно посмотрел на Тимоху, на Марфушу, и ничего не сказал.

Патанджали не повернул головы. Он наблюдал, как Як-40 шевелит элеронами и выруливает на взлет.


Ничего не сказал и Тимоха. Они постояли рядом, и Тимоха с Марфушей двинулись за проводницей к самолету.


11.

Коппола снял один из величайших когда-либо созданных фильмов.

«Апокалипсис прямо сейчас»

По по-своему осмысленной и интерпретированной книге родившего в Бердичевском уезде поляка и дворянина, в дальнейшем матроса и капитана, Джозефа Конрада.
Его отца, как и предков Марфуши, после того же польского восстания тоже сослали. Но не в Сибирь, а в Вологду. И несколько лет, мальчиком, Джозеф прожил там…

«Сердце тьмы».

В некотором смысле, Тимоха возвращался именно туда.

И именно там тогда сидел полубезумный Уолтер Курц. Не где-то в таежной пустынной глухомани. А прямо в столице огромной страны. В самом ее сердце.

Разные были правители в России. Умнее, глупее, смелее, трусливей…

Но за всю ее историю не было позорней. Вечно полупьяного загульного плясуна, ощутившего себя всесильным калифом на час, как в сказке «Тысячи и одной ночи», а потом заявившего: «Я устал…»

Чудовищное воровство, безудержное и злобное шельмование армии по ведущим телеканалам…

Сочувственные проникновенные интервью у кровавых вурдалаков-террористов, выставляемых гордыми повстанцами, борцами за свободу, - брали наши самые известные журналисты и журналистки, и всё это тут же тоже показывалось по тв.
 
Где они сейчас? Рассовались по уютным сытым щелям?

Кровь, кровь, кровь… Войны… Бандиты, бандиты, бандиты…

Любая цена, за амбиции быть на самом верху.

Всё это было…


Однажды утром я шел на работу. Погожий летний день.

Было два варианта от моего Зачатьевского. Либо по набережной Москва-реки до Крымского моста, там через мост, а сразу с другой стороны реки, в здании администрации парка Горького был офис. Второй вариант был пройти по Кропоткинской до Садового, а там так же. Через Крымский мост. По которому когда-то, в 1944-м, гнали пленных немцев, а за ними поливальные машины следом мыли асфальт, чтобы и пыли с их поганых сапог не оставалось…

Теперь, чуть позже - демонстративно - восьмиметровый шеститонный логотип фирмы мерседес, производившей для рейха не только военные грузовики, но и двигатели для самолётов, танков и подводных лодок, установят на одном из самых знаковых и трагичных зданий Москвы. Доме на Набережной. Напротив Кремля. И он будет там гордо и неторопливо вертеться на ветру десять лет.

Я выбрал второй вариант - с утра опять увидеть набрыдшее церетелевское чудовище, обозначающее Петра I, и торчащее из Москва-реки по неизвестным причинам именно здесь, совершенно не хотелось.

Я прошел по улице, и повернул голову. Вдоль Садового, с его внешней стороны, в сторону Крымского моста стояла колонна танков.

Был август 1991-го.

Шестое августа по-старому,
Преображение Господне.

19-е число, понедельник.

«Одежды Его сделались блистающими и белыми, как снег, как на земле белильщик не может выбелить.
И ученики пали на лица свои и испугались.
Но Иисус, приступив, коснулся их и сказал: встаньте и не бойтесь».

У меня никогда не было ни малейших симпатий к Ельцину и его вурдалакской, глумливо-циничной команде. Как и к тем, кто ему противостоял.

Язов - особое дело…

Но танки… Против собственного народа… В столице…

Как-то в начале 2000-х на спектакль по Чехову - не помню пьесу, я спектакль смотреть не пошел - одного, тогда модного, ныне напрочь забытого очередного самовлюбленного реформатора-экспериментатора, пришла жена Юрского, хорошая актриса Тенякова.

Реформаторы эти, по сю пору тоже, не пишут что-нибудь сами. Потому что не могут.

Как иногда говорил Тимоха: «Женщинам оргазм симулировать просто. Ты вот эрекцию попробуй симулируй…»

Поставить написанное другим они тоже не могут. Но они обязательно возьмут кого-нибудь достойного, знаменитого, проверенного временем, зрительским интересом, и уже не могущего дать им в морду, поскольку давно лежит в земле, и сделают то, что могут - перекурочат.

Заявят на афише что-нибудь вроде Чехoff - «Иванoff», и погнали…

На сцене таскали цинковые ведра, лазили по шестам, время от времени с ужимками выкрикивали сильно отредактированный текст и т.д.

Минут десять Тенякова это смотрела, и наконец не выдержала, встала и обратилась к артистам, но на весь зал:

- Да вы что, совсем о…уели!? Е… вашу мать…

И ушла.


Примерно то же можно было сказать по поводу танков на Садовом.

Я перешел по подземному переходу и из уличного автомата позвонил.

- Миша, - сказал я, - тут танки на Садовом. Я сегодня на работу не приду.
- Не может быть! - изумился Миша.
- Да нет. Вот прямо рядом со мной. Я с Садового звоню. От метро Парк Культуры.
- Хорошо, я понял. Спасибо, что позвонил.

Миша был талантливым основателем успешной компании, которую так или иначе теперь знают все.  Сейчас в ней куча отделений и подразделений, а тогда, в начале, вся компания - это было всего три человека. Миша, я, и мой друг - однокурсник по университету. Я его, собственно, к Мише и привел.

С Мишей мы до этого играли вместе в одной хорошей театральной студии. В то время она была там, где когда-то находилась самая знаменитая московская бильярдная.

Именно в ней играют Жеглов и Копченый.
 
Потом там был склад. Потом наша студия.

В спектакле по Булгакову Миша играл директора театра, Геннадия Панфиловича, а я Паганеля, в другом, он - католического священника, а я – черта... Остались кусочки видео…


Я подумал, куда двинуться. Пошел на Манежную. Он была пуста, и только человек десять бегом куда-то катили троллейбус. Рога троллейбуса были заправлены за крюки на крыше, а женщина-водитель рулила, вытянув вперед шею, выпучив глаза и вцепившись в руль.


Я пошел к Белому дому. Хотя и само американизированное, как всё тогда, название его тоже симпатий не вызывало.

Вокруг Дома правительства ограды в те годы не было. Собралась приличная толпа.
Вышел Ельцин, его прикрывали дипломатами с бронеплитами. Он что-то говорил, взывал, угрожал, раздавали какие-то листки, они у меня сохранились.

А потом - удивительно - вдруг хлынул ливень. Правители с охраной и бронеплитами торопливо побежали внутрь. И площадь моментально опустела.

Я немного походил взад-вперед. Осталось человек двадцать. Мы напрочь вымокли. Никто ничего не понимал, в смысле - что делать дальше.

Я вернулся домой. Было ясно, что сегодня вряд ли что-либо будет. И та и другая стороны прикидывают, взвешивают, рассчитывают, обзванивают, готовят отходы.

И этой ночью я никуда не пошел.

Но утром собрался и, по правде говоря, на всякий случай чуть дольше прощался с женой. Уверенности, что вернусь живым, полной, у меня не было. То, что все сразу же разбежались, от дождя, - не сильно обнадеживало. И я не думал, что людей будет много.

Но их оказалось много. И организовано было профессионалами, умеющими работать с толпой. Это было видно.

Строились баррикады, подгонялись троллейбусы и грузовики, перегораживая дороги.

На каждом участке был назначен свой старший. Мне повезло. У меня, в моей цепи, оказался вменяемый. Рядом же раздавались постоянные истерики:

- Возьмитесь за руки! Я сказал - возьмитесь за руки!!
- Так нет же никого. Когда попрут, тогда и возьмемся.
- Я сказал - возьмитесь немедленно за руки! Или уходите отсюда!

Всё отчасти выглядело, как некое занимательное шоу.
Или массовое действо-спектакль, какие проводились сразу после революции.
«Взятие Зимнего», например.
 
С тысячной массовкой, броневиками, прожекторами, пальбой…

Сейчас так же одни вот так стояли в цепях, или укрепляли баррикады. Другие же, зрители, просто пришли поглазеть, как на какой-то пожар или стройку. И смотрели на стоящих. Как это они стоят. Потом уходили.

Время от времени, в брезентовой туристской куртке и с мегафоном на шее появлялся полноватый человек. Он молча оглядывал всё, и уходил, так ничего и не сказал. Но было почему-то сразу понятно, что это и есть один из тех, кто знает толк в подобных делах.

Он заговорил уже вечером, ночью, когда напряжение возросло максимально.

- А ну давайте, слезайте все оттуда, - негромко, но требовательно и уверенно обращался он в мегафон к группе каких-то шебутных панков с ирокезами, сидевших и болтающих ногами на троллейбусе. - Для танка этот троллейбус - тьфу, вас всех сразу передавят…

Панки, перестав веселиться, слезали. Становилось понятно, что всё серьезно.

- Когда танки пойдут, - обращался человек в куртке уже ко всем, - никому на танк не лезть. Нам никакие жертвы не нужны. Просто спокойно отступаем. Если пойдут с солдатами, - танки пропускаем, на солдат опять же не лезем, медленно отходим, говорим с ними, убеждаем их, объясняем им…

Но это было позже. А пока день. И не везде, видно, опытных хватало.


Пришли вести, что рядом, на выезде из тоннеля на пересечении Садового кольца и Калининского проспекта, погибли три человека.

Погибли глупо. Бессмысленно. И обе стороны виноваты в этом.

Тех, кто был с «другой» стороны умело и сразу же объявили «путчистами».

Грамотно сразу определить, вызвать определённую, спровоцированную, эмоциональную реакцию требует особых навыков. И здесь без «правильных» забугорных «кураторов» точно не обошлось. Слово это - не наше. Исторически - не наше.
И, собственно, «путчистами» в этом случае были как раз наоборот - Ельцин и К°.

Так вот. Они, объявленные «путчисты» эти, пустили по Садовому БТР-ы. Для, так сказать, психологического давления. Просто ездили по кольцу и всё.

Но боезаряда у них не было.  Были патроны только в пистолете офицера.

И вот очередной БТР под улюлюканье толпы вылетел из тоннеля в сторону Парка Культуры. К его появлению, эту сторону уже перегораживали очередным троллейбусом, и транспортер перед ним остановился.

За ним дорогу перегородили тоже, и деваться было некуда.

Толпа ревела. Офицер из верхнего люка пытался что-то сказать.

Но заведенная толпа уже никогда и никого не слушает.

Полетели бутылки и камни. Кто-то пытался образумить толпу уже из нее же.
Безрезультатно.

Офицер спустился, и закрыл над собой люк.

И вот тут три бывших «афганца», решили показать, как надо грамотно бороться с «врагом»…

Надо закрыть смотровые щели.

Один с брезентом прыгнул на капот и начал закрывать. БТР задергался взад-вперед, там тоже не знали, что делать…
 
И один из парней попал под гусеницы…

Другой открыл дверцу сзади, умел. Офицер, защищая своих солдат, выстрелил… Про третьего не помню…

Безумие… Безумие…

Никогда нельзя быть с толпой… Даже, если кажется, что она права.

Нужно делать, то что считаешь должным. Но не в толпе.


А безумие вместе с тем нарастало. У моего соседа по цепи был радиоприемник. По нему каждые полчаса – «стало известно, что по Кутузовскому идут танки». Все хватались за руки и готовились встречать… Никаких танков не было. Через полчаса опять. «Нам докладывают, что по Ленинскому проспекту в сторону Белого дома идет колонна с солдатами и БТР-ами…» Все опять брались за руки… Опять оказывалось, что это ложь. Людей специально постоянно истерили…

Какой-то священник с двухметровым крестом неподалеку, на ступенях Дома молился и крестился…

- Батюшка, давай к нам!
- Я не могу. Мне нельзя… Я пострадать, это пожалуйста…

Ночью напряжение возросло еще больше. Неожиданно, без всяких радио-объявлений, на набережную стала выезжать автоколонна... Горящие фары… Все снова встали в цепи… Оказалось, это везли в автобусах детей из пионерских лагерей…

И где-то часа в 4 утра наступила кульминация.

«Опять, и теперь это уже совершенно точно, идет колонна танков по Кутузовскому»


Весь свет неожиданно погас. Тьма. Потом вспыхнули мощные прожектора на крыше фойе здания СЭВ рядом. Они были развернуты в сторону Кутузовского.

Голливудский блокбастер.

«Сердце тьмы»…

«Апокалипсис прямо сейчас»…


Нам сказали двигать вперед, и мы двинулись, держась за руки. Так, цепями. Я шел практически по тротуару, то слезая на дорогу, то влезая на него снова. В середине цепи какой-то парень в голос заплакал, сдали нервы…

Это наверняка фантастично и мощно смотрелось с Кутузовского, навстречу. С вертолета или дрона, если бы снимать оттуда. Дронов  тогда, правда, еще не было...

Мощнейший контровой свет в лицо, от СЭВа, с высоты шести-семи метров, параллельно земле.

В этом свету, неразличимые по лицам, двигались тысячью теней, цепями, одна за одной и взявшись за руки - люди. Как на заклание.... Навстречу предполагамым танкам... Без оружия...


Мы прошли где-то с километр… Потом еще… Потом еще немного… Остановились…

Никаких танков не было. Не то, что они шли, и остановились где-то впереди. Их не было вообще...

Я вышел из цепи, и вернулся домой.


На следующий день я туда не пошел, стало понятно, что уже ничего не будет.
Время упущено. Надо было решаться сразу. Если хотели штурмовать.

Был, правда, на митинге, когда впервые подняли новый флаг. Не очень понятный по своей сути и цвету.

Да, он был флагом торгового флота России, флагом белой армии.

Но флаг должен быть вне политической конъюнктуры, что-то другое, объединяющее всех, живущих здесь должно быть в нем.

И каждый должен понимать его значение, не притянутое за уши, значение каждого цвета.

Белый-синий-красный – цвета (только этих, без других) флагов еще почти двух десятков стран, включая США, Нидерланды, Францию, Чили, Великобританию, Люксембург, Новую Зеландию и даже Либерию…

Мы - одна семья? В высших смыслах - да.

Но обратите, например, внимание – какое количество детской западной литературы и сказок экранизировано в СССР, нынешней России, - все эти чудные Золушки, Дюймовочки, Бременские музыканты, Карлсоны...

А теперь припомните хоть что-нибудь наоборот. Экранизированное из нашей детской литературы и сказок там. Особенно в США…


Красный флаг под вой толпы спустили. Тот, под которым наши штурмовали Берлин. Тот, под которым я когда-то давал присягу…

Какой-то пожилой человек неподалеку от меня схватил триколор, флаг «новой жизни и свободы», у держащего его парня - швырнул на землю. На него налетели, повалили…

- Не бейте его! - кричали другие, - Это провокатор!

Он был не провокатор, он, думаю, просто был ветеран, когда-то собою закрывший и спасший тех, кто улюлюкал нынче…

Подняли новый, нынешний… Что-то читал Евтушенко… «Белый дом, как раненый лебедь … Над Россией плывет…»
Что-то типа этого, не помню…


Да, я был против танков… И, да, защищал этих уродов, стоящих сейчас на трибуне.

Другого варианта я не видел. И не был с толпой…


Вот в это всё и вернулся Тимоха.

Толпы торгашей вокруг Детского мира на Лубянке, Арбатской, наперсточники прямо у станций метро… Пестрые дешевые рекламные растяжки через каждые десять метров над каждой улицей… Американские мультфильмы с грязным квазидетским вульгарным сленгом по тв днем… Омерзительные похабные шоу вечером… Ведьмаки и ясновидящие… «Заряжаем воду от телевизора»…

От всего этого шла вонь разложения.

В ГИТИСе однажды нам раздали гуманитарную помощь - натовские походные сухпайки в металлических кейсах… Знал бы, никогда бы не взял. Но они были сверху во что-то упакованы, и понятно это стало только, когда дома вскрыл… Было непереносимо стыдно за страну…

«Сердце тьмы».

Уолтер Курц, и команда его жизнерадостных бездарей-вурдалаков.

Да они, в большинстве своем, и не собирались здесь жить.

Развалить, нахапать, насосаться, до отвала, до бесконечной отрыжки и изнеможения.

И свалить...

Мой товарищ как-то спросил об этом напрямую Гайдара, внука авторов «Мальчиша-Кибальчиша» и «Малахитовой шкатулки». Он несколько лет до того уехал, был израильтянин, приехал в командировку по культурной линии от солидной организации, а бывшая жена Гайдара, работавшая с ним в той же организации, устроила встречу. Было это уже в 2000-х.

- Вы собираетесь уезжать?
- Да, через какое-то время мы хотим уехать… - ответил Гайдар.


В начале октября 93-го меня в Москве не было.
 
Ленком гастролировал в Питере, мы, студенты, бегали в массовке. После каждой сцены актеры летели в гримерку, где был приемник, и слушали беспрерывные новости из Москвы.

Не было той театральности, как в 91-м. Но куда более жестко и жестоко.

Пальба везде, и вот теперь уже погибло очень много.

В моем Зачатьевском жена завешивала одеялами окно, чтобы не пробивал свет, и ложилась с дочкой на пол, потому что по переулку тоже была стрельба.

Не было той театральности. Но прямая тв-трансляция шла на весь мир. Какой подонок принял такое решение, разрешил этот блокбастер-шоу-онлайн? Но так и было.
CNN поставила камеру на крыше нижнего яруса гостиницы «Украина». И весь мир мог смотреть, под пиво и поп-корн, как выехал танк, и начал лупить по зданию правительства, по живым людям...

И делал это человек, которого я так или иначе, но здесь же от танков и защищал два года назад…

В 91-м Тимоха еще буксирил, с изумлением глядя, как всё вокруг на глазах рушится и разваливается.

В 93-м уже был в Москве.


- Скажи, Борода, - говорил Тимоха, где-то чуть раньше они и познакомились, - вот ты учился в университете.
- Ну, да.
- И что главное ты вынес?
- Что профессора стареют и стареют… Студентки второго курса никогда.
- Понятно.

Они только что вернулись от Белого дома. Пошли посмотреть - когда шли через мост от Киевской, началась стрельба. Пули довольно бодро застучали справа и слева. И было даже непонятно откуда стреляют. Тимоха и Борода упали на асфальт и ждали, пока кончится.

- Прапорщика Нечипорука вспомнил, - сказал Тимоха, разглядывая у носа стоптанный каблук ботинка кого-то, кто так же распластался впереди, чтоб не зацепило. - Вспышка слева! Упали. Отставить. Встали. Бего-о-м марш!.. Вспышка справа! Упали. Отставить. Встали. Бего-о-м марш!..

А в голове он услышал свой собственный голос:

«И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели…»

Через какое-то время стрельба стихла, они вернулись на Киевскую, и теперь в Тимохиной дворницкой квартире на Сретенке смотрели телевизор, пили лимонную и закусывали чебуреками из чебуречной «Дружба», что неподалеку, на Колхозной площади – тогда еще Борода ел мясо. Когда-то там находился знаменитый Сухаревский рынок.

А квартал между Садовым, Сретенкой и Цветным бульваром, где, кстати, пестрел цветами когда-то цветочный рынок,  и потому бульвар «цветной», а не потому что «разноцветный», - а потом и ныне Центральный, - самый дорогой в Москве, где отоваривались московские барыги, торгаши и разного рода номенклатура, и где вряд ли Савва Лукич с Вилюровым и Костиком прикупали бы снедь к свадьбе, как в известном фильме, - этот квартал до революции загульные и жаждущие немедленных утех или безрадостные лишенные их, знали как знаменитый московский район «красных фонарей».

До 1905 года вообще все публичные дома Москвы располагались именно там.  Возле каждого дома висел шестиугольный или восьмиугольный масляный фонарь на жёлтом витом шнурке, и в респектабельную «Рудневку» в Соболином, ныне Головином 22, с беременными кариатидами на фасаде, или дешевый, криминальный «Ад» в гостинице «Крым», на Трубной 2, или в садо-мазо заведеньице Эмилии Хатунцевой на Петровском бульваре 15, -  заходили и купцы, и фабриканты, и известные писатели, и артисты, и прочие  л ю б и т е л и.
 
Самым элитным считался бордель в гостинице «Англия», в Столешниковом 13.


«Лимонная» же была не от патагонских францисканцев, а обычная, из магазина неподалеку, рядом с той же «Дружбой».

- Тимоха! – это откуда-то вернулась Марфуша, и снимала пальто в коридоре. – Ты где так куртку извозюкал? У тебя совесть есть!? Тимоха, твоя совесть в курсе!? Привет, Борода.
- Совесть в доле, - отвечал Тимоха.
- Представляете, встречаю сейчас Арслана, - продолжала Марфуша, - он в своем ларьке у телецентра всю ночь на полу пролежал, ни головы поднять, ни вылезти. Как начали бабахать... Попрошивали все стены… Всю посуду побили… Коньяки его паленые, ликеры левые… А рядом с ларьком как раз – нападающие, что телевиденье взять хотят, засели. Тож башки не поднимают. С автоматами… Бабы им кричат: «Вы мужики или нет!? Вас Руцкой зачем посылал? Чего вы тут разлеглись, вояки хреновы, давайте херачьте их, сволочей! Ура-а!» А те ни туда, ни сюда…

Телебенькал входной звонок. Приходил Чижов, Чиж, приятель Тимохи.
Он молча доставал из своей авоськи бутылку «Распутина» с мужиком в черной рубахе и красном жилете на этикетке, откупоривал, смотрел секунду на рюмку, брал из серванта фужер, наливал -  мужик при этом подмигивал Тимохе и Бороде - и выпивал сразу весь фужер. Только потом выдыхал и произносил:

- Здорово, Тимоха. Здорово, Борода.

Водку он притащил с собой, потому что приехал не предупреждая, и опасался, что у Тимохи дома ничего не будет. Такое, правда, случалось крайне редко, что-нибудь да было всегда.

- Здорово. Это ты откуда такой… взъерошенный? – подкладывал ему чебурек Тимоха.
- Да, б… - Чиж начинал говорить и осекался, - в комнату с разогретой шипящей картошкой на сковороде в одной руке, и салатом из капусты в другой, входила Марфуша, что сразу же сильно редактировало речь Чижа.

Марфуша уходила за какой-то снедью еще, а Чиж начинал рассказывать.

Вообще, он служил в милиции, где-то на окраине, но некоторое время назад получил выговор и был отстранен до отдельных распоряжений. Сидел дома.

В эти годы, весной, когда сходил лед, по Москва-реке время от времени начинали неторопливо плыть трупы. Не косяками, конечно.

Как правило, это были трупы не слишком удачливых «братков», порешенных еще прошлой осенью или зимой где-то выше по течению, брошенных тогда в воду или на лед, и мерзших до поры под снежком.

Практически, стопроцентные «висяки».

А потому каждое отделение, в чью зону входила часть берега, зорко следило за тем, чтобы не заполучить эту заморочку себе.
Проще говоря, как только поступал сигнал от наблюдателя, что кого-то несет к берегу, сразу же выдвигался человек с багром, и аккуратно отправлял труп плыть дальше. На другой стороне, зоне уже другого отделения, его так же встречали, и так же провожали...

В этот раз наблюдатель гостя прозевал. А позвонил в отделение ветеран. Мол, так и так, прибило к берегу…

Чиж убедительно и бодро отрапортовал, что незамедлительно примет все необходимые меры, и предпринял - взялся за багор.

Прибежал, оттолкнул труп, и помахал рукой стоящему на другом берегу коллеге из другого отделения. Тот в ответ махать рукой не стал.

И всё бы ничего, но дотошный ветеран, через неделю снова позвонил - узнать, что там-де и как. Но не в отделение - видно, ветеранское чутье его не убедил фальшиво-вежливый голос Чижа, а прямо по 02. Там заинтересовались. И даже удивились. И, может, даже на самом деле.
Началось выяснение. Чиж огреб.

И сидел он себе дома, и сидел, как вдруг ни свет, ни заря его срочно вызвали на базу.

Солдат на КПП тоже его удивил – он был упакован по полной. На шапке прямо на носу каска, так что и глаз почти не видно, на тулупе бронежилет, на бронежилете разгрузочный жилет с запасными магазинами и подсумки с гранатами. В руках автомат наперевес…

На построении им всё объяснили про международную и внутреннюю ситуацию, и сначала отобрали тех, кто когда-то как-то что-то помнил о моторах, тракторах, пулеметах и прочей небанальной технике. Среди таких оказался и Чиж.
Их повезли в пионерский лагерь, который был лагерем в мирное время, но в котором в отдельных боксах стояли законсервированные колесные БТР-ы. Конечно, без колес. Конечно, все в мазуте по самые уши.

В рациях, между тем, кипел и булькал постоянно нарастающий и беспрерывный дикий вой, и ор: «Вы где, …!?? Тут бои идут, …! Немедленно, сию секунду!!», и в таком духе.

Несколько часов всё это, как могли, драили, прикручивали, заправляли, пробовали завести. Все перемазались донельзя.

Завелись. Поехали.

Водитель, видно, водил такой агрегат очень давно, поскольку по дороге снес несколько глупых жигуленков, которые нет бы сразу рвать куда глаза глядят, в сторону, куда можно, увидев в зеркале пыхтящий сзади БТР...

Приехали на Петровку... Тут Чиж налил себе еще фужер, а входной звонок зателебенькал снова.


Пришла Танюша Папчалидис. Но сразу в комнату заходить не стала.

Дело в том, что Марфуша, не только знала все возможные камни и минералы как геолог, но и очень любила создавать из них всякие художественные и высокохудожественные композиции по типу мозаики.

С детства она хорошо рисовала. А потому вся квартира Тимохи была похожа на  сказочный подземный грот с разноцветными, выложенными из камней, камешков и прочих стекляшек разнообразными картинами.

Например, на двери в туалет красовалась пурпурная чукотская яранга с торчащими веником верхушками жердей над куполом, стоящим рядом важным оленем, и повернувшимся к зрителю спиной мальчиком-чукчей в пестрой меховой кухлянке. Мальчик писал, целя в сторону гордого оленя, струйка его поднималась круто вверх зелеными веселыми камешками, и падала, образуя внизу изумрудный сталагмит.

- Как-то, помню, приперло, не могу, - однажды рассказывал Бороде Тимоха, - мороз минус пятьдесят с лишним в этой Хандыге, а еще переть и переть до дома… Ну, пришлось расстегиваться… Распаковался, наконец, отливаю… А моча прямо на лету замерзает в лед, прямо в такое деревце, столбик… Вот это охренеть, думаю…
- Шаламов, кажется, где-то пишет… - отозвался Борода, - удивительно: отмораживали себе в лагерях всё, что можно, загибались и мерли от жутких морозов… Но за все мои годы в ГУЛАГе, я никогда не слышал, чтобы кто-то отморозил себе член…
- Да, - согласился Тимоха, - это удивительно.
 

Сейчас же Танюша разглядывала новую композицию Марфуши на стене кухни – «Мать Царь-рыба», где толстая веселая малахитовая рыбина в поварском колпаке что-то наливала таким же веселым мелким рыбешкам в тарелки из половника. Тарелки были из мутного горного хрусталя.

После этого она зашла в комнату.

- Что, Чиж, - сходу атаковала Танюша, - когда ты уже добьешь этих коммуняк? Привет, Тимоха, привет, Борода.
- Я бы лучше вас всех перевешал, уродов, - огрызнулся Чиж.

Они пикировались так постоянно. Диоген Тимоха в чужие интеллектуальные баталии не встревал.

- Была страна, как страна, - бурчал Чиж. - В «Артек» в детстве ездили… Метро пять копеек… «Спартак» - «мясо», «ЦСКА» - «кони»…  Лужники, потом банька с веничком, да пивко с корюшкой… А теперь что!?.. Талоны на сигареты… Талоны на сахар… Суки…

Актриса в телевизоре театрально-надрывно и пафосно взывала выходить на улицы, не дать вернуть проклятое кровавое прошлое…

«Что вы испытали, увидев, как танк стреляет по Дому правительства?» - спрашивали Окуджаву, которого Тимоха очень любил. - «Наслаждение», - отвечал Окуджава.

- И это Булат Шалвович?.. - после недоуменной паузы бормотал Тимоха. - «И комиссары в пыльных шлемах»… «Виноградную косточку в землю сырую зарою»… «Пока земля еще вертится»… «Когда воротимся мы Портленд… клянусь, я сам взбегу на плаху… Да только в Портленд воротиться… нам не придётся никогда…»

Танюша хорохорилась, но тоже немного терялась. Она замолкала, доставала из сумочки   маленькую бутылку «Мартини» - она его приносила не из опасений, что ничего не будет, а любила поиграть в «красивую» жизнь – Тимоха откупоривал, доставал из серванта ей фужер и рюмку Марфуше. Наливал. Марфуше тоже «Лимонную».

Борода не говорил ничего.

После некоторого молчания Танюша обращалась к нему.

- Скажи, Борода, мы ведь всё равно богаты душевно?
- Не знаю, - отвечал Борода. – Вот Тимоха знает.
- Тимоха.
- Нет, Танюш, - говорил Тимоха. - Богаты мы духовно, а душевно мы больны...

Они чокались - Борода с Тимохой и Марфушей «Лимонной», Чиж «Распутиным», Танюша «Мартини».

- Я привезу тебе настоящую лимонную, - говорил борода Тимохе. - Чилийские монахи-минориты раньше делали… Лет двести назад… Привезу.

Чиж продолжал.

На Петровке перед МУРом оказалось полно таких, как они. Видимо, собранных наспех, в помощь тем, кто уже где-то был на объектах.

Выдали запаянные цинковые кейсы с патронами для БТРовских пулеметов. Но оказалось, что никто никогда не имел с ними дела, или имел дело не с такими. И не знал, как открывать.

Их ковыряли отвертками, их пытались прокусить кусачками, наконец, начали тереть об асфальт, как на рыбалке трут о камень банку с консервами забывшие открывашку рыбаки. Если камень там, конечно, есть.

И мат тяжелым муторным облаком поднимался над Петровкой.

На их счастье мимо, в сад «Эрмитаж», шел какой-то невзрачный с виду паренек.

- Мужики, а чо это вы!?
- Да пошел ты на… Идешь - иди!..
- Да не… Там вот такая штука прицеплена, гляньте, на открывашку шпрот похоже…

«Штуку», конечно, видели. Но никому не пришло в голову, что она для открывания.

Открыли. Выдохнули. Теперь надо заправлять патроны в ленту. И опять никто не знает. Так... Сяк... Один попробовал забивать кулаком. Получилось. Все глянули на него, и стали забивать так же. Через пару минут руки у всех опухли.

Но опять же, на счастье, тот же паренек возвращался уже из сада, в сторону Страстного бульвара.

Он сначала оторопело некоторое время наблюдал за процессом, потом не выдержал:

- Мужики… Вы чо-то совсем…

На него опять заорали.

- Да не… Там в ящике такая машинка должна быть, на мясорубку похожа…

Точно. Заправили. Опять выдохнули. Вопли в рациях уже стали сплошным гранитным монолитом.

- Чижо-о-о-о-о-в!!!!
- Всё, готовы, можем выдвигаться.
- Давай срочно к Никитским, к ТАССу… Там черт те что… Вылетай и сразу пали давай, не чухайся!..

Уф… Спустились на газах, дымя как пароход дымом от солярки из выхлопных труб по Тверскому, и смело вывернули прямо на центр площади перед церковью, где, как известно, венчался Александр Сергеевич с Натальей Николаевной.

БТР встал, рыча, грозно завертел башней, по броне застучали пули, но сам не стрелял.

- Ты что!? – заорали стрелку. – Огонь! Огонь, …, …!
- Да тут как-то не так… Я гашетку не найду…
- Сука! Давай, огонь!!
- Да не знаю я…
- Гони куда-нибудь, - скомандовал Чиж водителю.

Гордым соколом влетевший на площадь БТР, теперь как бы извиняясь – я, мол, тут, пацаны, случайно, ненароком, ошибся, попал в непонятное, сорри -  суетливо и нервно дернулся вперед, потом назад, развернулся, и позорно удрал на Малую Бронную, в какой-то глухой переулок.
 
Начали рыться, нашли инструкцию - никакой гашетки тут нет, есть что-то свисающее, как ручка в старых трамваях. Ну, всё, опять по газам, вылетели к ТАССу.

И как дали!..

Тут же стало совершенно невозможно дышать от дыма смешавшейся с парами застарелого мазута патронной гари. «Ну, задыхаемся, всё, пи…, ой, извини, Марфуш…»

Чиж, плюнув на стучащие по корпусу пули, чуть не теряя уже сознание, открыл люк, вылез головой, хватанул воздух, и тут же хотел обратно, и не смог - вместе с ним вылез и стрелок, они застряли и обратно уже влезть не могли.

Еще пару пуль стукнуло о броню, Чиж заорал, напрягся и втолкнул себя и стрелка вниз, оторвав ему при этом ухо…
 
Впоследствии этот стрелок был награжден как единственный пострадавший в те дни из их подразделения…


Все помолчали. Чокнулись.

Несмотря на какую-то даже забавность рассказа Чижа, никто почему-то не улыбнулся. Ни ценящий юмор в любой ситуации Тимоха, ни вечно поносящая власти Марфуша, ни любительница приключений Танюша, ни всегда несколько отстраненный Борода.

Какая-то дикая нелепость всей ситуации, в которой оказалась страна и все они, давила, распластывала, прижимала вниз, и не давала вдохнуть, как Чижу в задымленном БТР…

Но тут Чиж улыбнулся.

- Вчера вернулся, звоню, ошибся номером, ору в трубку: - Ну ты, блин, где? Сколько тебя можно ждать!?
А там какая-то деваха незнакомая, спокойная такая:
- Да не ори ты так, сейчас приеду...  А ты, блин, кто?

Танюша презрительно усмехнулась, и язвительно хмыкнула:

- Чиж, ты в своем репертуаре... И как, приехала?
- При чем тут репертуар?.. Тут флю-и-ды… Флюиды… В кондитерскую сейчас по дороге, тут, на Мира, захожу: «У вас булочки сладкие?» А мне блонда, кудрявая, как барашек: «А у нас и между булочек не кисло…»  Я-то чо?..

Чиж поднимался и вываливал из пакета булочки «к чаю».

- Так разведись, сволочь. Светку жалко. Развестись не хотел?
- Никогда... Убить хотел. Много раз. Развестись - ни разу.
- Вот гад…
- Жанетта, поправь такелаж, - добродушно мурчал Чиж, - Чот ты располнела снова… И, кстати… Как там наша Валерия Ильинична, солнце, хер, ясное? Не захлебнулась еще собственною желчью ядовитою, в ящик не сыграла, болезная?
- Заткнись, козлина ментовская.
- Пусть бы нас уж, нахер, кто-нибудь разгромил и завоевал, - вздыхала, Марфуша. - Было б и то лучше. Хуже уж некуда.

Тимоха не отвечал. Он никогда не спорил с Марфушей. Великое дело пельмешки…

Истинную толерантность можно воспитать только на правильных пельмешках.

- Это вы в Бангладеш, где-нибудь, не были… Или в Рязани, лет семьсот назад, - ни к кому не обращаясь, говорил в пустоту Борода.
- Бангладеш, там всякий - ладно. А Рязань… это когда было? Ты, Борода, еще бы всемирный потоп вспомнил, - удивлялся Тимоха.
- А нет времени на самом деле. Всё всегда одно и то же. Декорации только разные, - бормотал Борода, и опрокидывал рюмку с неблагородно сладковато-кислой, нефранцисканской, «Лимонной».


 Подъехал Серега. С бадьей шотландского джина и потрепанным томиком Акутагавы под мышкой. Сам взял бокал. Молча сел. Он вообще говорил мало.

И опять все смотрели в телевизор. Только Серега время от времени листал книгу.

 
12.

Как легко целые тысячи могут враз сойти с ума. Природа этого изучена мало. Хотя механизмы управления и манипулирования психикой проработаны давно, и используются то там, то сям, в разных странах, - столетиями.

Как легко что-то всесильное и безжалостно-повелительное накрывает людей, и они вдруг теряют способность адекватно и спокойно размышлять и осмысливать.


В 1938-м, когда расстреливали родственника Пати, якутского классика Платона Ойунского, и много кого еще не только в Якутии, когда был закрыт реконструировавшийся ГОСТИМ Мейерхольда, на крыше которого мог стоять Маяковский, - в Америке 26-летний начинающий режиссер Орсон Уэллс, впоследствии один из самых знаковых и стильных американских кинорежиссеров, затеял ставить радиоспектакль в преддверии Хэллоуина.

Постановочная затея была простой, изобретательной, симпатичной, но по молодому амбициозному недомыслию, - жестко провокативной, и даже свинской.

Уэллс ставил «Войну миров» другого Уэллса, англичанина, чья фамилия по-английски чуть отличается в написании. Они даже встречались потом.

Ставил как серию радиорепортажей, новостей и интервью.

Слушателей честно предупредили, что будет спектакль.

После прогноза погоды начался концерт, который вдруг был прерван первым срочным выпуском новостей, о вспышках на Марсе.

Концерт продолжился, но вновь был прерван уже «прямым» репортажем с места приземления «непонятного» цилиндра, и так далее… Комментарии астрономов-профессоров…

И через некоторое время - бах! - «введение военного положения», «войска вступают в бои и терпят поражение от тепловых лучей пришельцев», «пришельцы переправляются через Гудзон», «ядовитый га-а-аз!..», и репортаж обрывался… Опять интервью с профессорами, уже очень нервными, снова концерт…

Минут через сорок напомнили, что это спектакль, но было уже поздно.
 
Шесть миллионов слушали это радио, кто-то включил не с начала… Началась паника… Ее сильно преувеличили газеты в дальнейшем. Но тем не менее: кто-то бежал с вещами к машинам, огромные пробки на дорогах на многие километры, кто-то баррикадировался с оружием в подвалах, несусветное количество звонков в полицию парализовало линии связи…

В целом, уф, всё закончилось для авторов благополучно.

Но в 1949-м, когда подобную штуку затеяли повторить в Эквадоре, и газета «El Comercio» в Кито сообщила о корабле пришельцев над городом, благополучия было несколько меньше… «Через несколько дней Леонардо Паэс и Эдуардо Алькарес поставили спектакль на местной радиостанции. Полиция и пожарные выехали из Кито на место мнимой высадки марсиан. Когда розыгрыш был раскрыт, толпы разгневанных эквадорцев напали на радиостанцию и редакцию «El Comercio». Погибли 6 человек, включая племянника и возлюбленную Паэса; сам он эмигрировал в Венесуэлу»…


Как-то образумилось у нас и это. Криво, косо… Пошли конфликты по всем границам… Кровавые, жестокие…

Казалось, это уже агония. Многим в сытом их далеке казалось.

Но мы жили. И помирать вовсе не собирались.

Мир вокруг менялся. Так казалось.

Но меняется он постоянно, только замечаешь это, когда эти изменения становятся вдруг отчетливы и внятны. И Тимоха, как все недоумевал -  как же это вдруг так?

Мир вокруг не менялся. Потому что он не меняется никогда, и внешние изменения – только внешние.

«Никто не спотыкается, лежа в постели», - говорил Платон-Патя.

А идти надо, и деваться некуда, и выбора, по сути, нет.

«Человек, который идет» Джакометти.

«L'Homme qui marche».

Одна из самых дорогих скульптур в истории.
 
Возможно, потому, что как никакая другая сумела воплотить и выразить это мнимое кажущееся противоречие.

И обреченность неизбежной «ходьбы» перед холодным бездушием бытия, его ветрами и вьюгами, и одиночество человека на этом пути.

И необходимость идти, идти, идти - для него самого. Чтобы не упасть. Чтобы остаться человеком, и не погибнуть.

Нужны цели. Да. Так легче и понятнее. И они всегда придумывались или открывались поэтам и пророкам, что одно и то же.

И путь внутренний, духовный, кажется более значимым и нужным. Но это только кажется. Потому что истинная цель существования человека ему не открыта, и не будет открыта никогда.

- Нирвана… Для чего?.. - как-то размышлял вслух Борода. - Царство Небесное… Для чего?.. Пятьдесят гурий-девственниц каждый день и непьянящее вино в джаннат, раю… Это ради этого всё было?..  Да через неделю ты сойдешь с ума… Слияние с Богом как цель жизни в православии и исихазме… Для человека это великая цель… А для мира? На эти вопросы не будет ответа… А что делает в раю праведный иудей? Конечно, изучает Тору… Чудесно…

Наверное, да, Бог что-то пытается донести через своих избранников – художников, музыкантов... Он сам зачем-то отделил от себя человека, создав его. И теперь пытается как-то объяснить это ему на протяжении всей доступной человеку истории. Но перевести это на однозначно верный понятийный вербальный человеческий уровень не удавалось никому и никогда.

Даже Христу. Он рассказывал притчи, потому что «иначе вообще никто ничего не поймет». Но и с притчами ненамного понятнее. Как и с выражениями типа «нищие духом»… Это что? Ну, вам тут же объяснят... Как-то… Как-то невнятно и противоречиво. Хотя мне кажется, что там было просто «нищие»… Исходя из последующего текста…

Но если было именно так. Не мог он проще сказать рыбакам, земледельцам?.. Значит, не мог. Значит, это невозможно. Значит его «человеческий» аппарат не в силах был иначе сформулировать то, что несло присутствовавшее в нем Божественное… Как и причащение его «телом» и «кровью»…

Когда он пытался это объяснить первый раз, ученики разбежались… Страшно… Непонятно…

Он собирал новых…  И такая «формулировка» принесла немыслимые страдания в дальнейшем тем, кто пошел за Ним…

Как еще мог воспринять это, не находящийся «внутри»? Как изуверство, дикость, каннибализм прямой или подразумеваемый в обрядах…

Потому так жестоки были к христианам римляне.

 
Каждый озвучивает свою верную истину.

И у каждого она разная.

И религии бьются друг с другом, часто кроваво и жестоко. За верность своего понимания того, что понято быть не может.

Остается искренне и честное служение, создание. В какую-то неведомую копилку это всё идет.

Как идет Человек Джакометти.

Ну, или исчезновение, уход. Кололацы.


Лев Толстой. Он тоже ушел. В восемьдесят два… Ушел… Вдуматься только… И сразу помер… В реальной жизни… Которую, вроде бы знал, и много раз пронзительно и точно описывал… Жена, христианка, бросилась топиться… Тоже вдуматься…

Все многолетние убеждения и верования вмиг были выброшены прочь… Чем-то, что оказалось сильнее.

Она боялась, что ищущий самой истинной истины муж, сочинитель, чье любое, даже случайное слово, отзывалось сразу по всему миру - просто всё раздаст, и детям не на что будет жить. И по ночам он, лежа в своей кровати, отвернувшись и глядя открытыми глазами в стену, слышал, как она, крадучись, подходит к столу и секретеру, роется в документах - на месте ли они.

И даже уже умирая и задыхаясь, великий искатель и проповедник нравственных высот, не хотел ее видеть… И она смогла зайти в комнату, где он лежал в Остапово, только когда он уже окончательно потерял сознание… А как же проповеди? А как же «возлюби»?..

«Вот чего они все хотят?» - размышлял Тимоха. «Правители наши… Или тамошние… Ну, залез ты на самый верх, выше уже не бывает… От этого краски цвета не поменяют, болезни твои не исчезнут, может, только отодвинутся, чтоб потом мучительнее добить…

Шейх - правитель целой страны, обладатель миллиардов, а жена его пьет джин, нюхает кокаин, и любится с полуграмотным охранником, сбегает с ним в Лондоне… И значит, то, что ты - шейх, не значит для нее ничего, по большому счету. Но значит ее побег много для тебя, потому что ты как ты - никому не нужен.

Кащей… Какая мудрая сказка… И золото есть, и бессмертие, и власть, и чудодейство… И может всё забрать, всё купить… Взять силой… Заколдовать… Но хочет, чтоб  с а м а захотела стать его женой… И без любви к себе, искренней, тяжко, невыносимо даже Кащею…»


Тимоха начал дворничать, как и Борода тогда. Чтобы было где жить. В Тимохином случае, Марфуше. Потому как ее отношения с Тимохиной родней как-то сразу не заладились. Это бывает. Она хоть и была дворянских польских кровей, но появилась в Москве не с цивильного благородного Запада, а с азиатского дикого Востока, что для московского менталитета совсем не одно и то же.

Потому и оказался он на Сретенке.

А до того Тимоха жил на Соколе.

Был такой поселок с 1920-х, чудный город-сад-деревня в Москве, оазис-рай специально построенный для инженеров, художников и поэтов на Ходынке.
Строить сначала хотели его в Сокольниках, отсюда и название. Тимоха же жил не в самом поселке, поскольку не был ни художником, ни инженером, а неподалеку от одноименного поселку метро, открытому в 1938-м.

На этот поселок в 1935-м году рухнул красавец АНТ-20 «Максим Горький», восьмимоторный гигант, чудо самолетостроения того времени. Такого тогда не было больше нигде.

В салоне -  просторные кресла, на полу - ковры, на иллюминаторах - занавески, а перед креслами - столики с настольными лампами. Также имелись спальные каюты в крыльях, библиотека, багажное отделение, умывальники, туалеты и буфет с холодными и горячими закусками.

«Максим Горький» - строился как агитационный летающий корабль: радиоустановка «Голос с неба», киноустановка, фотолаборатория, типография, библиотека, пневматическая почта, позволяющая экипажу обмениваться записками между собой и с журналистами-агитаторами, находящимися на борту...

17 мая 1935-го года Антуан де Сент-Экзюпери, тогда корреспондент газеты «Пари-суар», летал на этом самолете, а 18 мая самолет упал, похоронив 48 человек, среди которых были семьи строителей самолета, дети...
Окажись он там на сутки позже - и не было бы никакого чудного «Маленького принца», самой переводимой, после Библии, книге 20-го века…

1-го Мая Экзюпери оказался в одной компании с Булгаковым и его Маргаритой, показывал карточные фокусы, шутил, было весело и легко – и Булгаков и Елена Сергеевна хорошо знали французский…

Я помню, когда-то давно бродил по Новодевичьему и случайно увидел этот некрополь-колумбарий в стене и гранитный мемориал-барельеф с гигантским самолетом над нишами с урнами погибших.

И плитой, на которой было написано почему упал самолет, и шел список погибших. Фамилия пилота, виновника катастрофы, была в самом низу, как бы под грузом всех, погибших из-за него.

Причиной было указано, что пилот Благин «грубо нарушил» и т.д.

Тогда меня озадачило, что «преступник» был похоронен со всеми, и в мемориале.

Гораздо позже стало известно, как всё было на самом деле. Почти известно.

Было несколько репетиций этого полета. С жестким полетным заданием.
АНТ, для того, чтоб подчеркнуть его масштаб и мощь, сопровождал маленький истребитель И-5, а с другого самолета, Р-5, велась съемка. 

Всё было хорошо, но журналистам не хватало впечатляющих кренделей в духе модных тогда американских трюков – выход человека на крыло, полет и танец между плоскостями биплана…

Журналисты обратились к Благину. Он отказал. Тем более, без репетиций, прикидок, расчетов. На борту гражданские люди…

И они, журналисты, судя по всему, обратились куда-то на самый верх, возможно, к Алкснису, командующему ВВС. И убедили в нужности кульбитов, и получили от него разрешение-указание.

Возможно, это был и не Алкснис.

Благодаря Алкснису, кстати, оказался запрещен к показу спектакль в Сатире по пьесе Булгакова «Адам и Ева», на предварительный показ которого его пригласили.

Булгаков любил сознательную провокацию властей, хотя из-за нее постоянно и страдал. То у него роман, потом пьеса с вызывающим названием – «Белая гвардия», то фельетон, потом пьеса, с еще более вызывающим названием – «Багровый остров», красные туземцы, белые арапы… То бордель - место действия в «Зойкиной квартире», то вор попадает в коммунизм, где из крана течет спирт, то Мольер спит с собственной дочерью, что никогда не было подтверждено, и, скорее всего, интрижная сплетня.

В пьесе «Адам и Ева» во время войны, в результате вражеского авиаудара был разгромлен Ленинград. Показывать такое командующему советскими ВВС решение довольно нетривиальное. Это еще начало 30-х... Действие перенесено в будущее.

Так или иначе, указание-разрешение, судя по всему, существовало.

И Благин, один из лучших советских летчиков и близкий друг Чкалова, был вынужден уступить и исполнить.

Он сделал несколько «кренделей», а потом «мертвую петлю» по ходу движения лайнера, вокруг «Горького». И с верхней точки врезался-упал на него…
«Горький» летел медленнее, чем он прикидывал, начиная петлю.

Летчику были оказаны все воинские почести, выплачена большая сумма семье, назначена пенсия вдове, дети устроены в лучшие школы. Что косвенно подтверждает, его невиновность, и нежелание властей указать истинную причину катастрофы.

Тут же на Западе появился довольно подлый и корявый, с фразами про «жидов-большевиков» против которых он выступил, губя самолеты и людей, фальшивый «манифест Благина».

«Анатолий Горянов-Горный, арестованный после смещения Ягоды, под пытками «сознался», что гибель самолёта - это диверсионный акт, организованный Тухачевским. На допросе А. Горянов-Горный заявил: «Я фактически руководил строительством этого самолёта-гиганта и поэтому мне хорошо известно, что ещё не прошли все испытания …для того, чтобы разрешать полёты, да ещё с пассажирами».

В 2010 году была рассекречена докладная записка с результатами расследования, проведённого сотрудниками НКВД в 1935 году.
Из неё следует, что за 1- 1,5 часа до полёта с лётчиками, участвующими в пролёте с «Максимом Горьким», встретились работники кинофабрики военно-учебных фильмов В. Г. Ряжский и А. А. Пуллин. С санкции высшего руководства ВВС они настояли на изменении сценария полёта, и лётчики, без ведома руководителя полёта и непосредственных начальников, были вынуждены согласиться.
Цель кинодокументалистов - обеспечить съёмки воздушных фигур пилотажа рядом с «Максимом Горьким» для агитационной работы. После трагедии Ряжский и Пуллин были осуждены. Однако результаты расследования были скрыты, чтобы не компрометировать руководство ВВС страны».


13.

Тимоха начал дворничать. Как дворничал я, как дворничал Борода. И еще много кто.
Я, как и Тимоха из-за жилья. Борода, чтобы иметь возможность спокойно работать.

Мой участок был сначала в Калашном, напротив Моссельпрома, и по Малому Кисловскому, в сторону ГИТИСа.

Потом мою симпатичную квартирку администрация кому-то продала, и я перебрался в другое место. На Остоженку, тогда Кропоткинскую, в Зачатьевский переулок.

Место жизни можно было выбрать довольно просто - ходишь, смотришь, выбираешь. Выбрав, идешь в ближайший ДЭЗ и говоришь: «А не завалялось ли у вас где какого-нибудь захудалого кайла?»

Тебе тут же отвечали: «Дорогой ты наш. Да их тут не меряно! Иди выбирай!.. И в придачу - служебное жилье, детский сад детям, рулоны билетов на зимние елки, включая Кремлёвскую», и так далее.

Потому что москвичи, конечно, изредка встречались среди дворников, но крайне-крайне редко. Не барское это дело - помойки чистить. И издавна традиционно дворниками в Москве потомственно работали татары, потом разные приезжие.
«Лимита».

Плюс, конечно, неформалы, философы-одиночки, художники, музыканты и студенты всех мастей.

Я относился к последним.

Их брали совсем охотно, поскольку они оформлялись временно, и их всегда можно было финансово объегорить.

А Тимоха был редким московским исключением из устоявшейся здешней кастовой системы.


Мой участок теперь был в Курсовом переулке, недалеко от бассейна Москва, где теперь стоит Храм Христа Спасителя. Такой же там был до бассейна. Поговаривали, что в каком-то виде бассейн под храмом сохранили. И батюшки могут при желании там поплавать. Наверное, легенда.

Другая часть участка - кусок Зачатьевского, выходящий на набережную Москва-реки, и часть набережной.

На моем участке в Курсовом до сих пор есть дом, в который, будучи в Москве, часто заходила к одному известному театроведу и большому ее почитателю Ахматова.
Он собирал пластинки, классическую музыку, большая коллекция.
 
Она приходила слушать. Хотя, кажется, в музыке разбиралась плохо.

И я часто надолго переставал грести снег или мести листья, и видел, явно видел, как будто я в 60-х, и эта, уже немолодая и располневшая, женщина идет от Обыденского переулка, от церкви Ильи Обыденного. Идет тяжело и неспешно.

Эта церковь никогда не закрывалась. В нее из своего писательского дома в Нащокинском ходил Булгаков. И в ней же его отпевали. Заочно. Потому что очного отпевания он не захотел…

Ахматова шла. И вместе с ней двигался ее огромный мир, ее расстрелянный Гумилев и собратья поэты, сын… И проходил сквозь меня.

И вспоминались сами, приходили целиком и отрывками ее стихи, и прямо сейчас меняли действительность…

У магазина в Зачатьевском, рядом с набережной, по утрам собирались местные выпивохи. Они брали водку или портвейн. Не такой, конечно, как пил Серега, слушая трогательную Эвору в Португалии. Попроще. Агдам или Три семерки. Не торопясь, разливали и распивали прямо у магазина, приветственно маша мне руками, и искренне радуясь новому дню. Потом поворачивали головы к реке. Если оттуда был ветер, он доносил от «Красного Октября», с другого берега, сладкий сочный шоколадный запах. И компания счастливо занюхивала выпитое, вытягивая носы и шумно вдыхая воздух. Если ветра не было, у кого-то обязательно оказывалась припасенная конфетка или шоколадка той же фабрики.

Они были эпикурейцы, и точно знали, что только удовольствие может спасти от проблем и страданий.

Тимохе же всё представлялось несколько по-другому.

«В жизни всегда есть две дороги», - иногда говорил он. «Одна - легкая, другая - та, по которой херачу я».

Впрочем, так сказать могли бы многие, искусство просто радоваться жизни - это искусство.
 
Собственные проблемы часто кажутся большими, чем у кого-то другого, и часто кажется, что у кого-то их нет, или их меньше.

Они есть у всех. И у тех, кто внешне более чем благополучен, как правило, и проблем больше, и злее, и жесточе они.

Часто кажется человеку, что он брошен, один, и не нужен никому, даже Господу.

Как-то Борода рассказал притчу, услышанную от монаха Святогорского монастыря, что на Северском Донце, где не так давно тогда побывал. Теперь там лавра.

"Умер человек. Встретился с Господом. И спросил:

- Господи. Прежде, чем будет мне определено что и как, могу я сам увидеть свой земной путь?
- Можешь, - сказал Господь. - Вот он весь, как на карте, следы, где прошел и жил.

Смотрит человек - и правда, следы. А рядом другие. Господа, что шел рядом.

А в одном месте следы только одни .

Припомнил он - самое тяжкое время тогда у него было, и болел сильно, и близких потерял. И спросил снова:

- Как же так, Господи? Самое тяжелое время было. Почему ты меня тогда оставил?
- Я тебя тогда не оставил, - сказал Господь. – Я тебя нёс".

Тимоха греб в сретенских переулках квартала «красных фонарей». Борода где-то между Сивцевым Вражком и Арбатом.

В те времена зимы были, что надо. И снегопады были настоящими русскими снегопадами.
 
Чтобы убрать свой участок и бежать потом в ГИТИС или на работу, я вставал в четыре утра, и греб до семи. Потом бежал куда-то, или отводил детей в детский сад, и бежал дальше, и через несколько часов возвращался, чтобы грести снова, и снова убегал, и снова возвращался грести.

Летом, конечно, работы было поменьше. Точнее, она была полегче.

И однажды Тимоха с Бородой поехали позагорать в любимый москвичами Серебряный бор.
 
И сильно изумились.

Добрый, веселый, пляж в Серебряном Бору теперь неожиданно изменился. Сам собой. Теперь - и  не обычный, и не нудистский. А кто как хотел.

Страну шатало, и она летела в никуда. А вместе с тем и ее принципы, ориентиры и ценности.

- Борода, - сказал Тимоха, - вот говоришь, что ничто так не отличает человека от животного, как очки.
- Это не я говорю.
- Не важно. А я тебе скажу, что ничто так не отличает человека от животного, как трусы.

Боже ж ты мой, какие же там были экспонаты... Куча сурово озабоченных мужиков, демонстративно выставляющих с в о е - им казалось, что кому-то это интересно, это было видно по их напряженным рожам и следящим за реакцией женщин глазам.

Другие, наоборот, играли в естественность, как они ее понимали, и ни на кого демонстративно и нарочито не обращали внимания. Эти - больше женщины. Мол, нам всё и все по... Мол, тоже Диогенихи, по-своему.

- Знаешь, - сказал Борода, - когда-то, в веке шестнадцатом-семнадцатом, часто вообще вместе мылись в банях в Москве. Только веревка пополам разделяла. Кто-то писал… Олеарий или Фоскарино, не помню… Иностранцы очень дивились… Потом, после революции - на набережных у Кремля примерно так же было.
- Нет, - ответил Тимоха, глядя на очередную «назад-к-природе» компанию, - как же это хорошо, что есть одежда, купальники... На это вот всё смотреть… Зажиренное, обвислое, вконец запущенное, неухоженное…
- К Диогену приходила Фрина, - Борода взглянул на легкие облака над головой. - Самая красивая женщина в мире. Гетера. До того натурщица и возлюбленная Праксителя. Я не знаю, почему. И даже не знаю, брала ли она с него деньги. Возможно, ее просто тянуло к мудрым и великим, и она искала у них ответы на свои вопросы. Как Марлен Дитрих. Которая влюблялась то в Флеминга, великого микробиолога, то в Ремарка, то в Хемингуэя... Она понимала в этом толк. Она была необычная женщина. Роман с Хэмом длился у нее тридцать лет. И они, кажется, даже ни разу не были близки, в смысле постели… Так вот… Фрина была так прекрасна, что, когда однажды ее обвинили в чем-то... В суеверии, или неверии… Перед судом защитник сдернул с нее тунику, - и она была оправдана. В таком теле не может быть лживой и бесчестной души, считали греки… В совершенном теле может быть только совершенная душа…
Она, афинская гетера, была стыдлива и неприступна, - обнажённой, даже в воображении, даже по абрису тела под тканью, её увидеть было невозможно - она одевалась в одежды из плотной ткани, она не посещала общественные бани, она прикрывала волосы и прятала запястья, и мужчин принимала в темноте. Только два раза в год в год, во время мистерий она вставала в портике храма обнажённой и, распустив волосы, шла через толпу в море, чтобы воздать почести богам. И весь город молча смотрел на это… Если бы она сейчас вдруг появилась тут, и обнаженная, вошла в реку, я думаю, это изменило бы сразу всё само собой. И никто бы уже не посмел раздеться после нее… Диоген и киники - про естественность. Да. Про высшую простоту, чистоту и прекрасное. А не про свалку, помойку, и отправление нужды по-собачьи, где придется… А когда Диоген ушел из Афин…
- Ушел?.. И он?... Куда?.. Зачем?..
- Не знаю, зачем… Ушел… Бродил по Греции, оказался в Коринфе, там и умер… На его могиле поставили колонну с собакой… Так вот там, в Коринфе, к нему так же приходила Лаиса, местная Фрина… Что-то их тянуло к нему… Вот так…
- Мда… Ушел…

Больше Тимоха и Борода туда не поехали.


Повылезало ворье, и почти не пряталось.

Однажды в те годы я зашел на Главпочтамт, на Мясницкой, отправить открытки моим итальянским друзьям. Центр Москвы… Купил, подписал, встал в короткую очередь к своему окошку. И вдруг работницы за стойкой у окошка замельтешили, засуетились, начали делать какие-то знаки и что-то шептать…

Я сначала ничего не понял. Потом разобрал:

- Осторожно! Смотрите за сумкой! Вор зашел! Вор зашел! Мужчина, у вас кошелек торчит. Закройте сумку.

Я, помню, очень удивился - наверняка воры заходили сюда во все времена. Советские и досоветские. Но вот так, открыто, и чтобы сотрудницы знали, но не звали милицию - может, и звали раньше, не знаю, да та не успевала, - а предупреждали посетителей... И какого-то охранника никто не поставил…

Я чуть обернулся. Парень лет тридцати подошел к стойке неподалеку, взял бланк, достал ручку и начал, наклонившись, что-то черкать. Но глаза его быстро и суетливо бегали вправо-влево по посетителям, их сумкам и карманам. Он ни разу не взглянул на то, что «пишет» и в какую графу. «Заполнив» бланк, он подошел, и встал в очередь прямо за мной. Вот это да!
 
Я был очень зол, и не знаю, как не прибил его сразу же. Я развернулся прямо глаза в глаза:

- Сейчас тут и ляжешь, - сказал я ему, еле сдерживаясь, чтобы тут его и не ухайдокать.

Он не ожидал, и как-то начал было даже возмущаться.

- А что такое? Что такое?

Но глаза его забегали еще быстрей.

Он ничего не украл у меня, и, вроде бы, и бить не за что. Но вместо меня могла оказаться старуха, ребенок… Им это всё равно… И я просто, чуть он дернись, поломал бы ему его поганую челюсть, или руку, или просто от души долбанул по печени или в пах, чтобы он сюда уже не приходил…

Если их ловят - то объяснение всегда какое-то человеческое: очень хотел есть, мама больна, трудное финансовое положение...
 
Но работать они не пойдут, даже если вся их родня перемрет…

И весь мир им должен.

Сейчас даже есть сайт, прямо таки с манифестом и подробной энциклопедией кто, где, когда… В манифесте «вор» везде с большой буквы, и поясняется, что и слово это по недоразумению. Ибо это рыцари, благородные, честные, почти святые…

И видел я безысходно плачущих, очень небогато одетых женщин на рынках, с порезанными такими же карманниками, «благородными» - самой их тогдашней «элитой» - пакетами и сумками в одной руке, и маленькими зачуханными детьми в другой...

Я ждал, что он дернется, очень ждал.

Но он опять быстро взглянул мне в глаза, осекся, и быстро пошел, почти побежал к выходу.


Однажды Тимоха, в «Дружбе», взял с чебуреком стопарь «Московской», томатного сочку, и закусывал после очередной гребли, думая о своем. В сумке у него лежала книга, которую ему недавно притащил Борода, и которую он собирался сейчас отвезти любительнице всяких эдаких книг - Танюше.

Смех и шумное обсуждение последних событий какой-то веселой компанией вернули его в действительность. За соседним столиком выпивали двое, и он услышал явное блатное разводилово.

Они такие штуки любят, гордятся сильно, если получается…  Особенно с искренними, и доверчивыми. 

Человек, определенно поднатыканный, - «шулер», «катала» или «фармазон» - блатная «интеллигенция», - а может, и просто вор не на работе, в перстнях-наколках, недавний сиделец, судя по цвету и обветренности кожи, с характерным, чуть мельтешащим, но иногда вдруг цепко и коротко замирающим взглядом - крутил «лоха», «фраера», по его блатному определению. Ибо тот для того и создан.


У Шаламова есть список - «что я понял в лагере».

Под номером 37 - «воры - не люди».


- Да… Я тоже вот… Хлебнул… Что, из детдомовских? Я, брат, тоже… Сука, жизнь… Ты какого года?
- Пятидесятого.
- Не может быть.
- Точно.
- Да не пятидесятого ты.
-  Охерел, что ли?
-  Не горячись... Ты родился…
- В пятидесятом.
- А вот и нет.
- Смеешься?.. Я что, не знаю?..
- Спорим, ты родился не в пятидесятом.
- Ну, ни хрена себе… Спорим.
- Я ставлю пятьсот. Ты сколько?
- У меня столько нет. Двести есть.
- Ладно. Пусть двести. Все свидетели. Спорим?
- Спорим. Ну.
- Ты родился не в пятидесятом. А в тысячу девятьсот пятидесятом. Давай твои двести.
- Так это же одно и то же!..
- Нет. Не одно... В паспорте как у тебя? Не в пятидесятом, ведь... Вот... Давай деньги.

И все понимали, что это жульничество, но ведь никто не заставлял спорить. На этом всё было и построено.

Проигравший, отводя глаза, отдал деньги…  А кидала добродушно хлопнул его по плечу, мол, урок тебе, фраерок, и отошел со своей тарелкой и стаканом к другому столику. Столику Тимохи. «Ничего, я тут?..» «Да, конечно…»

Смотрел он при этом не на Тимоху - они психологи хорошие - а по сторонам, оценивая и выбирая очередного простодушного наивняка.

Но тут, можно сказать, с подачи ничего об этом не знающего Бороды, Тимоха начал болтать какую-то ерунду сам. «Ничего не знающего» - это значит, что давеча Борода, вручая книгу, рассказал Тимохе одну любопытную историю, а Тимоха в чебуречной неожиданно сообразил, как подонка наказать. В рожу же ему не дашь. Формально он прав.

Тимоха что-то пошутил. Тот ответил, потом еще, и как-то завязалось.

Для начала он проиграл. Ровно на такой же штуке с днем рождения. И «переживал». Потом буркнул:

- Ну, чо, молодец… - и как будто напряг мозг, желая как-то «ответить». - А вот книжки, скажем, ты читаешь? Как ты в литературе?..

Шулер недовольно усмехнулся - сам Тимоха вовсе не походил на очкарика-доцента. Скорее на московского бича - в дворницкой куртке, из карманов которой торчали брезентовые рукавицы.

Это для блатных больное. Они, особо те, кто «в законе», хотя нет такого у них понятия, статус «вора» есть, да и те, что помельче, шушара - все они болезненно самолюбивы, все считают себя «на самом деле» тонкими «ценителями», «знатоками» и прочее. Кроме, конечно, самых уже тупых – громил, качков, «мяса».

- А чо в литературе? Это еще неизвестно, кто больше книжек прочитал.
- Вот Толстой, «Война и мир», «Анна Каренина».
- Ну, знаю. Читал. Хорошие книги. Вронский, Левин…
- А как его звали?
- Кого?
- Толстого.
- Ты охерел?..
- Да нет. Спорим, что ты не знаешь.
- Толстого!?
- Его.
- Ну, блин… Спорим. На сколько?
- На пять тысяч.

Тот несколько замешкался. И теперь уже очень внимательно посмотрел на Тимоху.

- На пять тысяч?..
- Да.
- Ни хера себе...
- Сдрейфил?
- И у тебя есть пять тысяч?
- Есть. Щас принесут. Отвечаю. Здесь живу.

Народ начал подтягиваться с других столиков

Была большая пауза.
 
Слово «сдрейфил» - обидное и оскорбительное.
 
Тот проверял, крутил в голове, все возможные варианты и где тут может быть подстава.
 
«Ну, черт. Со школы же помню».
 
Потом, вроде как отходил в туалет, приспичило. Но за толпой невидимый - выскакивал на улицу, и звонил из автомата подельникам-профессионалам… С высшим и супервысшим образованием.

Возвращался.

- Хорошо. Спорим. Пять тысяч.
- Ладно. Точно решил? Тут в принципе дело.
- За козла меня считаешь, да?..  Да я больше твоего знаю, чмо московское.
- Отлично. Так как звали автора «Войны и мира»? Десять тысяч.
- Сука. Давай десять.

Их обступили плотным кольцом.

- Решено?
- Да.

Тимоха помолчал.

- Ну, и как звали автора «Анны Карениной»?
- Его звали Лев Николаевич Толстой. И больше никак.
- Нет.
- Что, «нет»? Так и в энциклопедиях написано.

Он чуть не спалился, что звонил «спецу».

- Нет. Льва Толстого звали... Лёв.

Этого никак никто не ожидал.

Народ выдохнул и загудел.

Потом последовало долгое тяжелое молчание. Кидала соображал. Раз его соперник, которого он принял за обидевшегося недоумка, спорил на такую сумму, и сам начал, и «как я полагал - он думал, я отчество, там, не скажу, простой я совсем, скажу Лев Толстой и всё, по аналогии с годом рождения» - значит, знал, и он тут сам позорно лоханулся. «Я же даже звонил… Корешу с высшим... Ну, тот ответит».

Но ведь в книгах действительно везде Лев.

Это наследие времен, когда текст набирали вручную, шрифтом. И каждый лишний знак - лишний труд, лишнее время, лишние деньги. Потому, к примеру, перестали ставить твердые знаки в конце слов. А первая книжка Маяковского вышла вообще без знаков препинания - опять же из экономии.

Сама буква «ё» появилась относительно недавно, ну, и никто ее, бедолагу особо не жаловал. Мы привыкли читать «Ришелье», хотя он «Ришельё», мы говорим «рентген», хотя верно «рёнтген» и так далее.

Но вдруг шулер, а может, вор, повеселел, и облегченно хмыкнул. Стоп. В книгах-то нигде нет! Везде «е».

- А доказать сможешь? – натянуто, фальшиво и чуть презрительно улыбнулся он.
- Да, - ответил Тимоха.

Он достал из сумки книгу, которую ему привез Борода, и которую он как раз собирался везти Танюше.

Сбоку значилось:

THE
WORKS OF
LYOF N
TOLSTOI

Тимоха открыл первую страницу:

LIFE
by
COUNT LYOF N. TOLSTOI
authorised translation
Isabel F. Hapgood
-
LONDON
WALTER SCOTT, 24 WARWICK LANE
Paternoster Row
1889

Блатной опять задышал тяжело. Годами выработанная в зонах выдержка начала ему изменять.

Дело было не в деньгах, это он вернет, и быстро. Что деньги… Особенно, если их не зарабатываешь, а крадешь или добываешь разводом. Работать – это для стада…
 
Дело было именно в великом позоре, о котором - точно! - узнают все свои. Не позорно, если тебя замели, избили, посадили... Но если переиграли твоим же оружием... Авторитет его летел в пропасть.

- А по-нашему… есть?..
- Есть.

Тимоха вытащил из книги вложенный листок. Именно эту историю про «е» и «ё» ему давеча рассказывал Борода, вручая книгу. Тимоха собирался осенью куда-нибудь рвануть с Марфушей, «подкопить деньжат», и «проехаться месяцок по зарубежу», хотел подтянуть язык, и попросил что-нибудь для этого подкинуть.

Но Борода - как всегда, у него всё с некоторым завёртом, «для интереса» - не притащил разговорник или там учебник. А Толстого на английском. Философский трактат. Попутно рассказал про «ё», и для наглядности всунул фото страницы нашего издания «Карениной» еще второй половины 19 в.

Философский трактат на английском, пусть и Толстого, пусть и «О жизни», Тимоха грызть не захотел, потому и собирался его отвезти.

На фото страницы было:

Графъ Лёвъ Николаевичъ Толстой
род. 1828.
ИЗЪ РОМАНА АННА КАРЕНИНА
томъ II, часть III, главы XI и XII.
XI.
Въ половине іюля къ Лёвину явился староста сёстриной деревни, находившейся за-двадцать вёрстъ отъ Покровскаго, съ отчётомъ о ходе делъ и о покосе. Главный доходъ съ именія сестры получался за заливные луга. Въ прежніе года покосы разбирались мужиками по двадцати рублей за десятину. Когда Лёвинъ взялъ именье въ управленіе, онъ, осмотревъ покосы нашёлъ, что они стоятъ дороже, и назначилъ цену за десятину двадцать пять рублей.


- Левин тоже Лёвин, как видишь, - сказал Тимоха. – Фильм «Хождение по мукам» видел? Пятидесятых годов… По-другому как-то называется... Один там бандюган-революционер колоритно так, по-одесски: «Спрячь зубы, вирву…» Лёва Задов его звали… Знаменитый был… Лёва…

Шулер молча отдал деньги и вышел. Больше он в «Дружбу» не приходил никогда.


14.

Через некоторое недолгое время Тимоха почувствовал, что вполне насладился очисткой родного города, и сбросил нужное, но тупое махание лопатой на Марфушу, как сбрасывал на нее раньше греблю веслами в якутских холодных реках.

Конечно, так же под очередное свое мудрое и обезоруживающее рассуждение. Которое, как всегда, произвело впечатление на доверчивую и любящую его Марфушу.

Теперь, правда, порой, он вдобавок к своим сентенциям для этого совершенно беззастенчиво использовал услышанное от Бороды. Знал бы это Борода…

- «Царствие небесное нудится», - Марфуш… «И только нуждницы восхищают е»
- Это что?
- Это сказал Иисус Христос про подвиг дворничества.
- Не ври.
- Вот, у Матфея, - он показывал место в книге.
- А разве там дворники были?
- Дворники, Марфуш, были всегда. Кто-то был философом, к несчастью, - небесное царство им не светило… А кто-то дворником… Совсем другое дело.
- Так что это значит по-русски?
- А это значит - царство небесное греблей добывается. И только тот, кто гребет, обретает его… Так что видишь - хорошо тебе. Греби себе и греби. И будешь ты в царствии небесном. А мне о том, как душу спасать думать надо…

И она гребла - теперь лопатой, - и не просто гребла, а с восхищением и осознанием великой миссии в этой очередной гребле.

Не всем философам, правда, так везло с Марфушами.

Сократу, как правило, на его подобные сентенции, жена, знаменитая Ксантиппа, очевидно, первая феминистка и борец с мужским шовинизмом, отвечала просто, и по-диогеновски убедительно:
 
Сократ получал черпаком по голове.


Тимоха устроился в банк. В охрану.

Он возил черный банковский «нал» по всей России и бывшему Союзу.

- Тимоха, - говорили ему, - вот ты в Казани был столько раз.
- Был.
- А татарский знаешь теперь?
- Знаю.
- Ну, как, например, по-татарски «холодно»?
- Салкын.
- А очень холодно?
- Салкын, б…ядь!

- А почему вы пиво не доливаете? - не очень уверенно и как будто извиняясь, спрашивал Тимоха похожую на Папчалидис, румяную дородную продавщицу в одесском ларьке на той самой Малой Арнаутской, под шумящими зелеными липами и по дороге на море.
- Потому шо не разбавляю, - искренне удивлялась та.
И Тимоха чувствовал в ней свою родственную диогеновскую закалку.
Он отходил к стоячему столику с двумя литровыми кружками пива и парой вяленых бычков.
- Ну, как пиво? – обращался он к стоящему за столиком худому белобрысому одесситу в очках, с полупустой уже кружкой.
- Пенистое, - отвечал белобрысый. - Извините за латынь.

На кафешке в вечерней Махачкале светилась-моргала вывеска: «Шашлык халяль». Тимоха заходил.

- Ас-саляму алейкум. А яичница у вас тоже халяль?
- Ва алейкум ас-салям. Конечно, брат. Вон курица в парандже ходит…


В Питере он узнал, что московская шаурма по-питерски - это шаверма. Когда услышал короткий и выразительный диалог в бистро на Васильевском острове, между важной строгой дамой в пиджаке и продавцом, по виду арабом.

- Здравствуйте, я на минутку. Шаверма есть?
- Здравствуйте и вы. Нет.
- Как это так?
- Ну, так. Это - как есть, но только - нет.


«На Васильевский остров я приду умирать…», - вдруг вспомнилось. - «Однако ж не приехал…»

Бродского он любил.

- Нет. Не приехал. Кололацы… - вслух заключил он.

Пошел сильный дождь. Тимоха стоял под навесом троллейбусной остановки, пережидал, курил датскую вишневую сигарету «Капитан Блэк», с черным парусником на пачке, из табаков Индонезии, Филлипин и Колумбии, - и думал.

«Блэк» было сокращение от «Blackbeard». «Черная Борода». Капитан Эдвард Тич.

«А чего он вообще уехал?.. Да, он, и не уезжал, кажется. Выперли его… А он бы не уехал. Точно... И даже то время, что в ссылке был, не ругал никогда… Хотя никогда и не лизоблюдил… Правда и ссылка-то… Меньше двух лет… Язык в ссылке подучил, как сам писал потом… Стихи потом на нем… Хуже, чем на русском, говорил Борода… Но не приехал… В Венеции похоронен… Не приехал… Шаурма и шаверма, это одно и то же, или разное? Как подъезд и парадное. Одно и то же. И ингредиенты одинаковые. А – разное… В Москве – шаурма. в Питере – шаверма… И ударение разное…»

Подходил троллейбус, из него выходили люди, торопливо раскрывали зонты и разбегались. Другие так же торопливо старались в него зайти, не ступив в лужу у тротуара.


«Не выходи из комнаты, не совершай ошибку…»

«В деревне Бог живёт не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам»…

«Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног,
как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь
размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и - кстати - самого зачатия
Мадонной сына Иисуса»...


Да, тут Тимоха был прав. Одно и то же всегда воспринимается по-разному разными людьми. И никогда им по-настоящему не договориться. Так всё странно и нелепо устроено.
 
Это мир каждого. Свой мир. И каждый в этом мире один. И одинок.


Как-то я шел со своей собакой. По берегу реки недалеко от дома, лесочку, полю… Уже возвращались. Она была уже старой. Старой и больной, моя Чандра. И что-то начало происходить с психикой, и я это не сразу заметил. Потом уже, просто перестал надолго отпускать с поводка. Но тогда…

Мы шли, долго, несколько часов, я позади, думал о своем. Она впереди. Тоже думала о своем. Утки хлопали крыльями по воде, птицы прыгали по веткам кустарников, какие-то букашки летали над травой и неброскими полевыми цветами.

Узкая, чуть еще влажная от утренней росы дорожка-тропинка уже подходила к большой дороге, там машины, уже был слышен их гул, надо было взять Чандру на поводок…

- Чандра! – позвал я.

Она впервые не повернулась.

- Чандра! – позвал я громче.

Чандра обернулась, и я увидел, что она меня не узнает. Трудно передать это чувство. Сердце сжалось…
Я стал звать ее, пошел быстрее, почти на перешел на бег. Она, оглядываясь и начиная рычать, тоже ускорила шаг.

Впереди шли два бомжа. Мужчина и женщина. Он высокий, но сутулый. Она маленькая, сухая. Оба в каком-то рванье, запущенные. Они обернулись, и пошли дальше.
Я понял, что так я ее не догоню. А дорога была уже близко. Там ее неминуемо собьют, она ничего не соображает.

Я перестал звать ее, она перестала оборачиваться. Я на цыпочках, как мог, сделал два быстрых прыжка и упал на нее всем телом, вцепившись в ошейник, и скрутив его, чтобы она меня не загрызла.

Она билась и сопротивлялась, извиваясь, рыча и визжа, старая моя больная Чандра.
Я давил ее телом к земле, другой рукой пытаясь прицепить поводок, чтобы отпустить ее.

Со стороны это было страшное зрелище.

Женщина, из тех двух, впереди, обернулась снова, и я увидел слезы, мольбу и отчаянье в ее глазах. Она ненавидела меня. Потому что со стороны казалось, что я, может, спьяну, может, потому что просто сволочь - мучаю, душу, измываюсь над старой собакой ради куража или просто так… Наказываю за какую-то провинность.
 
Мужчина не обернулся на визг. Только еще больше ссутулился. Он просто шел дальше.

За ним пошла, уже больше не оборачиваясь, его спутница. Они много пережили сами, и много перевидали… И не могли вмешаться, потому что были за обочиной этой жизни… Выброшены ею на помойку… Но остались живыми их души…

Я прицепил поводок. Поднялся и отпустил ошейник. Чандра дернулась прочь, но потихоньку успокоилась, узнала меня, завиляла хвостом и виновато уткнулась мордой в бедро. Я сошел с тропинки, сел на землю, обнял ее и просто плакал.


15.

Тимоха перебрался в Измайлово. И теперь все собирались у него там. Грустили по чебуречной «Дружба» и чебурекам. Но Марфушины манты напрочь перебивали ностальгию.

- Борода, - говорил Тимоха, - ты знаешь, почему Танюшка любит балет?
- Почему? – отзывалась вместо Бороды Танюша.

Ее не так давно опять выперли из очередной комиссии – она представила проект по сносу всех вообще московских памятников, как отживших и не отвечающих духу свободы и демократии.

Вместо них предполагались авангардные шедевры ее подруги по детскому еще кружку кройки и шитья, живущей теперь в Голландии. Новые монументы - памятники женскому рабству и страданий от мужского шовинизма - были в виде гигантских пуговиц в траурной окантовке, ракетообразных иголок с запекшейся рубиновой кровью на острие, трехэтажных мотков ниток из колючей золотой проволоки, и прочего в подобном духе.

У каждого памятника предполагался подиум. Где безликие безголовые мимы должны были разыгрывать перформансы на темы вечных женских лишений и мужской подлости.

Танюша изгнанию, как обычно, не расстроилась, тут же добыла денег на какую-то выставку палехской шкатулки в Мозамбике, укатила, вернулась, и делилась сейчас впечатлениями, великосветски потягивая любимый «Мартини».

Борода тогда тоже откуда-то вернулся, и больше молчал.

Он никому никогда не рассказывал, о том где, в каком уголке планеты и в каком отрезки времени и веке, в нашем понимании, - побывал. Кроме меня.
 
Чтобы его не посчитали больным или безумцем, вроде Корейши.

Он не боялся, что его «упекут». Он не хотел личностного отстранения и ограждения.

И Тимоха, например, конечно, воспринимал услышанное от него, как им просто где-то прочитанное, а не то, что он там был, и видел это своими глазами, и проживал это сам.

И когда Борода говорил, что привезет «францисканскую лимонную», Тимоха вовсе не думал, что она будет только что наполнена из бочки и закупорена. Двести лет назад.

- Так почему я люблю балет? Да, люблю. Баланчина люблю. Бежара люблю.
- Потому, - говорил Тимоха, - что там все мужики бегают с поднятыми вверх членами.
- Дурак, Тимоха! - обижалась Танюша. И после паузы изумлялась: - А чо, правда?
- Конечно. Мне Борода рассказывал. Ты, смотрю, опять, похорошела, подобрела. В смысле раздобрела.
- Да, - вздыхала Танюша, но как-то не очень печально, а даже весело. - Купила платье, финское, и не влезла… Расстроилась, купила торт - влез, зараза…
- А ты его с чаем для похудения. Хорошо идет.
- Ладно. Так, что ты, Борода, про балет говорил?

Борода улыбнулся. Но ничего не сказал.

- А-а, интересно? Знал, что ты… хм… истинная поклонница высокого искусства, - засмеялся Тимоха. - Он, правда, не совсем про балет говорил… Про мужскую его часть, тобою любимую...  У него приятель есть, режиссер, про театр много чего знает... У меня когда-то на Сретенке именины даже справлял со всем своим театральным курсом... Так Борода его как-то спросил - какая-то лебединая жизель по телеку шла, - интересно, а почему, я смотрю, у балетных танцоров так как-то всё… гм… нарочито скульптурно, благообразно и художественно в некоторых местах? А тот ему - был такой журнал, «Советский балет». Там поначалу фотки танцором вообще в некоторых местах ретушировали... Чтоб не дай бог ничего, и никак… А потом, именно, чтоб было «красиво» и удобно - появились нормальные бандажи, балетные пояса. И поскольку у всех всё разное и своеобразное, Танюш, - нивелируется это тем, что оно должно быть в бандаже направлено вверх.
- Охренеть, - сказала Танюша.
- Теперь ты будешь любить балет еще больше, - заключил Тимоха.

Пришла Томка Бе-бешка.

- А вот и я! Привет всем. Соскучились? А чего это вы сразу креститесь?
- Ну так, - ответил Тимоха. - Что ты на своем геликоптере не долбанулась еще. У тебя какой?
- Ми-2. В воинской части, в Башкирии, у летчиков купила. Но когда-нибудь обязательно куплю «Робинзон». Мечта.
- А как же амфибия?
- Большой больно. И где держать, непонятно… Может потом, когда-нибудь…

Обычно она притаскивала с собой здоровенный жбан собственного адского напитка из халапеньо на спирту. Сама при этом его не пила. Каждый, сделавший глоток, тут же начинал изрыгать пламя, как Змей Горыныч, подпаливая скатерти и занавески.

- Главное, чтоб была мечта. И чтоб она была всегда, - кое-как прохрипел-просипел Тимоха, вытирая от слез выпученные глаза после рюмки Томкиной настойки. - Как ты?
-  Нормально. Дети подрастают… Вот думаю, можно ли начинать говорить с ними о половом воспитании?
- А сколько уже им?
- Десять и двенадцать.
- Можно. Если хочешь расширить свой кругозор…. Ты чем бизнесменствуешь сейчас?
- Медициной. Очками торгую. Фирмой. Учу своих девчонок: помните - когда клиент спросит, сколько стоят очки, говорите спокойно - «две штуки баксов», и смотрите на его глаза... Если они у него не округлятся, тут же уточните, что это за оправу две, и две - за линзы... Если опять не округлятся, поясните: две штуки - за каждую... Отлично идет. Особенно с бабами... Ну, что сегодня отмечаем? Признавайся, Тимоха. Чистосердечное признание уменьшает вину.
- Да, - согласился Тимоха. - Чистосердечное признание уменьшает вину, и увеличивает срок. Как говорят знающие люди. Бай мир бист ду шейн. Я поступил работать в Джойнт.
- Отлично, - сказала входящая с большим блюдом, где дымились манты, Марфуша, - значит, сегодня Тимоха манты пропускает, худеет, тибетская диета «Ни-емь».

За ней следом входил Серега с бутылью гаванского рома и томиком «Опытов» Монтеня под мышкой.

- Это почему еще? - изумился Тимоха. - Ничего себе!
- А потому что ты только что кефир пил. Кашрут, дорогой мой, Маймонид… Щас Лёха приедет, пояснит. Он же рассказывал уже…
- Так я что, обрезание что ли сделал - кашрут соблюдать?
- Еще бы ты обрезание сделал… Тогда бы не только без мантов остался. Что там резать-то? Что там останется?
- Ты видишь, Серега, с какими сволочами жить приходится?

Серега усмехнулся и раскрыл книгу.
 
«Нет попутного ветра для того, кто не знает, в какую гавань хочет приплыть», - прочитал он.


Да, Леша устроил Тимоху охранником в Джойнт, где работал сам.


С Лешей я был знаком еще с тех былинных времен, когда сам жил на Сретенке. Он тоже играл в моей театральной студии. В булгаковском спектакле - царя Сизи-Бузи.

Который в допьесном фельетоне обозначен автором как «царь всея мавров и эфиопов, самодержавный владыка острова до прибытия европейцев; огневодопоклонник».
Играл он очень смешно.

Однажды мы с ним делали Пурим в синагоге в Марьиной роще. За постановку, вроде, ему обещали помочь с выездом в Израиль.

Было очень весело. Леша написал сценарий, и был формальным постановщиком.
Я написал музыку, и «закулисно» режиссерил. То есть, что-то сначала советовал Леше, что он потом уже прилюдно озвучивал.

Сама синагога и атмосфера в ней мне очень понравились (мы там были несколько раз до спектакля – репетировали). В отличие о той, что построили на ее месте, когда она сгорела, и где я как-то был на вечере одной хорошей поэтессы. С мрачным охранником перед входом с калашом наперевес, получасовым, с садистским наслаждением, выворачиванием до каждого шва маленькой сумочки-барсетки и т.д.

Тогда же место это было живое и симпатичное. Где-то дети с длиннобородым, мягким и терпеливым наставником разбирали какой-то стих из Бытия или Пророков -  Берешит, Невиим…

В столовой что-то вкусное готовилось.  Какая-то братская атмосфера.

Хотя, видно, люди туда приходили разные, хотя и были избраны Богом.

- Реб Зеев, - говорил расстроенный рабочий, делающий ремонт, - они опять сп…здили смеситель…

Реб Зеев, молодой, очень интеллигентный, терялся и не знал, что ответить.
 
Я как-то даже заходил к нему домой, он мне давал маленький синтезатор своих детей, - я с него записывал музыку, фонограмму. И очень мне понравился. Такие, как он, как мудрый ребе Штейнзальц, с которым я встречался и говорил много позже, в Академии наук, где он читал лекцию, - Леша меня представил и познакомил, - так в моем представлении и выглядит настоящий книжник и иудей. Мудрый, мягкий, какой-то негромкий, светится изнутри… Или мудрый, но, наоборот, яркий, остроумный, блистательный полемист и рассказчик, как сам Леша…

Есть снобизм, и он есть в любой нации, я его не люблю. Но отношусь спокойно. И, в общем-то, с юмором. Никогда, за всю свою жизнь, я не встречал, чтобы человек был талантливее, умнее, образованнее, именно потому что он той или иной национальности. Только очень ущербные внутренне люди могут считать, что именно национальность есть определяющее в таланте или интеллекте…
 

Как-то меня позвали поставить спектакль, оперу «Сказка о царе Салтане» в московскую академию (не больше, не меньше) имени как раз создателя кашрута, о котором говорила Марфуша, систематизатора устной Торы, личного врача Салах-ад-Дина, философа и врача. Христиан он, мягко говоря, не любил.
Ну, это дела исторические… Было произведение Лютера «О евреях и их лжи». Были тоже очень неслабые «Толедот Йешу», «Шулхан Арух», «Кицур Шулхан Арух»…  Да и у Рамбама много есть чего.

Надо понимать исторический контекст во всех случаях.

Так вот. Говорили нормально, благожелательно. Тепло даже. Беседа была с руководительницей музыкального факультета. И всё бы хорошо, и дело уже к подписи документов. И тут вдруг она чуть кивнула дирижеру, и он огорошил:

- Знаете, у нас академия еврейская, давайте только без церквей, крестов и в таком духе.

Это в Москве. В России. В спектакле по Пушкину…  Наверное, она была просто дура.

И что? Если ставить Шолом-Алейхема или Зингера, скажем, в ГИТИСе, то чтоб не были в кипах, в талитах, не дай бог, не упоминалась бы маца, а заменялась на хачапури, не зажигались бы свечи в субботу?

Было понятно, что такой подход к делу… Это что они про меня думают?..

Можно ли так поставить? Технически очень просто. Особенного таланта не требует. С кубами, трапециями, латексными костюмами и прочее… Трехкопеечный «авангард», короче.

И ясно, что я замолчал…

Повисла тягостная пауза.

Чтобы как-то по-человечески - позвали же, всё-таки - я чуть подумал и сказал:

- Знаете, вот что, - можно сделать потрясающий музыкально-поэтический философский спектакль-мистерию. Вневременной. Такого нигде в мире нет, и это будет бомба. Вы повезете его по всему миру. По «Сефер Йецира». Я напишу музыку для солистов, оркестра, хора, напишу сценарий, может, и другие тексты добавлю… и поставлю. Сценографа хорошего позовем… Свет – лазеры, экраны светодиодные… На такое дело спонсоры найдутся…

Руководительница факультета растерялась. Было понятно, что ей хотелось спросить: «Это вы что такое сейчас сказали?..»

Про никакую «Сефер Йецира» она никогда ничего не слышала.

- Давайте, вы поговорите с ректором, - как бы извиняясь, после паузы сказала она.

Ректор была ее мать.

Через пару дней я пришел к этой женщине. Которая вела свое происхождение, как она тут же объявила, аж от учителя ребе Акивы. То есть того, кто учил Акиву. Великого впоследствии мудреца. Это первый-второй века…

Молодец, однако…

- Вот, мой предок учил ребе Акиву, - говорила она, вручая мне свой драматургический опус «Премудрости Натана».

Я приоткрыл страницу, - «либретто»... хм… Приоткрыл другую. Слово «Бог» было, как и положено, - «Б-г».

«Интересно», - подумал я, - «как она предполагает это петь?..»

- Он, рав Акива, - продолжала ректор, - конечно, выдающийся, хотя, конечно, гиюрный… Что там у вас за предложение?

Очевидно, ее дочь не смогла даже воспроизвести неизвестное ей название. Ныне она ректор этой «академии»…

Я повторил идею.

Опять была пауза.

После чего прапраправнучка учителя ребе Акивы, чуть нервничая, заявила (она тоже окончила универ, кандидат философских наук, и, естественно, была в теме):

- Сефер Йецира - это такая книга… Не каждый раввин может к ней прикоснуться… Не то что…

Она не сказала «какой-то грязный гой», но это было в интонации. Я - режиссер, и сам, когда надо, учу актеров договаривать недоговариемое… Без слов. Интонацией предыдущей реплики. И потому, конечно, легко могу сам считать это…

Я поклонился и вышел.


16.

Про Джойнт мне много рассказывал Леша. Один самых талантливых людей, которые встречались мне в жизни. И который был моим другом.

- Игореша, - говорил Леша, - это очень удивительная организация. Руководителя, как правило, присылают из Штатов. Он тут же затевает реконструкцию, ремонт, конкурсы и прочее. Потом выясняется, что нап…здил - просто охереть... Когда это выясняется, никто его чморить не собирается, потому что тогда денег больше не дадут американские еврея. Его просто отправляют куда-нибудь в какой-нибудь хороший штат… Разводить рыбок, сажать цветы… После этого приезжает другой руководитель, начинает ремонт…

Или.

- Игореша, они забабашили в Молдавии, я только оттуда, конкурс красоты. Бюджет, не поверишь, - миллион долларов. Миллион! «Еврейская красавица Молдавии». Каждое слово в этой фразе вызывает у меня сомнение…


Я вспомнил, что когда работал на телевидении, у одного продюсера был товарищ по фамилии Глоцер. Его женили на женщине очень правильной, но очень некрасивой. Она взяла его фамилию, и теперь красоту женщин он оценивал в «глоцерах» - «один глоцер», «два глоцера», «пять глоцеров»…


Тимоха встал на вахте пропуска. И в первую же субботу отметился.
 
Встречать субботу, по традиции, должны все. Был накрыт стол. Перед заходом солнца зажглись свечи, было произнесено благословение. 

Что-то хорошее все говорили. И тут Тимоха решил, что тоже должен выступить на своем новом месте, и пожелать всем, что называется... 

Он поднял бокал с красным вином... Но тут что-то заклинило в мозгу, - и вместо традиционного  "Шаббат шалом" - он неожиданно объявил: «Шаббат акбар!»

Повисла долгая пауза.

Тимоха, поняв по вытянувшимся вдруг напряженным физиономиям, нависшей тишине и замершим телодвижениям, как в детской игре "море волнуется три - на месте фигура замри", что ляпнул не то, очень даже совсем не то, - начал что-то лепетать... Все кисло улыбнулись…


Потом как-то наладилось. Но долго он не мог привыкнуть к их внутреннему, очень своеобразному юмору.

Меня тоже иногда обескураживало, когда Коган, директор театра на Малой Бронной - я там ставил -  бывший следователь по особо важным делам, перешедший в управление культуры юристом, а потом возглавивший Бронную, потом ненадолго Таганку, и опять, до конца своих дней, Бронную, и много кому выпивший крови, и много нехорошего сделавший и мне, - мог, криво усмехнувшись, в конце совещания сказать: «Ну, как говорится - всем спасибо, все свободны…»

Это из известного анекдота про немецкий концлагерь.

У Тимохи на новой работе было принято, так ему объяснили, всем входящим говорить «шалом». Кто-то входит, он «шалом», ему в ответ «шалом». Следующий заходит, Тимоха ему - «шалом», тот «шалом»… И так далее…
 
Но вот заходит какой-то бородач. Тимоха ему - «шалом». А тот в ответ - «хайль Гитлер!»…

Тимоха был ошарашен, прямо сказать. И наверняка, у самого бородача-юмориста кто-то горел в немецкой печи…

Через некоторое время тотальная американизация потребовала быть современнее, и входящим уже надо было говорить «хай!», привет, то бишь.

Кто-то входит, Тимоха - «хай». Тот в ответ тоже «хай». Следующий. «Хай!» - «хай!»… Следующий… И вот появляется всё тот же бородач. Тимоха ему - «хай!» А тот ни на секунду не задумавшись, в ответ – «зиг хай!»… И опять Тимоха был ошарашен…


Но и сам он часто ставил в тупик. Его диогеновская суть не давала расслабиться ни ему, ни кому-то еще.

- Тимоха, - говорил ему добродушный седовласый раввин. Надо приобщиться к трудной и великой месии - быть евреем. Надо сделать обрезание и пройти всё, что полагается по Закону…
- Ребе, - спрашивал Тимоха, - а почему Господь сразу не сделал всех обрезанными?

Ребе надолго уходил в себя.

Через несколько суток возвращался…

- Ну, чтоб обозначить какой-то путь человеку к совершенству. Ибо человек несовершенен…

Тимоха смотрел в окно, как Иван Корейша…

Через какое-то время Тимоха подходил сам. Возможно, после бесед с Лешей или Бородой. Или между ними.

- Ребе, а вот три ангела пришли к Аврааму…

Это, кто позабыл вдруг, ветхозаветный сюжет иконы Троицы в христианстве.

- Да. Пришли. По дороге в Содом и Гоморру, чтобы наказать и истребить их за грехи… Так сказано в книге Бытия, Берешит…
- И Авраам позвал и накормил их.
- Да. Это так. Сара испекла хлеб из трех сат лучшей муки… Это много…
- И Авраам выбрал теленка.
- Да, и велел отроку приготовить его.
- «И взял масла и молока и теленка приготовленного, и поставил перед ними, а сам стоял подле них под деревом. И они ели».
- Да.
- А как же кашрут?..  Масло… Молоко… и теленок. Молочное и мясное…

Ребе изумленно смотрел на Тимоху, и уходил.

Возвращался он через несколько дней с воспаленными и красными глазами.

- Они не вместе ели то и другое. А одно за другим… По очереди… А сказано - когда желудок очистится, можно…

Теперь уже Тимоха изумленно смотрел на ребе.

Очень помогал Леша. Он прекрасно знал мидраши, и пояснял - на каждый непростой вопрос обязательно есть выработанный веками и народом мидраш. Когда раввины не знали, что ответить - они придумывали мидраши.

Куда делась первая женщина? Которая заявлена до Евы. Кто его знает?.. Ничего не написано про это. Просто вдруг потом Ева…

И появляется мидраш. Да, была такая. По имени Лилит. И всё хорошо было, пока не дошло до того, чтобы наконец возлечь…

- Это как это мы будем? – обращалась Лилит к Адаму.
- Ну, как остальные.  Посмотри. Вот звери…
- Как звери!? Как звери?!
- Ну, тогда… Я сверху. Ты снизу.
- Ты сверху?! А почему это я снизу?.. С какой это стати?

Тут можно вспомнить один из Тимохиных анекдотов.

- Милый, ты меня любишь?
- Послушай, ну, вот для чего начинать каждый день со скандала?..

В этом случае, можно было бы добавить еще одну фразу Адаму:

- Ты посмотри вокруг… Кого мне здесь еще любить?.. У меня что, выбор есть?..

В общем, не договорились. Лилит улетела, стала демоном, а Господу пришлось создавать женщину еще раз. Еву. Из собственного ребра Адама. Чтоб не задавала лишних вопросов…

Но, она таки всё равно изголилась, подсунула яблоко… И погубила мир…


Общаться Тимохе с сотрудниками всемирной организации было легко.
 
Потому что еврей Леша и русский Борода, дружившие много-много лет - как написал умница Гафт про Ширвиндта с Державиным «Вот дружба русского с евреем, Не то, что ваши блэк энд уайт» - тут же дали ему очень дельные советы.

- Главное, Тимоха, - сказал Борода, - ты должен знать, кто такой антисемит. Потому что это очень нехороший человек.
- Очень нехороший, - подтвердил Леша. – Скотина, в общем… И если вдруг тебя заподозрят, сразу выгонят. И я зря тебя туда устраивал.
- В Америке, - продолжил Борода, - для выявления негодяя-антисемита существует целая антидиффамационная, то есть антиклеветническая лига. Она сочиняет хитрые вопросники из десяти вопросов, каждый раз разные, и подсовывает их тем, кто вызывает сомнения. Если хотя бы на три из них ты ответил положительно, всё, сгорел.
- Да, - сказал Леша, - «Замечательный город Конотоп. Войдет в историю тем, что в нем сгорел Леха Дедушкин». Это так говорит один ворюга, которого сыграл Гафт в фильме по Вайнерам…
- Какие же это вопросы? - спросил Тимоха.
- Ну, например, - улыбнулся Борода. «Не считаете ли вы, что в Голливуде слишком много евреев?» И человек, который никогда вообще об этом не задумывался, тут начинает чесать затылок… Или. «Не считаете ли вы, что среди американских юристов - большинство евреи?» Та же история… Но Америка тут не при чем. У нас такой лиги нет. И потому ты должен просто усвоить - кто такой антисемит.
- Точно, - еще раз подтвердил Леша. - Вот есть у нас в Израиле хороший писатель Канюк. «По его «Адам бен келев» - «Адам сын собаки» поставили недавно потрясающий спектакль… Как немцы сделали для развлечения цирк из зеков-евреев в лагере… Сам он в немецком лагере смерти в детстве был… Так вот. Пошла тут в сми полемика - надо ли мириться с поляками… Настало ли время… Столько они сделали во время войны…
И спросили как-то и Канюка. Он говорит - «Да, время идет, надо…» Ему опять - «Они же так евреев не любили». А Канюк - «А кто их любит? Я их сам ненавижу…»
Что тут началось… В любом кафе, когда туда заходил Канюк, хозяин считал своим долгом выйти лично, и с презрением указать ему на дверь…
- Да-а… - протянул Тимоха.
- Так что, Тимоха, ты должен твердо усвоить, - поднял указательный палец Борода, - антисемит - это тот, кто говорит о евреях без восторга.
- Именно, - кивнул Леша. - Но тут главное не переборщить. А то тебя опять же заподозрят. В хитрозадости...

Ему помогало, очень помогало услышанное в беседах Леши и Бороды.

Однажды прибыла какая-то важная делегация из Израиля. С раввинами, докторами наук и профессорами. Тимоха на вахте что-то о своем думал, диогеновско-прозаичном, встал, улыбнулся, поприветствовал - больше машинально - и уже собирался сесть.

- Тимофей, - весело обратился к нему сопровождающий от нашей стороны, - о чем это ты так задумался?

Тимоха чуть встрепенулся.

- Вот, думаю… Первое же слово Торы «Берешит»…
- Точно. «Берешит бара Элохим»…
- Значит Книга Книг начинается с «бет», со второй буквы… А почему не с первой? С «алеф»?

Сопровождающий выпучил глаза и открыл рот… Он начал было уже что-то пытаться ответить, но тут его перебил один из гостей (вся делегация оказалась русскоговорящей), того - другой, и через минуту все загалдели, споря и давая свои объяснения, со ссылками на мудрецов, разные тексты, Талмуд и прочее.
Сопровождающий кое-как потащил их дальше, а последний в дверях пробубнил:

- Экая охрана у вас…


Авторитет Тимохи после этого очень вырос.

Но умел он и шутить, точно почувствовав еврейскую самоиронию и умение подтрунить над стереотипами о евреях.

С другой делегацией он оказался на кладбище, могилах чьих-то родственников.
Постояли. Помолчали. Кто-то что-то сказал. Было грустно… И как-то тяжело.
У могилы, как это часто бывает у еврейских надгробий, лежали принесенные кем-то камешки. Такая традиция, истоки которой толком никто не знает.

- Интересно, - спросила пожилая женщина, вытирая слезу платком, - а почему у нас кладут камешки на могилу?

Все задумались. А Тимоха сказал:

- Евреи… Все конфетки несут, печенье, винцо… А евреи - камни.

Все засмеялись, как-то стало легче, светлее… Кто-то прокомментировал, добавил от себя, все опять засмеялись…

Вообще-то, как и большинство в России, чья-то иная национальность Тимоху вовсе особо не интересовала.
 
Тем более, что у него самого она была особая - москвич. А москвичи, как известно, относятся к другим гражданам дружелюбно, но сочувственно.

Никого не интересовала национальность, если ее не акцентировал по каким-то причинам сам человек.


Когда мы делали Пурим (то есть, спектакль по событиям, в честь которых праздник) с Лешей и нашими студийцами в синагоге, было очень смешно наблюдать, как дети неустанно, занудно и беспрерывно донимали то одного, то другого из нас.

- Скажите, а вы еврей? Да?.. А ваша мама еврейка? Да?.. А бабушка ваша еврейка?..

Особенно доставалось Сереже Макарову, с абсолютно славянским, круглым, курносым в веснушках лицом. Леша всем наказал отвечать «правильно», мы ему помогали, и потому отвечали. Но Сереже как-то не очень верили…

После спектакля, в троллейбусе, ко мне подошел один из зрителей:

- Замечательный спектакль. Спасибо... Старая наша добрая традиция… Послушайте. А вот Гамана играл… Он точно, еврей?
- Ну, да, конечно.
- Скажите, пожалуйста… Совершенно не похож… - он ненадолго задумался, и потом добавил, - Ну, вы тот наш, настоящий…

У меня в роду русские, казаки, если считать их отдельной нацией, украинцы, поляки и, возможно, даже турки. И ни одного еврея.


Когда у Бороды кто-то что-то спросил про евреев, он сказал, что сейчас вообще не очень понятно кто-то это самим евреям. В нынешнем состоянии там огромное количество комбинаций.

Понятно, кто иудей. Тут религия. Но иудеем может быть человек любой национальности. И в этом смысле он различает евреев и иудеев, если кто-то заявляет, что он еврей.  Иудеев и израильтян. Израильтян и их правителей, зачастую фанатичных, циничных, кровавых и ущербных, разъедаемых ядом ненависти.
Правителей и реально иудеев - истинных мудрецов, раввинов, духовных лидеров.  Реально иудеев и сдвинутых зацикленных харедим. Харедим и трясущихся от осознания собственной «исключительности» безумных раввинов, утверждающих, что скоро все будут «лизать им ботинки», и «Россия,  Америка, Китай, все страны, - все будут повержены Великим Израилем»...

И отдельно - торгашей, у которых, в сущности, не бывает национальности, и Телец из Золота перебивает всё, что бы они внешне ни декларировали… Они уверены, что если читать «шма исраэль» как надо, утром и вечером - деньги будут прибывать и прибывать.

Тем более, что, казалось бы, посулов довольства достаточно в Древних Текстах - только соблюдай заповеди… И молись одному Богу…

О том же, что мало кто из великих пророков был богат, а Моисей и вовсе отказался от богатства, они предпочитают как-то не вспоминать.

Великие пророки, великие музыканты, великие ученые вне этого всего, хотя всегда держались своих традиций, веры, истории… Дорожили ими, но не кичились и не противопоставляли себя кому-либо в смысле своего «божественноизбранного» превосходства…

Избранность - это ответственность, это крест, в широком смысле. И они всегда ощущали эту свою великую ответственность перед Богом, своим народом, и всем миром…

Великий физик Эйнштейн, писавший, что ощутил себя «евреем», только когда к власти пришли нацисты, он - достояние мира… Великий скрипач Иегуди Менухин, «космополит» в диогеновском смысле, он - достояние мира… Пророки Иеремия, Исайя, апостол Павел… Они - достояние мира.

Я много когда-то водил экскурсий в центральную синагогу на Китай-городе. Среди других экскурсий - в мечеть, в православные храмы, в костел…

Всегда меня встречали очень приветливо, когда я сначала приходил договориться. Все хотели, особенно в те времена, когда информация о религиях была скудна в телевизионном и медийном поле, - чтобы знали люди об истинных глубинах своего видения и понимания мира. Своего восприятия Бога. Своих высочайших моральных и нравственных религиозных убеждениях. Своего, в сущности, отторжения сиюминутного и накопительного… Там глубины… Там красота… Там сама суть…

В те времена, кстати, в этой синагоге пел известный сейчас как попсово-шлягерно-шансонный - хор. Руководил им тот же человек, что и сейчас. Тогда они пели там совсем другую музыку. И пели здорово. Очень здорово.

Ну, вот. Поют уже много лет другую музыку, часто чудовищно дурновкусно, и так же дурновкусно, ресторанно, разодетые.

Нарубили бабла… Но потеряли много больше…


17.

«Но я предупреждаю вас,
Что я живу в последний раз.
Ни ласточкой, ни кленом,
Ни тростником и ни звездой,
Ни родниковою водой,
Ни колокольным звоном
Не буду я людей смущать
И сны чужие навещать
Неутоленным стоном»

Да, время шло. А вместе с ним и жизнь. И одни вопросы сменялись другими, а какие-то оставались неизменными.

«Монро тоже пела «Бист ду шейн», - думал Тимоха. «И слушать эту заводную песенку в ее исполнении тяжело. Сипловатый, хрипловатый, как будто вымученный и затравленный голос…»

К тридцати годам она одна из самых востребованных актрис, секс-символ, собственная продюсерская компания…
 
Вспоминались ее посмертные ужасные фото… Изможденная старуха… в 36 лет…
Она была любовницей… нет… девкой Кеннеди… Он заставлял ее ублажать своих помощников прямо при нем… Она опускалась на колени…

Она училась в студии Ли Страсберга, американского последователя Станиславского, она брала уроки у Михаила Чехова, гениального русского артиста. Она мечтала сыграть Грушеньку в экранизации любимого романа «Братья Карамазовы»… 
Она на самом деле вовсе не была такой глупо-наивной пустышкой, какой часто выглядит на экране… Артур Миллер, один из крупнейших американских драматургов женился на ней. Для этого она приняла иудаизм…

«И вот что в финале? Ради чего всё было? Голливуд, слава… Но ради чего, в итоге? Вот есть и успех, и слава, и деньги, и впереди еще, кажется, целая счастливая жизнь… А нет - постоянные депрессии, срывы, наркотики, сознательный передоз и смерть… После её кончины уровень самоубийств в Лос-Анджелесе, в западном районе которого она жила, удвоился…»


Как-то всё, вроде, упорядочивалось у Тимохи. Его ценили на работе. Особенно, после того, как он обнаружил посланный зарубежными кураторами службы безопасности для проверки ящик-посылку с гвоздями.
Нет, Тимоха, несмотря на внешнюю шебутность, к делу относился добросовестно, и всё приходящее дотошливо проверял на наличие возможных взрывных устройств и прочее.

А потом на слете таких же охранников в Молдавии, неожиданно продемонстрировал хорошую стрельбу по мишени из Макарова…
Он много ездил по стране, сопровождая делегации разного рода еврейских организаций, приезжавших в Россию…

Ему предложили стать начальником охраны московского Джойнта.

Вот тогда он окончательно и замолчал. Он ушел в себя. И как-то не возвращался.

- Знаешь, - как-то сказал он Бороде, - я вдруг отчетливо увидел и осознал, что это всё. Отличная должность… Но я так я и буду тихо, мирно, уныло сидеть в этой хорошей сытой должности до конца… Пенсии…  Или там типа того… И как-то жизнь кончена.

Была какая-то обреченность в этой заданности. Из которой хочется выйти. Но всегда так непросто.


Так устроен человек. Заданность и привычность - это хоть какая-то слабая уверенность в этой жизни. Но и путы этой же жизни, разорвать которые сложно.  Даже, если очевидно, что их рвать надо…

Когда стрелялся Маяковский, в апреле 30-го года, до того у него затянулся долгий, видимо, с ночи, непростой разговор с Вероникой Полонской, его двадцатиоднолетней возлюбленной, актрисой МХАТа.

Ему было плохо. Ему было тяжко. Ему было одиноко и безысходно. Он просил ее не уходить. Побыть с ним еще…

Но у нее скоро начиналась репетиция. Она сказала, что не может остаться. Репетиция - это репетиция. Тем более в МХАТ… Великое служение великим целям… И вышла. И он нажал спусковой крючок револьвера.

Была милиция, были врачи, какие-то люди, суета, нервы, слезы…

Но куда же она пошла после этого?

Она пошла на свою репетицию.

Понятно, сильно опоздала. Ее строго спросили - как вы могли так опоздать?.. Что вы себе позволяете?.. И прочее.

- Маяковский застрелился, - сказала она. - Я только что оттуда.


18.

Вот эту заданностьи пытался всю жизнь преодолеть Тимоха.

Не бенды.

Кололацы.


- Тимоха, - говорила Марфуша.
- Да, Марфуш.
- Ты фильм «Основной инстинкт» помнишь?
- Конечно, помню.
- Как там Шэрон Стоун ногу перекладывала, помнишь?
- Еще бы…
- Вот это ты помнишь… А то, что у жены День рождения, это ты забыл.
- Чего это я забыл?
- А того, что дома шаром покати. Завтра ж все соберутся… И Леша, и Томка, и Папчалидис, Федя звонил, будет, Серега, Борода… Иди в магазин.
- Леша в Казани, читает лекции по иудаике.
- Приедет. Звонил.
- Томка же в Греции.
- Звонила.
- Танюха вообще в Буркина Фасо хор монахов повезла. Нужны они там этим людоедам…
- Специально позвонила сегодня ни свет, ни заря, - сказала: пусть Тимоха не воображает, что только к нему приходим, - буду обязательно.
- И Федя. Он же щас облака руками разгоняет.
- Это как?
- Ну, какими-то практиками занялся… Выбирает облачко, поднимает руки, морщит лоб, - и облачко рассеивается…
- Не знаю про облачко, но будет.
- А Серега? Он же в Фукуяму погрузился.
- Вот с ней и приедет.
- Да это мужик, философ.
- Значит, с мужиком.
- С книгой.
- С книгой… Не морочь голову, иди в магазин.
- Да я только сел!
- А что ты делал?
- Лежал…

Тимоха обреченно вздыхал, потягивался, и плелся в магазин.


Надо сказать, что со временем Марфуша научилась противостоять хитрым диогеновским Тимохиным сентенциям.

- Ты сильная, - говорил Тимоха, - ты справишься.
- Я умная, - отвечала Марфуша, я даже не возьмусь…


Конечно, он не забывал. День рождения Марфуши был летом, 21 июня. И Тимоха прямо утром негромко включал старый ленточный магнитофон. Визбора.

«Двадцать первого числа,
При немыслимом свеченье,
При негаснущей заре
Мы плывём невесть куда,
Наблюдая за кормой
Летних вод перемещенье,
Наблюдая за собой
Уходящие года…»

Марфуша просыпалась, и счастливо улыбалась в постели.

Иногда он брал гитару, и тихонько напевал сам.

«Наш случайный коллектив,
Расположенный к остротам,
Расположен на борту
Небольшого катерка.
Комментируем слегка
Всё, что нам за поворотом
Открывает сквозь июнь
Проходящая река.

И неважно, милый друг,
Всё, что было накануне,
Всё, что с нами совершат
Тишина и высота.
Только было бы всегда
Двадцать первое июня,
Только б следующий день
Никогда бы не настал»…

Потом он откладывал гитару и смотрел в окно.

«Только пятьдесят ему было…», - думал Тимоха. «Визбору, русскому поэту, барду, сыну украинки и литовца… СССР не такая плохая затея… Пятьдесят… Мне скоро столько… В мае у него нашли рак, в сентябре умер… В каком году это было?.. Боли жуткие, от таких стрелялись, не в силах вынести, боевые офицеры, и вешались священники… Но он не давал колоть морфий… Говорил – «Не хочу стать морфинистом… Уйти на дно надо, не опуская флаг»…  Самые мужественные люди никогда не выглядят суперменами…»

Потом приходили друзья, и снова было весело и легко.

Иногда Марфуша устраивала девичник, и собиралась только с Томкой и Танюшей.

- Марфуша, - говорил изумленный Тимоха, входя в квартиру и увидев у зеркала в коридоре пустую бутылку коньяка, - ты что, весь коньяк выпила?
- Весь, - чуть пошатываясь, отвечала заплетающимся языком Марфуша, встречая его в дверях.
- Почему?!
- Ты знаешь… Я крышечку потеряла…

Дружный гогот подруг раздавался из комнаты.

- Никаноркин! – кричали они, - Ты тут лишний!.. Гоу, гоу!.. Вали!.. Коламбия Пикчерз не представляе-е-т… Как хорошо мне с тобою бывае-е-т… Снова стою одна-а… Снова курю, мама, снова-а-а-а… А вокруг тишина-а-а… Взятая за осно-о-ову…
- Что за бред?.. Чего основу?.. Нарезались, девки…
- Вали отсюда! Гоп-стоп, мы подошли из-за угла-а…

Тимоха качал головой и уходил гулять.


Как часто всё оказывается непредсказуемо. Не так, как думалось, как рассчитывалось…

Вот что-то надо было про Аракчеева. Для какого-то сценария.
Он много чего хорошего и толкового сделал в действительности. Читаю, смотрю – документы, письма, планы, проекты. Грузино - город-мечта, который он построил. Как он ее, мечту, понимал. По-своему, конечно. Но воплотил. Восьмое чудо света… Дворцы, дома-усадьбы крестьян, пристань-порт, храмы, аллеи… Скульптура Андрея Первозванного бронзовая… Он, по преданию, дошел аж туда, и на берегу Волхова, на холме водрузил крест, благословляя Русь…

Наткнулся на короткий немецкий фильм-хронику. Осень 41-го… Всё горит, всё развалено… Дворцы, усадьбы… Довольные рожи в касках, БТРы, мотоциклы по этим руинам.

И мимоходом, с полминуты - виселица, девушка. Рубашка порвана и надета на голое тело. Так в России никогда не носили. Значит, изнасиловали. Потом дали надеть рубаху. И повесили. Рядом висит парень. Может, ее. Или просто полез защищать…

И оба они еще пару месяцев назад видели свою будущую жизнь совсем другой. И это была жизнь, а не смерть. Тем более такая ужасная.

И с ними оборвалось и то, что должно было быть за ними дальше. И чего уже никогда не будет.

И я никогда не мог понять, почему такие неглупые, но наивные и простодушные, как Марфуша, полагающие, что «лучше бы уже нас завоевали» «культурные и богатые», -  считают, что они не висели бы так же.

С разорванной кровавой промежностью или залитым чужестранной вонючей солдатской спермой ртом…


19.

Я открыл книгу наугад, и прочитал вслух:

«В лесу казенной землемершею
Стояла смерть среди погоста,
Смотря в лицо мое умершее,
Чтоб вырыть яму мне по росту…»

Зашел Борода. Видно, дверь была не заперта. Лицо его почему-то мне показалось сильно осунувшимся. Глаза ввалились, скулы торчали.

Пожал руку. Сел. Закурил.

Он просто молча сидел и курил.

Потом неожиданно продолжил пастернаковские строки, открывшиеся наугад.

«Был всеми ощутим физически
Спокойный голос чей-то рядом.
То прежний голос мой провидческий
Звучал, не тронутый распадом…»

Опять помолчал. Потом спросил:

- Знаешь, какое самое необычное имя русского священника?
- Да я как-то не задумывался…
- Я думаю, Упырь Лихой.
- Да, слышал… Был такой… В Новгороде, кажется… Почему ты вспомнил?
- Сам не знаю. Ты закончил?
- Ну, трудно сказать… Тут не кончается… Что можно - я собрал, как понял... Но собирал как бы исходя из предполагаемой хронологии, которая вырисовывалась из записей. А писалось это совсем по-другому, я теперь абсолютно уверен. Вспышками, внезапными открытиями и осознаниями… Туда... Сюда…. Двигаясь рывками, которые к хронологии не имеют никакого отношения… Одно воспоминание-размышление вдруг из детства… Потом какой-то вопрос в мозгу, блик, всплеск… - и сразу что-то уже из службы, например… То есть, это по-другому должно быть собрано… Но как - это знает только он сам. И гадать за него я не хочу. Он что-то хотел понять, объяснить себе, двигаясь во времени и пространстве. Полагаясь уже только на собственный опыт и свою жизнь. И не привлекая какие-то чужие размышления, мысли, озарения... Хотя раньше отталкивался, видимо, в основном, только от них, и с ними соглашался, или спорил, соотносил свое понимание мира и свой путь в нем... Потом опять - какая-то мысль - и обратно, в юность… Так как-то... Именно внутренний путь имел значение. А не внешний. А я его не знаю, и не знаю, что, в конечном итоге влияло на него. Так - предположения… Ощущения… Догадки… А это неправильно. Я ведь его плохо знал... Отправил тебе файл. Или здесь посмотри. Сейчас чаю налью.
- Нет, я спокойно хочу… Там параллельно много разных мыслей будет… Дома гляну…
- Как хочешь... Там ни слова об уходе, например, и что было дальше. Последний, он же первый, как я теперь считаю, по логике, листок - только с одной фразой. Только с одной. Везде, ну, пять, десять… Несколько листков, бывает, скручены вместе, там еще подлиннее… Сначала, да, я думал, что это последняя фраза. Подводящая итог всему вообще... Но в записках нет ни слова о том, что было после ухода… Тогда я понял, что это и последняя, и первая фраза - он с нее начал…. Если бы это была последняя фраза - было бы что-то про океан, и о том где он, и как там оказался, и почему разочаровался. Тогда я понял, что это первая фраза... Я думаю, тут, как в Коране - самые старые суры - самые короткие. Они в Коране стоят в конце. Но должны быть, на самом деле, - в начале. Они короткие. Так сохранились. Самые длинные - самые последние… Они подробные, полные, и их составители поставили в начало… Ну, кроме, альфатихи… Так и тут... Он начал, что-то черкнул. Потом еще. Потом еще…  Первая фраза написана еще здесь. Только одна. Она подытожила жизнь здесь.  Потому в этом смысле она последняя. Он записал ее в блокнот, где была вложена вырезка фото того, кому он верил, и за кем шел. Записал, как некий вопрос, из которого должно следовать решение. Бросил блокнот в рюкзак. Бросил в него бутылку твоей сохраненной «Лимонной», взял пару белья, больше ничего. И ушел. Либо жить. Либо нет.  И остальное писал уже потом…
- Да… Интересно, как всё-таки он отодрал, не порвав, этикетку… Я же хорошо приклеил… Может, залил в бутылку кипятка?.. Есть такой способ… И когда он бутылку выпил?.. Наверное, когда добрался, куда хотел… Ушел… Либо жить… Либо нет…
- Это, собственно, мне не очень интересно… Ушел и ушел… Так решил… Хотел бы - написал, позвонил, просто с тобой поговорил перед уходом-исчезновением… Всё остальное он записывал где-то еще… Поэтому это первая фраза. Фраза начала чего-то другого. Нового. Иной какой-то реальности, которую он искал. Он не уходил отсюда куда-то... Он перемещался в другую реальность, потому что старая себя исчерпала, как он полагал. Так я думаю.
- Что это за фраза? Которую ты считаешь первой-последней.
- Фраза, точнее, вопрос. «И это что, всё?..» Я думаю, что это про жизнь… Про то, что прошло и прожито…  Наверное, он задал его себе, когда ему стало очевидно - ничего уже не будет, когда предложили последнюю, как он считал, окончательную и стабильную должность и работу… Впереди только угасание, старение, болезни и кладбище… Возможно, он решил всё это изменить разом. Или оборвать…  Впрочем, я не уверен…

Борода опять помолчал. Потом сказал без улыбки:

- Ты знаешь, я, кажется, нашел этого Ходжу Насреддина. Сочинителя анекдотов и их участника.
- Нашел?
- Кажется, да. Во-первых, он жив…  И я вот хочу спросить – как ты думаешь, надо ли это сообщать Марфуше и всем остальным. Или хотя бы ей. Он бы мог и сам, если бы хотел… Потому - не знаю…
- Надо. Даже пояснять не буду. Хотя, мне трудно судить, он твой друг.
- Ладно. Я не был уверен. Раз письмо мною получено, и таким странным образом, что я буду думать об этом еще всю оставшуюся жизнь, получено самой что-ни на есть удивительной почтой – т и х о о к е а н с к о й, можно сказать, - для чего-то это да было нужно… Тогда я съезжу к ней. Буквально, на пару минут. Звонить не хочу. На выходные соберемся – расскажу подробно. Сейчас я очень вымотан. С ног валюсь, и голова не соображает ничего.

Он ушел. Но через час позвонил.

- Слушай, - сказал Борода, - ты будешь смеяться, но Марфуша тоже пропала. Это просто охренеть…

И повесил трубку.


20.

Перед этой нашей встречей Борода отправился опять в свою Точку Немо, Зону Немо.

Он не был там почти год, и накопилось много чего, о чем надо было подумать.

А несколько месяцев назад, в августе, он так и не смог там по-настоящему сосредоточиться из-за неожиданоой находки... 

В этот раз он не хотел спешить. А потому не переместился сразу. А летел, - так, чтоб встречный воздух не сильно резал глаза.

Через Монголию, Китай, Филиппины, Папуа Новую Гвинею…

Когда несколько утомлялся – опускался, бродил по маленьким островам. Спал. Слушал ветер. Разводил костер, и пек картошку. Как пек ее в русских и украинских лесах и горах.

В районе экватора и «конских широт» в это время года – с ноября по март - часты штили, и океан под ним лежал ровным безграничным зеркалом. «Конскими» широты прозвали потому, что во время затяжных смертельных штилей в давние века, моряки вынуждены были выкидывать с парусников лошадей, которых везли в Новый Свет, - их нечем было поить…

В Новой Зеландии он останавливаться не захотел, но передышку сделал на одном из островков Баунти - по названию корабля их открывших, и знаменитом своим легендарным мятежом.

В одной из экранизаций капитана Блая играл любимый им Чарльз Лоутон.

Тот, что играл и Рембрандта в фильме, который Борода пересмотрел перед прошлым погружением в Немо.

Далее он собирался уже не мудрить - еще оставалось больше четырех тысяч километров на восток, это пересечь несколько часовых поясов навстречу солнцу, в сторону Чили, - он собирался не мудрить, а сразу оказаться там, где привык, и где был много раз.

Если лететь быстро, со скоростью вращения Земли, то время как будто замрет, будет стоять нам месте. В одной точке. А ты будешь двигаться, уставать, стареть в одном и том же положении по отношению к солнцу. И если вылететь ночью, то ночь так и будет всю твою жизнь…

Но так быстро Борода не летал. Или перемещался сразу, или в зависимости от силы встречного ветра и настроения…

Он бродил по островку, разглядывая суетливых пингвинов, отрешенных альбатросов и ленивых вальяжных тюленей.
Они жили здесь своей жизнью, ничего не зная ни о Бороде, ни о том, почему он здесь и куда двинется дальше. Это всё было им безразлично.

Борода ходил и останавливался, представляя, как когда-то люди, команда мятежного корабля, обрывали все связи с привычным миром. И оставались тут. В невозможной дали от привычных домов, городов, людей, кэбов, театров, церквей…

Что-то как будто тормошило его внутри, и он не мог понять - что.

И вдруг как-то само собой произнеслось: «Чили»…

Чили… Что «Чили»?.. Что?.. Ну, Чили…

И тут он отчетливо увидел в мозгу свою этикетку от подаренной много лет назад Тимохе францисканской «Лимонной», перелитой из кувшинчика в обычную бутылку.

«Черт!» - подумал Борода. «Вот это да… Как это… как я сразу не сообразил?.. Там ведь, можно сказать, прямо указано…»


Действительно. На этикетке он сам написал-нарисовал в фотошопе -

Вальпараисо.

Потому что как-то раз услышал от Тимохи желание жить именно там.
 
Он спросил сам. В шутку. Тимоха ответил. Тоже в шутку.

И Борода как-то не очень обратил на это внимания. Так, что-то сказал Тимоха… Навскидку. Мог что-то другое… Рио-де Жанейро... В белых штанах... Как Бендер…

И на этикетке Борода написал название больше как подкол, иронию, что ли - город зачуханный, грязный, пестрый. Конечно, яркий и разноцветный в бедных кварталах на холмах – все дома раскрашены как пряники, размалеваны – синие, красные, желтые, зеленые… Все стены в граффити… Нищета, в общем-то… Кроме центра. Куда раньше бедняков вообще не пускали… Хотя крупный центр в Чили. И что-то между Владивостоком и Одессой по ощущению... Холмы, трущобы, лестницы, -  вверх, вниз, вверх, вниз, - с ума сойдешь… Порт с высокими портальными кранами… Океан красивый… Но он везде красивый…

Да. Может быть и скорее всего, он там. Но как его там искать? Народу тысяч триста живет… Не считая туристов, зашедших матросов, и прочих разных залетных праздношатающихся и деловых…

Но затем он вспомнил, что как-то, тоже в шутку, в другой раз сказал Тимохе:

- Тимоха, знаешь, а на острове Пасхи в Тихом океане целая куча памятников. Тебе. Удивительно. Весь остров ими утыкан.

Истуканы-моаи действительно очень похожи на Тимоху. Просто один в один. И выражение лица у них такое-же, как у него на этикетке. «Хау».

- Мне? Да ну? Шутишь…
- Точно. Все как один – твоя абсолютная копия. Может, ты оттуда родом когда-то давно?..
- Однако… То-то я чувствую, что где-то за экватором мои предки жили… И тянет туда…
- Будет возможность – поезжай когда-нибудь. Сам посмотри. Подумай. Почувствуй. Из Сантьяго самолет летает, раз в день, Боинг, часов пять-шесть лететь… День рожденья там встретить – здорово… Жары там не бывает. И холода… Плюс двадцать с лишним  круглый год…
- Да. Если вдруг, что вряд ли, доживу, и если вдруг, что еще более вряд ли, когда-нибудь будет возможность… Прямо в День рождения… Бах!... Сделаю себе подарок всей жизни – сяду в небесно-голубой Боинг в Сантьяго, откупорю холодный Будвайзер, и на остров Пасхи… Не могли, ослы, другое название придумать… Там что, пасху беспрерывно туземцы отмечали?..
- Местные зовут его Рапа Нуи. Великий Рапа. Возможно, это твой предок.
- Я так и думал. Я так и думал… Ну, всё… А то Марфуша – «я из дворян, я из дворян»… Конец уничижению по социальному признаку и скрытому шовинистическому матриархату… Мы сами из князьев будем…

Борода напрочь забыл об этом на многие годы.

И вот – вспомнил.


Была середина ноября. День рождения Тимохи прошел две недели назад. И лет прошло много.

Но, тем не менее, Борода не двинулся в свою Зону Немо. Он двинулся к острову Пасхи. Что-то подсказывало, что ниточка будет там.


21.

Впереди светилась огнями трехкилометровая взлетная полоса аэропорта Матавери, поперек отсекающая юго-западную часть, напоминающего летящий американский бомбардировщик-невидимку В-2, треугольника острова.

Голова-кабина В-2 смотрела на северо-запад, так что полет его, никуда не отклоняясь, проходил бы дальше над океаном, приближаясь к побережью Северной Америки, пересекал Аляску и Берингово море, у чукотского Пэкульнейского озера и маленького села Мейныпильгыно  входил в Россию, - и через Якутию упирался бы прямо в Хандыгу.

Но сесть там он не смог бы – полоса в Хандыге грунтовая. Да и вдвое короче, чем ему надо для посадки. В Якутске, разве…

Огни на острове были, но не сказать, что много. В основном, в городе. С электричеством здесь всегда были проблемы, и раньше на ночь его отключали совсем. Даже в аэропорту. Теперь в каждом доме был свой дизель-генератор. Но поскольку топливо завозили с материка - и потому дорогое -  его приходилось экономить.

Борода чуть спустился. Шумел океан, с большого круизного лайнера слева от острова, ветер доносил музыку и смех. Потом засверкал салют – там что-то праздновали.

Прямо над головой висел и переливался светло-коричневым, белым и голубым Млечный Путь. Вовсе не похожий на молоко.

Борода не волновался. Он знал, что не обнаружим для радаров, когда этого не хочет сам.

Он опустил голову и опять посмотрел в сторону Ханга Роа, единственного городка-поселка на острове, который рассекался взлетной полосой аэропорта.

Почему-то вдруг вспомнился Патя, которого Борода никогда не видел. Именем его родственника, Платона Ойунского, Платона из Рода Шаманов, теперь зовется аэропорт в Якутске.

Здесь полосу изначально строили для самолетов американской военно-воздушной базы. Где же их нет, американцев… Тогда она была короче. Потом удлинили, для использования как предполагаемый аварийный аэродром взлетающих в Ванденберге, в Южной Калифорнии, американских же Шаттлов.
Запускать их стали с другой стороны, из Флориды. А полоса осталась.

Борода опустился совсем. Три потухших вулкана образовывали бомбардировщик-треугольник острова, между краями крыльев которого было двадцать километров.

Краем левого крыла был трехсотметровый вулкан Рано Кау, почти отвесно уходящий своими зеленоватыми мшистыми скалами в океан. На вершину стены кратера Рано Кау Борода и опустился. В самом кратере отражали плошками-зеркальцами Млечный Путь озерки дождевой воды. Местные когда-то пили воду прямо из океана – вода проходила сквозь остров, и потом подземные пресные воды выходили на поверхность прямо у берега, тяжелая соленая вода опускалась вниз, а ту что наверху можно было пить…

До города внизу было три километра, а до рассвета несколько часов. Борода лег на теплую землю с редкой травой и золотым в лунном свете цветком чертополоха рядом, с жужжащей и копошащейся на нем редкой ночной пчелой - обычные пчелы ночью спят, - и просто смотрел на небо. Было тихо. Музыка и смех больше не доносились, насекомых на острове почти не было, и даже птиц очень мало. Океан тоже почти перестал шуметь.

Здесь, на вулкане, остались развалины священной деревни Оронго. В ней не жили. Сюда раз в год приходили жители Рапа Нуи, чтобы совершить обряды, определить имя будущего вождя и отметить его избрание.
 
Здесь стоял спиной к океану и лицом к вулкану моаи Хоа Хакананайа, что значит «украденный друг». Его в середине 19 в. утащили англичане, и ныне эта Тимохина копия находится в Британском музее. Она отличается от других. Большинство моаи на Рапа Нуи сделаны из красноватого туфа, а этот - из серо-коричневой застывшей лавы.

Все собирались в Оронго. Садились, как в театре, и смотрели. После взываний, камланий и всякого шаманства, претенденты прыгали, по преданию, с этой огромной высоты в океан, и те, кто выплыл, плыли несколько сот метров до чуть выступающего из воды скалистого островка Моту Нуи, который, кстати, является самой близкой сушей к Точке Немо, самой западной точкой Чили округа Вальпараисо, и вершиной подводной горы, которая стоит на глубине двух километров.

Надо было, доплыв, залезть на камни острова, выкрасть у грозной матери-птицы яйцо, засунуть его под повязку на голове, доплыть обратно и по скале залезть обратно. Тот, кто выжил, вернулся первым, и не разбил яйцо – становился вождем на будущий год.

Борода вспомнил Тимохины рассказы про Патю, жившего на утесе. Внизу река, с другой стороны - голубое озеро, меняющее цвет.


Борода был на острове Пасхи несколько раз. Смотрел на Млечный Путь у развалин деревни Оронго.

И сказать по правде, кроме этого делать здесь особо нечего. Ну, да, истуканы...

Когда-то все с глазами - коралловые белки и зрачки из черного обсидиана.

Из обсидиана, кажется, было бит-якинское халдейское зеркало-портал в моей пьесе «Энума Элиш»…

 
Некоторые статуи - в шапках, которые ироничный и насмешливый Леша непременно бы определил, как хасидские штраймлы, шьющиеся обычно из соболя или лисицы... Действительно, похоже. И он тут же бы напел Высоцкого - «проникновенье наше по планете особенно заметно вдалеке…» Досочинив бы на ходу концовку в тему.
Леши давно нет.

На самом деле это собранные в пучок волосы, с хвостом верху. Рапануйцы верили, что сила духов у человека в волосах, а потому вожди никогда их не стригли.

Единственный маленький песчаный пляж. Очень дорогие и зачуханные продукты в магазинчиках - их тоже привозили с материка. И можно было видеть, как и местные покупали буквально по штучке – три морковки, коробочку с пакетиками чая… Рыба… Ее скупали туристы… В ресторанах другое дело, но очень дорого.
Потому сюда все ехали со своей едой. И вывезти ее обратно уже было нельзя, несмотря на то, что она твоя.

Этот остров не для праздных заезжих – глянуть на вкопанные по плечи истуканы с задранными носами, выпить, закусить на берегу в ресторанчике рыбацкой бухты-caleta с видом на закат, дайвинг с фиолетовыми рыбками в коралловых рифах… Это много где есть…

Он для того, чтобы с потухшего вулкана посреди океана смотреть на Млечный Путь.

Или встретить здесь День Рождения и оглянуться на прожитую жизнь…

«Как же сюда добрались всё-таки первые люди?» - думал Борода, глядя на дрожащие под ветром звезды. Мысли его были обрывочны и непоследовательны. «До материка на восток три тысячи шестьсот… До Таити на запад четыре тысячи… И больше ничего… Свиданий наших каждое мгновенье… Мы праздновали, как Богоявленье… В двух строчках… - целый космос… И голосом поэта говорит Бог, это вне всяких сомнений…»

Борода сел, снова посмотрел на бесконечный темный океан, бликующий под луной.

Пчелы на чертополохе уже не было.

Он опять лег и уперся взглядом в Млечный Путь.


«Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами…

Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке».

«Да, Тарковский написал это в 1962-м, ему было 55… Своей возлюбленной, немке Марии Фальц, которой он был младше на девять лет, и с которой познакомился где-то к середине 20-х… Они расстались в 1925-м, а потом она умерла. В августе 1932-го от туберкулеза…
У нее этот космос, этот Млечный Путь, пусть недолго, но был…
В августе 1962-го, через тридцать лет, отравилась Монро… В таком же примерно возрасте, как Мария…
Вне этого космоса, несмотря на все свои миллионы и вожделенные взгляды мужиков по всему миру… 
Миллер с ней развелся… Картинка оказалась далека от кажущихся ожиданий, и он писал в дневнике что «разочарован в ней, стесняется её перед друзьями, считает не очень умной и женился на ней только потому, что пожалел…»

«Мы идем за кем-то, пытаясь уйти от самих себя. А это невозможно. Где бы ты ни оказался, даже здесь, на острове Пасхи, всё  т в о е  останется с тобой. И от него ты никогда не освободишься, даже если внешне это будет выглядеть именно так... Неужели Тимоха этого не понимает?.. Наверняка понимает, но не хочет или не имеет сил признаться себе в этом. Но хочется, хочется, - и человек никогда не перестает быть ребенком, закрывающим глаза, и ждущим подарка от Деда Мороза под переливающейся огнями и игрушками елкой на Новый год… Он хочет сказки… И никогда реальная жизнь не подменит ее»


Утром остров окутал сильный туман, и начал накрапывать дождь. Хотя был ноябрь, самый «сухой» месяц. Борода спустился по туристской тропе с вулкана, обошел слева взлетную полосу аэродрома, и повернул направо, в сторону аэропорта. Он шел к отдельным домикам-бунгало для приезжих - Cabanas Isla de Pascua. Если Тимоха был здесь, то останавливался наверняка там.

За аэропортом дорога уходила влево, и шла сквозь весь остров до побережья на северо-востоке, разрезая остров пополам.

Вся «официальная» жизнь на острове начиналась часов с девяти, и в девять уже и у деревни Оронго, несмотря на туман и дождь, появится контролер, проверяющий билеты…

Кто-то что убирал, подвозил, увозил. Круглолицые смуглокожие рапануйки раскладывали в магазинчиках и уличных лотках пестрые сувениры, чипсы, бананы, бататы… Небольшая самолетная стоянка была пуста - Боинг из Сантьяго прилетит днем, после двенадцати.

Борода собирался поговорить с местными, поспрашивать гостиничный персонал.

Дождь прекратился, и туман начал рассеиваться. Выглянуло солнце.
Впереди Бороды довольно бодро по своим делам шли две курицы. В самом что ни на есть прямом смысле. Рыжая в крапинку и белая. Они вышли прямо из дверей аэропорта и не быстро, но и не медленно, перебирали лапами, поглядывая по сторонам и иногда вверх. Очевидно, здесь это было обычное дело.

Вверху раскинул крылья и кружил небольшой сокол-химангу. Что куриц совершенно не волновало – вдвоем курицы его бы моментально уделали, да, наверное, и соколы, как и пчелы, здесь за все века стали особые, и питались только рыбой, рачками и крысами.

Полинезийцы, отправляясь на поиск новых островов, всегда брали с собой собак, свиней, куриц и крыс. Крысы были у них особым деликатесом.

Борода еще раз посмотрел на пустую полосу аэродрома и стоянку под два Дримлайнера. И вдруг увидел рядом с ней, прямо на траве и невидимый раньше из-за цистерн топливозаправщиков маленький курносый, чем-то похожий на небольшого, но гордого пеликана, винтовой двухмоторный самолетик-амфибию. С лодочным внизу фюзеляжем, но на колесных шасси.

На боку было написано – «La-8».

- Ха, - усмехнулся Борода, - да неужели ж Лавочкин?

Это было очень странно - увидеть здесь самолет такого класса, обычно у них гораздо меньшая, чуть не вдвое, дальность полета, чтоб долететь сюда. Да и лететь с его скоростью – это часов двадцать…

В этом, собственно, и была ирония-удивление. Неужели ж наши смогли? Чкалов, Байдуков, АНТ-25, через Северный полюс… Шестьдесят часов в воздухе, резиновые шары для мочи… С собой были бутерброды с ветчиной и красной икрой, пирожки с капустой, швейцарский сыр… Но никто почти ничего не ел по понятным причинам. Когда выбило воду в системе охлаждения, она кончилась в бачках, и мотор начал глохнуть, а в запасных бачках вода замерзла - Чкалов залил эту мочу…

- Ниет, ние Лавочкин, - услышал он неожиданно голос рядом и повернул голову.

Через дорогу у открытого магазинчика со стилизованной «аборигенной» тростниковой крышей стоял пожилой чилиец с усами, как у крачки-инки и такими же белыми, в шортах и бейсболке, - который до того, видно, о чем-то беседовал с молодой веселой продавщицей. Та параллельно поправляла товар на полках.

- Ruso?
- Русо. Русо туристо облико морале, - ответил Борода, улыбаясь.
- Руссо… Ya he oido esta frase antes… - задумчиво протянул сам себе усатый. (я уже слышал эту фразу)
- Todos los rusos conocen esta frase (все русские знают эту фразу), - сказал Борода.

Перемещаясь куда-либо, он тут же мог говорить на языке местных. Правда, стараясь очень осторожно пользоваться лексикой. Больше иносказательно. Потому что часто, особенно если он оказывался в каком-то прошлом и далеком столетии, многих значений слов он не знал или они значили совсем не то, что сейчас. Одежду же он не менял никогда. И никогда это кого-то совершенно не удивляло. Везде были паломники, везде были чужестранцы, везде были свои сумасшедшие… Если же, какой-то отряд меченосцев при святой инквизиции без вопросов накидывал веревку на шею, он просто исчезал…

- Знают-то знают, - продолжил усатый на русском, - я сам эта фильм смотрель… Андрией Миронофф… Чиорт побиери… Мения зовут Пэкуито.
- Пэкуито - это от Франциско? То есть, свободный?
- Да, так.
- Значит, La – не Лавочкин?
- Ниет. Я думаю – летающий амфибия.
- Почему ты так думаешь?
- Потому, что эта мой самолет.
- Так он всё-таки русский?
- Русский. И миеня именно так уже спрашиваль одиен другой чиеловек... Как насчиет холодный пивко?
- Это самое, что сейчас надо. Я угощаю, - заявил Борода, хотя по утрам никогда пиво не пил.
- Ниет. Зачием? Ты гость. Русский очень рады гость, и ниечего не жалеть. Мы, чилийцы, еще больше рад. Пошли, товарищ.

Он чмокнул курносую кареглазую продавщицу с широким голубым орнаментом татуировки на левом бедре, вылезавшим до колена из-под коротких шорт, и в кокошнике с черными перьями и ракушками, - она чмокнула его в ответ. После этого улыбнулась по-чилийски, то есть так, что стали видны не только верхние зубы, но и десна, перекрестилась слева направо и поцеловала кисть своей руки, - стало ясно, что она, несомненно, набожная католичка.

Пэкуито арендовал маленький домик у молодой рапануйки, стоявший в садике за домиком-магазином, поскольку купить землю могли тут только местные. А жить постоянно в отеле было дорого. Но где-то надо было – он летал сюда часто, и должен был по нескольку дней, а то и недель, ждать своих привезенных, чтобы отвезти их обратно. Кроме того, по тому, как она… м-м… крестилась, видно было - связывали их не только деловые отношения.


Через десять минут, после душа, Борода сидел с Пэкуито в маленьком садике, наворачивал сэндвич с рыбой матахуира и попивал пивко. От тумана ничего не осталось, как и от облаков, как будто их и не было.

Солнечно и уютно.
 
Он много где был, но никогда на Алдане, и не мог сравнить эту местную рыбеху с алданскими хатысом или нельмой.

Но было вкусно.

Время от времени появлялась подруга Пэкуито, ставила на столик еще пару запотевших бутылок и орешки, и снова уходила к прилавку.

А Пэкуито очень хотелось поговорить. Долго, не спеша. Покуривая сигару. С кем-то интересным, кто  п о н и м а е т… И тут с Бородой, конечно, ему очень повезло. Он много чего мог рассказать. Но, главное, - очень умел слушать.

Что-то в душе этого чилийца с белыми седыми усами крачки-инки было от искреннего и трогательного Экзюпери. Казалось, что вот, он отодвинет пиво, вытащит из потертого портфеля замусоленную пожелтевшую рукопись, и начнет читать что-то вроде:

«Так я жил в одиночестве, и не с кем было мне поговорить по душам. И вот шесть лет тому назад пришлось мне сделать вынужденную посадку в Сахаре. Что-то сломалось в моторе моего самолета. Со мной не было ни механика, ни пассажиров, и я решил, что попробую сам все починить, хоть это и очень трудно. Я должен был исправить мотор или погибнуть. Воды у меня едва хватило бы на неделю…»


За все годы полетов - никто и никогда из пассажиров и туристов самых разных стран не заговорил с ним о самолетах, полетах, небе, и тем более, ничего не спрашивал, кроме обычных банальностей…

Кроме одного.

Не туриста. И это было не так уж давно. Несколько лет назад.

Который тоже назвал фамилию Лавочкин. Чем сразил Пэкуито наповал.

Правда, знаток советских истребителей времен войны вряд ли бы назвал хотя бы несколько фамилий зарубежных конструкторов.
Кроме, разве, Мессершмитта и братьев Райт.
Ну, может, еще Боинга или Дугласа…

Но он тоже отреагировал на вопрос «русо?» - «русо туристо облико морале».

А про Лавочкиных, Яковлевых, Туполевых, Мясищевых и Поликарповых ему рассказывал сам Борода.

Он был уверен, что это Тимоха.


22.

Пэкуито летал на остров Пасхи всю свою жизнь.

И ни разу ему это не наскучило, он благодарил Бога за каждую секунду полета сюда и каждую секунду, проведенную на острове. И сам не мог понять почему.
 
И потому у него не было необходимости ни в каких «не бенды» и «кололацы»…

Он родился, как он сам говорил, - «в начале середины еще прошлого века», и окончив летную школу, сел за штурвал четырехмоторного Дугласа DC-6 -  что-то вроде нашего Ил-18, но у Дугласа двигатели поршневые, а у нашего Ила - турбовинтовые.

С конца 60-х, он возил сюда грузы, продукты, медикаменты. Потом, когда начали возить туристов – возил их.

Сначала это было раз или два в месяц. Потом чаще.  Потом еще.

Дома его иногда ждала, иногда не очень - жена. Но он любил ее. А она его. И им никогда не хотелось расстаться.

Трое детей. Теперь уже внуки…

Каждый раз, взлетая утром в Сантьяго, он как будто тащил, разгонял за собой солнце, даря его миру. Так ему казалось.

Через девять часов полета, за островом разворачивался, и садился уже носом на восток. А разогнанное им солнце шло дальше, согревая и освещая землю, и жизнь.
Потом он летел навстречу ему, пока оно уходило дальше, на другую сторону планеты, чтобы делать свои угасающие витки, пока он снова не разгонит его.

Появились реактивные Боинги, но пересаживался он не захотел – Боинг летел почти вдвое быстрее, сокращая время полета и наслаждение от его ощущения.

Его предлагали переучиться. Он изворачивался, юлил, врал… Он не хотел быстрее. Он хотел дольше быть в небе. Ему грозили, его уговаривали, ценя за опыт и профессионализм. И наконец поставили перед выбором.

Он ушел.

К тому времени его волосы из каштановых стали седыми.

Несколько лет он сидел без работы, молчал. Жена садилась рядом, обнимала его, закуривала, и клала голову на его плечо. И ему становилось легче.

И они старели вместе.

- Она ние стала презирать миеня… - говорил Пэкуито. - Она поддержать миеня… Она свиатая… Потому что… она русская… И я ее тоже никогда не бросать… Я везу ей сейчас ожерелье… Из красный коралл.

Рапануйка принесла еще пива.

Он в начале 80-х приехал в СССР, в Таганрог. В Чили тогда бушевали пожары, и велись сложные переговоры о закупках пожарных амфибий Бе-12 «Чайка». Сложные, потому что, хотя уже прошли годы после переворота и убийства Альенде, отношения между странами были сдержанные… В Таганроге эти Бе-12 делали. О таком когда-то мечтала Томка Бе-бешка.

Вечером он не пошел со всеми на банкет, не захотел, а пошел гулять по городу. Вышел к заливу. Там ее и встретил. Она просто стояла и смотрела на море. Ветер трепал русые волосы, и прижимал простенькое платьице к худенькой, почти детской фигурке.

Какая-то неземная чистота светилось в ней.

Он подошел. Не зная ни слова по-русски - просто улыбнулся. А она просто улыбнулась в ответ. И совсем не боялась его.

Он сказал несколько слов, но она отрицательно качнула головой. Она тоже не знала ни слова по-испански. И так они и гуляли весь вечер – молча и улыбаясь друг другу.

Увидев книжный магазин, он зашел и купил русско-испанский словарь.
Хотел что-то найти, но она взяла у него из рук книгу, полистала:

- Мама… Мама… Madre… Я хочу познакомить тебя с моей мамой… Encontrarse… Tu… Soy Maria… Maria… (меня зовут Мария)
- No se necesita traduccion para este nombre (для этого имени не нужен перевод), - сказал он. - Ese es el nombre de mi madre (так зовут мою мать). Mi nombre es Paquito… Francisco… Diminutivo de Francisco… (меня зовут Пакуито, уменьшительное от Франциско)

Она начала листать словарь, засмеялась, захлопнула, и повела его знакомиться с мамой. И они пили чай с сушками и сливовым вареньем, и ее мама что-то пыталась ему рассказать, а Мария говорила ей - «ну, мама, он же ничего не понимает…»
И он возвращался в гостиницу, не касаясь земли.

Он уехал.

Но через год вернулся, чтобы просить ее поехать с ним. Для этого он год штудировал русский…

У него были накоплены деньги за все эти годы, он неплохо зарабатывал.

Но он не взял ни песо из накопленных за много лет денег.

Он искал. От смотрел проспекты. Он расспрашивал летчиков из других стран.

Все эти Сесны, Ваг-Аэро, Пайперы, Бичкрафты он знал и так… Дальность полета их редко превышала 2000 км…

И однажды Мария сказала ему:

- Послушай. Давай я напишу сыну друга моей матери. Мой отец ушел, когда я была маленькой, и у мамы был друг. Он не оставил семью, но много лет они встречались.
И его, и мамы давно нет. Но у меня есть адрес его сына. Он инженер на заводе. Может, что-то подскажет. Я уверена, у русских могут быть любые самолеты.

И она написала. И сын друга ее матери ответил. Конечно. Есть такой самолет. Есть. Амфибия. Ла-8. Точнее, Ла-8С-RS.

Двухмоторный, восьмиместный, гидросамолет-амфибия, летающая яхта. Дальность полета - 4200… Крейсерская скорость - 230… Делают в Самаре… Потолок под шесть километров, и если вдруг надо – можно сесть на высокогорных  трехкилометровых аэродромах Перу, скажем, или Боливии… Не нужно никаких хитрых видов топлива – обычный керосин…  Недешевый - под миллион долларов… Но он того стоит… И уж, конечно, дешевле зарубежных аналогов, которые еще и хуже по всем показателям…

Чувствовалось, что самому сыну друга мамы Марии самолет очень нравился.

Пэкуито тут же вбухал все свои деньги и набрал кредитов…

Взял пятиместную конфигурацию, чтобы было больше места для багажа, плотиков, снастей, видеокамер и световых приборов…

Он перегонял его сам. Через Европу, Гибралтар, Африку, Атлантику, Бразилию…

Он начал возить на остров фотографов из дорогих журналов. Ему хорошо платили, потому что он мог не только довезти, а и сесть где-то неподалеку, помочь сделать съемки в полете и т.д.

Он возил исследователей из престижных университетов и научно-исследовательских центров – историков, археологов, антропологов… Съемочные группы телеканалов… Просто любителей попутешествовать без толпы…

Он отслеживал погоду, чтобы не было высоких, больше метра волн, чтобы можно было сеть.

Он вылетал из аэропорта Сантьяго, или прямо с залива, резко поднимался, чтоб не зацепили птицы, а отлетев подальше, опускался буквально на метров двадцать-тридцать над водой, включал автопилот, и откидывался в кресле... Лететь надо было около восемнадцати часов. Над океаном. Это совсем иное дело чем, на высоте в несколько километров. Непередаваемая, завораживающая красота.

Через часов пять-шесть он делал остановку. Прямо в океане. Его Ла-8 покачивал плавниками крыльев на волнах. А Пэкуито перебирался назад, откидывал вертикальную дверь, вешал за крюки лесенку-трап, и спускал привязанный плотик. Кто хотел мог поплавать на нем, кто хотел – искупаться, или просто размять ноги, сходить в туалет…


Однажды ему нужно было забрать очередную маленькую группу прямо в заливе у Винья-дель-Мар, северо-восточного пригорода Вальпараисо.

Он сел на воду метрах в двухстах от берега и ждал. Пассажиров должны были подвезти к нему на лодке прямо от отеля. Дорого отеля. Потому что Винья-дель-Мар, Виноградник-у-Моря, - что-то вроде чилийского Лас-Вегаса для богачей. В этом городе даже бездомных собак одевают в пончо…

Он открыл дверь, свесил ноги, достал сигару и закурил. Время от времени бурчали проходящие катерки. Он задумался и вдруг услышал:

- Ла-8… Эге… Да неужели ж Лавочкин?.. О дают…

Пэкуито обернулся. Небольшой катерок стоял метрах в двадцати, и, видно, тоже ждал своих, которые не захотели отправляться от пристани, пирса или порта Вальпараисо.

Улыбающаяся рожа с короткой с проседью бородой приветливо смотрела на него. Но, очевидно, не предполагала, что он тоже знает русский.

На борту катерка было написано «Izmailovo».


- Ниет, - сказал Пэкуито, и тоже улыбнулся. - Ние Лавочкин... Ruso?
- Русо. Русо туристо облико морале.
- Я тиебя найду… Здравствуй, товарищ.


23.
 
«И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
Нагой, трепещущий ольшаник
В имбирно-красный лес кладбищенский,
Горевший, как печатный пряник».

- Вот, - рассказывал мне Борода через несколько дней после последней нашей встречи и его звонка мне, - понятно, что это был Тимоха. Они встретились потом и подружились. А главное - он спросил у Тимохи, бывал ли тот на острове Пасхи? Нет, ответил Тимоха. Но обязательно буду. Я уже выбрал число и рейс. Это было несложно. Число - это мой День рождения. А рейс туда в это время года только один в день. Это несложно… Но я должен быть готов сам… Я еще не всё вспомнил, что хотел записать в этот блокнот… И он показал блокнот.

- Вальпараисо - город моряков и поэтов, - сказал ему Пэкуито. - Тут в каждый бар читают Неруду, а в граффити на стенах можешь видеть Бетховен и Маленький Принц… Такого ниет ниегде больше… В этот город душа Латинский Америка, потерянная в других городах. Ты попал, куда надо… И я хочу сделать тиебе подарок. Я отвезу тиебя на остров Пасхи в твой Диень рождений. Одного. И, конечно, ние нужно денег… И у миеня есть там, где жить… Мечта должна сбываться…


Только через несколько лет Тимоха сказал, что готов. Он был серьезен. Он пришел к Пэкуито с Марией за несколько дней до вылета. Он сказал:

- Пэкуито. Ты не берешь с меня деньги. Но я хочу отблагодарить тебя. Вот бутылка настоящего старого хереса, 1781-го года… Она сохранилась до этих лет… Связала их… Мы выпьем ее вместе… Чтобы она связала мое прошлое, с моим настоящим и моим будущим. Твое, Пэкуито, прошлое с твоим настоящим и твоим будущим. И прошлое Марии с ее настоящим и ее будущим…
- Вы русский - всие сумасшедший, - ответил Пэкуито. - Этот херес стоит дороже мой машина.


Они вылетели ночью, чтобы через восемнадцать часов, вечером, накануне Дня рождения Тимохи, быть на острове. И шли в двадцати метрах над серебряной поверхностью океана под звездами.

Пэкуито дремал, включив автопилот, а Тимоха пел: «Когда воротимся мы в По-ортленд… нас примет Родина в объя-ятья… Да только в Портленд вороти-иться… Нам не придется никогда…»

Время от времени, то слева, то справа выпрыгивали из воды и летели по несколько сот метров стайки сверкающих летучих рыб, как будто сопровождая Тимоху. А может, торопясь тоже вместе с ним отметить его День рождения на острове Пасхи.

Тимоха вырывал листки из блокнота, скручивал их и совал в пустую бутылку от хереса. Последними он сунул этикетку и фотографию.

Когда на восходе они качались на волнах, он забил пробку в бутылку, как забивал Чиж патроны в пулеметную ленту, - и бросил бутылку в океан. Пэкуито ничего не спросил у него, и ничего не сказал.


Так что свой День рождения Тимоха готов был встретить, освободившись, от всего, что томило его много лет.


Они прилетели, и Тимоха ушел в ночь, в рассвет, один с рюкзаком. Вернулся через несколько дней. Где он был и что делал, Пэкуито тоже не спрашивал.

С тех пор они летали на остров вдвоем каждый Тимохин День рождения. Правда, он отказался летать бесплатно, и платил за топливо и еду.


В Вальпараисо он возил обзорные экскурсии по заливу на катерке.

Такого было здесь много, но его маленькие путешествия моментально стали очень популярны, и очередь к нему была расписана на несколько месяцев вперед.

Потому что ему опять очень пригодилось то, что он слышал от Бороды, а главное, от Леши.

Тот был гениальным рассказчиком и импровизатором. Любой, самый задрипанный грязный домишко, превращался у Леши в какое-то фантастическое таинственное место.

Его слушали, затаив дыхание…

- Посмотрите, - говорил он, показывая на какой-нибудь облупленный фасад. – Вон, под крышей Пламенеющая Звезда и Всевидящее Око… Древние масонские символы… Да, в этом доме двести лет назад проходили собрания вольных каменщиков, здесь совершали обряды, здесь лежали в гробу, здесь выносили жестокие приговоры отступникам… Поднимите к этим символам свои ладони - вы тут же почувствуете силу и божественную мистическую энергию этих знаков…

Все поднимали руки, и тут же, конечно, чувствовали. Некоторым женщинам становилось нехорошо.

Леша умел давать краткие, емкие, точные и остроумные характеристики всему, что угодно. Когда, давно, на один из центральных телеканалов пришло новое руководство, и эфир почти полностью заполонили тупые и дешевые криминальные сериалы, - Лешу спросили что он об этом думает. Он ответил: «Это канал, который делают шизофреники для параноиков»…

У него были очень образные и хлесткие выражения типа «пукнуть в муку», которые часто могут быть применимы как к плодам творчества некоторой самонадеянной интеллигенции, так и политиков.

Он, пожалуй, единственный, когда-то много лет назад очень точно и проницательно сформулировал, о чем мой дипломный спектакль. По «Селу Степанчикову» Достоевского, про наглого самодура и прихлебателя Фому Фомича, - которое всегда так ставят и играют - потому что так, вроде, и написано автором.
 
Так, да не так. «Ущербный» «полудурок» Фома, в действительности, разрешает все конфликты… И, возможно, в самом деле видит ангелов. И дух Ивана Корейши там несомненен, с его «кололацы» и «не бенды»…

У меня в спектакле ангел появлялся… С крыльями… И играл на саксофоне…

Когда я спросил Лешу, о чем, по его мнению, наш спектакль, он ответил:

- О присутствии в нашей жизни неземного. И о том, что это неземное зачастую проявляется через людей, которых мы презираем…


Тимоха никого масонами не пугал. Но заприметив на небольшом бакене морского котика, который заимел привычку, нажравшись, лежать постоянно именно там, он тут же придумал историю о котике-Ромео из Вальпараисо, который потерял свою «котику» Джульетту, и теперь тоскует о ней, ждет ее, плачет о ней и никуда отсюда не уплывает, призывая свою смерть… Он брал с собой какого-нибудь студента-переводчика, и начинал рассказывать… А это он умел…

Девушки рыдали. Осоловелый котик, воняющий рыбой так, что слезились глаза, теперь ошарашенно смотрел на подплывающих к нему, машущим ему руками и кричащих искренние слова поддержки и восхищения.

Другие обзорные экскурсии были тут обычны и банальны. Экскурсоводы рассказывали, как и везде, всё о городе, его истории, зданиях, и о буквально каждом стоящем в порту корабле. Это было, конечно, совсем не то…

Лёша придумал проводить ночные экскурсии. И Тимоха делал то же.

Но он сажал какого-нибудь другого студента, и тот просто читал всю ночь чилийских поэтов… Под Бранденбургские концерты и Страсти по Иоанну...

Когда со всех сторон, с проходящих мимо яхт и круизных лайнеров, неслась обычная повсеместная попса и чилийские дудки, с гитарами и бонго, на его катерке как будто была другая планета.

Вместе с видами светящегося разноцветными огнями ночного города на холмах - это производило сильнейший эффект. Особенно на влюбленных и пожилых.

Иногда он рассказывал о старинных парусниках, плавающих здесь века назад, их капитанах и кораблекрушениях. В маленьком катерке, качающемся на океанских прохладных волнах под галдящими чайками, это тоже производило впечатление...

- Вот, - сказал Борода. - Вот так. Я не хочу встречаться, раз он сам так захотел, но вот что… Я нашел Марфушу. Она не пропала. Она уезжала в Киргизию или Казахстан. К родственникам.
- Это кто рассказал, Ибрагим? Дворник? Он, вроде, к ним заходил иногда.
- Нет. Ибрагима-композитора машина сбила. Насмерть. Пару лет назад… Соседка, Фатима… Видно, попрощаться уезжала. Потому что она этой Фатиме камешки свои самоцветные подарила, а назавтра у нее билет в Сантьяго… Она решила не мудрить с исчезновением, как Тимоха. Тот, судя по всему, - переулочками до трассы на окраине... Там автостопами с дальнобоями... Через всю страну... К кому-то из своей мореходки... Кто поможет, и не сдаст... Марфуша собирается просто сесть в самолет... И никто не знает, что это полет в одну сторону… Я что-то чувствовал… Потому что не сильно она как-то горевала, когда пропал Тимоха, очень не сильно. И отводила глаза… И иногда мне казалось даже, что какие-то искорки в них мелькали… Значит, что-то знала... И ждала... На часок я туда загляну.


24.

Борода знал, когда прибытие Марфушиного рейса, а потому был в аэропорту имени легендарного летчика Артуро Мерино уже за два часа. Он сел в кофейне, так, чтобы видеть зону прилета. И разложил приготовленный, как в фильмах про разведчиков журнал. Чтоб прикрыться, если что.

Можно было бы и не появляться тут загодя. Тимоха всегда и везде, а особенно на вокзалах и аэропортах, появлялся в самый последний момент, под вопли и крики Марфуши, что «сегодня уж точно опоздаем»…

Просто Борода никогда не был здесь, и хотел присмотреться ко всяким кофейням, барам, стойкам и бутикам пораньше.

Когда дикторша уже раз десять объявила, что «aterrizo el avion», «совершил посадку самолет», потом полчаса выдавали багаж, потом уже казалось, что вот, выйдет Марфуша и будет растерянно хлопать глазами, и вертеть во все стороны головой, - появился Тимоха.

Борода за несколько минут до этого, переместился поближе, к стойке какой-то турфирмы, и стоял, незаметный за ее рекламным баннером.

Тимоха постарел. Но выглядел неплохо, похудел.

Появилась Марфуша. Она улыбалась, но, в отличие от Тимохи, была не с одним рюкзачком, а с кучей баулов и чемоданов, катя их на большой тележке.

- Тимоха, - сказала она без приветствий и лобызаний. - Я в иллюминатор глянула. Тут же сплошные горы. Что это?
- Твоя мечта.
- Мечта?.. Да я не о такой мечтала.
- А сбылась такая.
- Да ты что!? Охренел!? Мало я в Хандыге налазилась?
- Не переживай, Марфуша, сейчас поедем, посмотришь на океан, съедим омара с белым виноградным вином...
- С текилой.
- С текилой... Погуляем…  Тут помидоры в городе, Марфуш, просто как трава растут… Спустимся на фуникулере к побережью…
- Искупаемся?
- Это нет, Марфуш. Тут холодное течение…
- Что!? Это что же, жить у океана и даже купаться нельзя? Ты издеваешься?
- А дворяне и особенно дворянки, и особенно польские, в океане, Марфуш, не купаются. И ногами не ходят. Их возят. Или они сами рулят.

Этот аргумент ее немного успокоил.

- А где они купаются?
- В своих бассейнах. Потом пьют ананасовый коктейль, и снова купаются.
- И у тебя есть бассейн?
- Нет. Но скоро будет. Я катерок, что в аренду брал, выкупил, он наш. Так что скоро и бассейн будет, - он показал рукой, куда идти к выходу.

Марфуша обняла его и пошла.

Тимоха пошел за ней, чуть толкнув тележку в сторону. Она, отъехав, остановилась у стойки.

На входе Марфушу встречали Пэкуито, со своими закрученными белыми усами, в белом костюме, бабочке, тоже белой, и белой же летной фуражке с кокардой.
И Мария, в легком светлом платье и ожерелье из красных кораллов острова Пасхи.
Пэкуито настоял, чтобы они встретили Марфушу на его на сверкающем лимузине.

Он, как опытный пожилой мажордом, распахнул дверь, и Марфуша села. За ней сели Тимоха, Мария и сам Пэкуито.

Машина тронулась. Видно было, что Марфуша вдруг очухалась и замахала руками, вспомнив про багаж. Но автомобиль не остановился. А поехал дальше.

Борода махнул рукой им вслед. Как машут в детстве пущенному по весеннему ручью бумажному кораблику или плотику. Чуть радостно. Чуть грустно. Чуть равнодушно.

«Плыви».

И вернулся.

Как возвращался из Шумера, Вавилона, Фив...

Как возвращался в свою хижину Камышовый Кот...

 
Поэты и пророки должны жить на Родине.

Не знаю, считал ли себя Борода поэтом или пророком, но он вернулся, как возвращался всегда.


25.

- Ну, - сказал я, выслушав рассказ Бороды, - а мне-то ты чилийского пива прихватил?

Мы гуляли по переулкам у Зачатьевского монастыря. Я когда-то здесь дворничал с Шериданом, Шерькой, своей еще первой собакой - палевым, длинноухим, всегда жизнерадостным кокером-американцем, а Борода заходил ко мне в гости, - в маленькую служебную квартирку в старом, двухсотлетнем доме.

Я давно здесь не был, соскучился, хотел заодно побродить, вспомнить…

Район этот сильно изменился. Когда-то живой, «старомосковский» - теперь он выглядел абсолютно пустым и мертвым.

Все старые дома были либо снесены, либо перестроены, и сверкали теперь новенькими стеклопакетами и еврофасадами. На тротуарах нам не встретился ни один человек.

Лишь на Курсовом, из дома напротив того, куда ходила Ахматова, из подземного гаража вырулил майбах. Девица со стеклянными глазами, перекаченными губами, и грудью, упиравшуюся в руль и мешавшую ей рулить, - говорила по телефону, держа его в руке, и поворачивая направо, не притормозила, и даже не глянула налево, не едет ли там кто. Кто бы там ни был - он должен пропустить…

У церкви Ильи Обыденного стоял переливающийся серебристо-черной ртутью аурус.

Коренастый водитель в костюме, белоснежной рубашке и галстуке просто и безучастно сидел, - и угрюмо смотрел вперед, ожидая своего важного, истинно верующего пассажира, который посреди бела дня, во время работы, заехал, вот, поставить свечу и помолиться…

- Нет, - ответил Борода, - пива я не привез. Чилийское… Пиво как пиво… Я тебе привезу наше, «мартовское», любимое пиво Чехова. Сейчас такого нет. Его, по-настоящему, делали как раз в его время… Оттуда и привезу. Какая-то хитрая, муторная и долгая технология. Оно дозревало и варилось в марте, разливалось в бутылки, закупоривалось, и не теряло вкуса, и не портилось в течение полугода и больше… Без всякой консервации и химии…  Привезу…
- Это очень правильно… Ну, так скажи теперь, после всего, зачем была нужна вся эта бодяга с бутылкой, записками, океаном?..
- Ты знаешь, низачем… По большому счету… Жюль Верн… Но, и чтобы осталась какая-то тоненькая, эфемерная нить к прошлому миру… Ты отказался от него. Но всё же он был твой… Твои детские слёзы, стихи, влюбленности, ожидания чудес впереди… И где-бы ты ни был, он будет напоминать о себе. Тот мир, в который ты уже никогда не вернешься.


Мы прошли мимо памятника Энгельсу у Кропоткинской, а не Кропоткину, как когда-то полагал Тимоха, вышли на Гоголевский бульвар, и пошли по нему вверх, к Никитскому, бывшему Суворовскому, Тверскому, Страстному, Цветному…

Ноябрь в этом году был теплый и светлый. Липы на бульваре уже почти полностью сбросили свои летние хитоны, туники и сарафаны, готовясь к зиме.

Но то и дело то с одной, то с другой стороны срывался оранжевый, пламенно-красный или бурый увядающий клочок лета, и листком Тимохиного блокнота падал вниз, иногда прямо под ноги, на гравийную крошку дорожек.

Падал, как маленькая живая деталь странного, неровно отсчитывающего время, Божественного часового механизма.

То ускоряя время, то замедляя его. 

То заставляя двигаться сразу в обе стороны.

Мы шли к Сретенке, в нашу добрую старую чебуречную.

Поднять по стопарю за Тимоху и его Марфушу.  И наше движение туда, было одновременно и движением назад.

Борода молчал, думая о своем.

Я тоже молчал.

Тут гуляли дамы и кавалеры, и я видел их здесь сейчас, вместе с шедшими рядом троллейбусами, автомобилями, повозками, каретами и телегами. 

Вот тут, в параллельном переулке жил знаменитый когда-то композитор Верстовский, написавший чудную музыку к водевилю Ленского «Лев Гурыч Синичкин, или провинциальная дебютантка».

К нему в гости заходили, и гуляли здесь с ним, по бульвару, Ференц Лист, Роберт Шуман и Гектор Берлиоз… А вот и они…


После концертов Листа, иногда некоторые впечатлительные и нервные молодые пианисты кончали жизнь самоубийством… Потому что вдруг ясно осознавали, что играть так не смогут никогда… И для чего тогда жить? И для чего  в с ё  б ы л о ? Годы изнурительного труда… Лишения… Надежды…

То же бывало и после концертов гения гениев скрипки - Паганини.
 
Никто уже и никогда не будет играть, как он…

Сейчас многие играют его музыку, считающуюся когда-то неисполнимой. И кичатся этим, и гордятся…  Но написана и сыграна она двести лет назад. Двести! И ничего подобного не было потом. И нет адекватного сейчас. Как нет и той божественной внутренней силы, и мощи. И не в том дело, как быстро должны бегать пальцы, совсем не в том…

И главное - надо понимать, что это было  т о г д а… Это, как если бы все пешком, на дрожках и разбитых тарантасах, и ничего другого просто нет, не придумалось еще, еще сто лет впереди - и тут  вдруг кто-то выруливает на феррари или роллс-ройсе… Совершенно другое измерение…

Из-за такого же Тимохиного вопроса застрелился Треплев в «Чайке». Ему, как и услышавших Паганинин и Листа, но не взлетевших в небеса, а раздавленных собственной «ничтожностью», по их собственному мнению, - ответить на него было нечего.

Этот же вопрос погубил Коврина в «Черном монахе», мучил дядю Ваню… А значит, и самого Чехова...

Тем более, что вся жизнь бывает брошена «на алтарь»… И итог?...

Есть видео, где Малый театр поздравляют с юбилеем артисты Вахтанговского театра Гриценко и Шашкова, жена Штирлица в фильме… Поздравляют песенкой со своим текстом на музыку Верстовского из того самого водевиля про Льва Гурыча Синичкина.

Завораживающе красивой и блистательно актерски «сыгранной» Гриценко.

Гениальный актер… У него начиналась деменция, и его отправили в психиатрическую больницу. Там он взял из тумбочки чужую еду, и его забили насмерть другие больные…

«И это что, всё?..»

Какая страшная смерть… И какой нелепый итог жизни… Одна маленькая роль генерала в «Семнадцати мгновениях» - настоящий шедевр…

В «Хождении по мукам» Рошаля он сыграл Рощина, и в части «Хмурое утро» как раз он оказался у Нестора Махно и Лёвы Задова… «Спрячь зубы, вирву», - актер Белокуров говорит ему…


Этот Тимохин вопрос рано или поздно задают себе все.

Кто способен задавать вопросы.

И так же не знают ответа…

Монте-Кристо всего себя посвятил мести. И мы погружаемся за автором, и удовлетворены вместе героем тем, что зло наказано. И закрываем книгу.
 
А если бы он был настоящий. Что дальше? Чем теперь ему жить? Ведь того, что было никакая месть не вернет.

То же и у Шекспировского Просперо… Отомстил... Вернул гармонию… Но не потерянную жизнь. И что дальше?

«А после возвращусь домой, в Милан,
Где каждой третьей будет мысль о смерти…»

И может, прав Тимоха – «надо играть в футбол… с самого начала»…


Здесь был Арбатский рынок, у которого торговала папиросница из моей пьесы про Булгакова…

А вот и мавританский особняк на Воздвиженке, куда она пошла продавать свои шаньги, и куда пришел Сталин - смотреть пролеткультовский спектакль Эйзенштейна по Островскому… А вот и она сама… В моссельпромовской кепке…

Здесь - я тоже дворничал, и залезал на крышу бывшего Моссельпрома, для которого Маяковский сочинял рекламные слоганы.

С крыши был хорошо виден памятник Гоголю, новый, советский, Арбатская площадь, знаменитый ресторан «Прага».

Туда заходили закусить Бунин и Куприн. Возможно, и сейчас они там…

В верхней башенке была мастерская художника Ильи Глазунова, я часто встречал его, метя улицу и двор. И даже иногда находил в лужах карандашные зарисовки себя с метлой. Наверное, он набрасывал, ему не нравилось, он выбрасывал в окно…

Здесь - умирал Гоголь, и стояли люди на улице, чтобы зайти и почтить его. И теперь -  его памятник, тот, великий, андреевский.

И он, фактически, задавал себе тот же вопрос. И, судя по финалу, ответил.

«Всё».

И покончил с собой. Правда, без револьвера, петли и наркотиков.

И рядом не оказалось ни одного человека, который бы смог его переубедить, кому бы он поверил. Если он даже к юродивому Корейше ездил незадолго до смерти...

Видимо, хотя бы с ним посоветоваться... Но не зашел... Побродил у входа... Уехал...

Наоборот. Те, кому верил, о. Матвей Константиновский, например, по сути, добили его…

«Он умер честным христианином», - написал потом о. Матвей…


Вот дом МХАТа, тут я встречал Смоктуновского, он улыбался мне лучезарной доброй улыбкой. И Евстигнеева. У него была тойота - фантастика в те далекие года. Он ставил ее с другой стороны дома, в Мерзляковском переулке, захлопывал дверь, и шел, размахивая тростью, совершенно, как Ручечник в известном фильме…

Вот сюда, между церковью Большого Вознесения и ТАССом, вылетал Чиж на своем БТР, и начинал палить.

Здесь, на Малой Бронной, я ставил спектакли.

Вот здесь мы с Лешей сидели на лавочке, и он рассказывал мне о своей очередной поездке в Америку.

Тут раньше стоял памятник Пушкину. Первый памятник поэту в России. Достоевский и Тургенев были на открытии… Ушли в Дворянское собрание, где Федор Михайлович читает сейчас свою знаменитую речь…

Тут был Страстной женский монастырь… Чехов садился неподалеку и слушал его звон. А вот и он…

Тут Федю остановили какие-то глупые грузины. Он был невысок ростом, сух, поджар, и только очень опытный глаз мог бы определить в нем классного бойца-единоборца. Федя только купил себе новую кожаную куртку, и когда к нему подошли трое рослых, крепких - беспокоился только ней. А вовсе не о том, что будет с ним.

- Всё, думаю, сейчас начнется, - порвут, поцарапают... И с таким облегчением слышу: «Давай, снимай…» Прямо от сердца отлегло…

Он аккуратно снял, вручил, и через несколько секунд вся троица корячилась на земле, подвывая и размазывая по лицам кровь… Он отвел их в ближайшее отделение милиции…


Вот Трубная, ресторан Оливье… Вот Тимохин район «красных фонарей».


Листья падали, отмеряя время и жизни.


Сретенка, Сухаревка…


Ну, вот и дошли.



Аввун Дбишмайя,


Пусть всё сбудется.


Надеюсь, на это еще есть время.



-

2026 г.