военные переводчики

Переводчиков хватало,
тем более, до Сталинграда,
да и евреев было немало-
под рукой, допросить чтоб гада,
и не всяк, семью потерявши,
приводил аргументом Шиллера:
с автоматом рядом стоявший-
аргументом- поговорливее!..

Из интернета
............
Немецкий офицер отказался говорить с русским варваром – через двадцать минут он не мог остановиться
Его ввели в землянку на рассвете.
Немецкий офицер шёл прямо, подбородок задран, на лице – брезгливое спокойствие. Шинель расстёгнута, фуражка сбита набок – но спину он держал так, будто входил не в штабной блиндаж, а в берлинский ресторан.
Генерал Отто Эльфельт в плену. Не у нас, правда (См. картинка 1)
На полевых допросах такие попадались часто: молчаливые, презрительные, уверенные, что перед ними – варвары, не способные связать двух слов на приличном языке.
За столом его ждал молодой человек лет двадцати трёх. Ни орденов на гимнастёрке, ни шрама на лице. Только блокнот, карандаш и спокойный взгляд.
Переводчик.
Роль военного переводчика на фронте мало кто замечал. А между тем от этих людей зависело порой больше, чем от целого батальона.
В 1940 году в Москве был создан Военный институт иностранных языков. Студентов набирали срочно, учили жёстко. Немецкий, английский, иногда японский. Но главное – не грамматика. Главное – психология. Умение разговорить человека, который молчать обучен приказом и честью.
Их выпускали на фронт совсем молодыми – по девятнадцать, двадцать, двадцать два года. И вот эти мальчишки садились напротив кадровых немецких офицеров, прошедших Францию и Польшу, и начинали разговор.
Не крик. Не угрозы. Разговор.
ВИИЯ, восточное крыло (См. картинка 2)
Немецкий офицер сел. Скрестил руки. Посмотрел на переводчика сверху вниз, хотя оба сидели.
– Name, Rang, Einheit, – произнёс переводчик. Имя, звание, часть.
Офицер молчал. Потом выдавил сквозь зубы:
– Ich spreche nicht mit Untermenschen.
Я не разговариваю с недочеловеками.
Переводчик не вздрогнул. Не повысил голос. Он медленно отложил карандаш и заговорил по-немецки – чисто, с лёгким саксонским оттенком, который невозможно подделать без серьёзной подготовки. Он спросил, из какой офицер земли. Из Тюрингии? Из Саксонии? Может быть, из Баварии?
Офицер на секунду дрогнул. Потому что русский переводчик говорил на его языке лучше, чем некоторые немцы.
Но это было только начало.
Советские переводчики владели не просто языком. Они знали культуру. Литературу. Историю Германии часто лучше, чем сами пленные.
Лев Безыменский, один из самых известных фронтовых переводчиков, вспоминал потом: допрос – это не выбивание информации. Это шахматная партия. Ты должен понять человека напротив, прежде чем он поймёт тебя. И первый ход – не вопрос. Первый ход – уважение.
Лев Безыменский (См. картинка 3)
Именно так и действовал переводчик в нашей истории.
Он не стал давить. Не стал требовать. Вместо этого он процитировал Шиллера. Не по-русски – по-немецки. Две строки из 'Разбойников', и замолчал.
Офицер поднял глаза. Впервые – с интересом, а не с презрением.
– Sie kennen Schiller? – спросил он. Вы знаете Шиллера?
– Ich kenne ihn besser als mancher Deutsche, – ответил переводчик. Я знаю его лучше, чем иной немец.
Тишина.
А потом переводчик сделал то, чего немец совсем не ожидал.
Он достал из планшета фотографию. Не свою. Чужую. Её нашли в вещах другого пленного неделей раньше: женщина и двое детей на крыльце дома. Белый заборчик, яблоня, летнее солнце. Обычная немецкая семья.
– У вас есть семья? – спросил переводчик по-немецки.
Офицер сжал челюсти. Кивнул.
– Дети?
Снова кивок. Быстрый, резкий.
Фото обычной немецкой семьи, 20 век (См. картинка 4)
– Вот этого человека убили три дня назад, – переводчик показал на фотографию. – Он тоже не хотел разговаривать. А дома его ждали вот они. Мы нашли эту карточку в его кармане. Теперь они никогда не узнают, где он похоронен. Потому что он молчал – из гордости.
Переводчик убрал фотографию.
– Я не прошу вас предавать вашу армию. Я прошу вас подумать – кому нужно ваше молчание? Вашей жене? Вашим детям? Или людям, которые послали вас сюда умирать за идеи, в которые вы, может быть, давно не верите?
Он говорил тихо. Без нажима. Каждое слово точное, как на весах.
И именно это сломало стену.
Немецкий офицер не заговорил сразу. Сначала он просто молчал – но уже иначе. Не презрительно. Не упрямо. Он молчал так, как молчит человек, который пытается удержать что-то внутри.
Потом снял фуражку. Положил на стол. Потёр лицо руками.
И заговорил.
Сначала медленно. О том, как писал жене каждый день, а потом перестал – потому что не знал, что писать. О том, как хоронил солдат из своего взвода в мёрзлой земле и думал: зачем. О том, что шёл на Восток с уверенностью, а теперь не понимает, ради чего.
Переводчик записывал. Не перебивал. Когда офицер остановился, он подвинул ему кружку с водой.
На допросе (См. картинка 5)
А потом офицер сказал:
– Ich wollte nicht weinen. Entschuldigung.
Я не хотел плакать. Простите.
Переводчик ответил:
– Плакать – не стыдно. Стыдно – когда нечем.
Подобные истории повторялись на фронте сотни раз. Их почти не записывали. Военные переводчики не получали орденов за допросы – они получали информацию. Расположение частей, планы наступлений, имена командиров.
Но добывали они всё это не кулаками и не угрозами. А словом, которое падало точнее снаряда.
Некоторые историки отмечают: советская школа военного перевода в годы войны была одной из лучших в мире. Выпускники ВИИЯ знали не просто немецкий. Они знали Германию.
И когда молодой русский парень двадцати трёх лет от роду цитировал немецкому кадровому офицеру Шиллера на безупречном саксонском диалекте – стена высокомерия рушилась. Потому что невозможно считать недочеловеком того, кто понимает твою культуру лучше тебя самого.
Лев Безыменский прошёл всю войну переводчиком. Участвовал в допросах генералов. Переводил на Нюрнбергском процессе. А начинал – точно так же. За столом, с блокнотом, напротив человека, который считал его варваром.
И каждый раз побеждал – не силой, а умом.
Переводчики очень часто добывали полезные данные (См. картинка 6)
Об этих людях не снимают фильмы. Их подвиг – не атака, не оборона, не партизанский рейд. Их подвиг – тихий, невидимый: заставить врага заговорить, не тронув его пальцем.
Несколько слов на чужом языке. Точная цитата из чужого поэта. Фотография чужой семьи.
И взрослый, закалённый войной человек плачет в штабной землянке, потому что впервые за долгие месяцы с ним говорят не как с врагом и не как с пленным – а как с человеком.
Вот что такое настоящая сила