Лена Кузнецова

Лена Кузнецова

Мне пятнадцать. Я в девятом классе. И в три часа ночи я снова не спала.

Лежала на диване в зале – у нас нет отдельной комнаты, только проходная и кухня. Смотрела в потолок. Там трещина, похожая на молнию. Я знаю каждую веточку этой трещины, каждое разветвление. Телефон у мамы, она забирает на ночь, чтобы я глаза не портила. Сказала: «Всё равно в нём ничего хорошего». Книжку не почитаешь – свет включать нельзя, пружины дивана скрипят на всю квартиру. Соседи снизу стучат по батарее, если я ворочаюсь. Только лежи и жди утра. Хотя нет, лучше уж бесконечная ночь, чем снова в школу.

Мать ушла в пять, а я притворилась спящей. Как всегда, она оставила на столе двести рублей мятыми бумажками и записку: «Лена, суп разогрей». Я слышала, как она возилась в прихожей, как щёлкнул замок. Она даже не заглянула ко мне. Не сказала «пока». Просто ушла. В последнее время она почти не смотрит на меня. Будто я мебель.

Я поднялась. Суп стоял на плите – вчерашний, с плёнкой застывшего жира на поверхности. Белые круги, похожие на глаза. Я посмотрела на кастрюлю, и меня затошнило. В последнее время тошнит от всего: от еды, от домашнего задания, от запаха школы, от себя в зеркале. Я не ела нормально уже вторую неделю, наверное. Только когда живот начинает болеть так, что не разогнуться.

Оделась в темноте. Свет включать не хочу – потом глаза режет, и мать говорила, что за свет мы платим отдельно и я должна экономить. Единственное школьное платье в стирке – висит в ванной мокрое, не высохло. Так что натянула серую кофту с чужого плеча. Мать принесла откуда-то, сказала: «Носи, почти новая». Кофта велика на два размера, рукава свисают, воротник растянут. Джинсы застиранные, на коленях почти дыры. Новые всё равно не купят. Я смотрела на себя в мутное зеркало в коридоре. Волосы собрала в хвост. Рыжие, кудрявые, торчат во все стороны – из-за этой проклятой пушистости вечно как одуванчик. Раньше мать называла меня солнышком из-за цвета. Говорила: «Ты моё солнышко рыжее». А теперь даже «привет» от неё не услышишь.

Я вышла из дома в половине восьмого. На улице было темно и холодно. Ноябрь. Снег выпал и сразу растаял, на асфальте лужи, в которых отражается серое небо. Ветер дул в лицо, заставлял щуриться. Кеды промокли уже через пять минут. Я шла медленно, потому что знала: чем раньше приду, тем дольше буду стоять в коридоре. А в коридоре они всегда рядом.

Только переступила порог школы – запах старого линолеума, варёной капусты и дешёвого хлора ударил в нос. Этот запах впитывается в одежду, в волосы, в кожу. Я ненавижу его. После школы я всегда воняю, как столовая. Даже дома мать говорит: «От тебя пахнет капустой, иди проветрись».

Первый урок – русский. Я села на вторую парту у окна. Там хоть можно в окно смотреть, когда Андрей Сергеевич что-то очень нудно рассказывает. Рядом со мной никто не садится. Никогда. Даже когда классная просит – все отворачиваются, будто я прокажённая. Боятся заразиться нищетой. Что ж, я бы тоже себя боялась на их месте.

Сзади Сашка начал пинать мой стул. Сначала легонько – носком ботинка. Потом сильнее, уже подошвой. Дерево отдавало в спину. Я ждала, что он перестанет. Обычно он пинает пару раз и успокаивается, когда не реагирую. Но сегодня не тот день. На пятый удар обернулась. Он улыбался. Рот до ушей, глаза масляные, скользкие. Ему весело.

– Слышь, свинья, – шепнул он громко, чтобы все слышали. – Твоя мать правда на панели стоит?

У меня кровь прилила к лицу, потом резко стало холодно. Мальчишки за столом заржали. Кто-то добавил: «Ещё бы, на зарплату продавщицы не проживёшь». Андрей Сергеевич поднял голову от журнала, спросил тяжёлым басом:

– В чем дело?

Я отвернулась к окну. На улице серый снег сыпался крупными хлопьями, падал на асфальт и сразу таял, превращаясь в грязные лужицы. Ворона сидела на голой ветке дерева у школы, смотрела на двор своими чёрными бусинками. Потом перевела взгляд на меня. Даже птица смотрит на меня как на дерьмо.

– Ничего, – ответил Сашка. – Она просто тупая.

Андрей Сергеевич не стал уточнять. Вернулся к журналу. Урок продолжился, как будто ничего не случилось.

Перемена. Я вышла в коридор, прижалась спиной к батарее у окна. Чугун был тёплым, но тепло не пробивало холод внутри. Рядом никто не останавливался – все обходили меня стороной, как столб или мусорный бак. Пока я шла к лестнице – хотела подняться на третий этаж, где обычно пусто, – кто-то бросил мне в спину скомканную бумажку. Я не обернулась. Потом ещё одну, в затылок. Бумажка была жёсткой, уголок царапнул кожу. Голос из толпы: «Рыжая, подбери, уронила». Смех. Я ускорила шаг.

На лестнице ко мне подскочила Катя из параллельного класса. Высокая, худая, с идеальным маникюром. Она нарочно толкнула меня плечом, когда проходила мимо. Сильно. Я ударилась бедром о перила. Больно.

– Ой, прости, не заметила, – бросила она через плечо. И добавила своей подружке Светке: – С такой незаметной фигурой легко ошибиться.

Они засмеялись. Я стояла, прижимая ладонь к ушибленному месту.

Физкультура. Третий урок. Я ненавижу физру больше всего на свете. Даже больше, чем столовскую капусту.

Сегодня мы играли в волейбол. Когда выбирали команды, меня взяли последней. Даже жирный Илья из параллели – тот, кто не может пробежать и десяти метров без одышки, – оказался нужнее меня. Я стояла в углу зала, у самой стены. Никто не пасовал мне мяч. Даже когда я поднимала руку, просила – мяч летел мимо. Игроки из моей команды делали вид, что меня нет. Как будто я часть разметки на полу.

Когда мяч случайно прилетел ко мне – кто-то ошибся при передаче, – я попыталась отбить. Руки дрожали. Мяч улетел в стену, даже не перелетев сетку. Илюха заорал на весь зал:

– Куда ты, корова? Сядь уже, не мешай!

Учитель, Ярослав Игоревич, сделал вид, что не услышал. Он стоял у окна и смотрел в телефон. Потом я споткнулась об чью-то сумку – кто-то специально положил её на моём пути – и упала на колено. Ссадина. Кожа содрана, выступила кровь. Никто не подал руки. Никто не спросил, больно ли. Я поднялась сама. Кровь капала на носок кеда, на белый носок расплывалось красное пятно. Я прижала бумажную салфетку, которую дал мне только один человек – тихий Ваня из параллели, которого тоже иногда дразнят. Он сунул салфетку молча и тут же отвернулся, чтобы никто не увидел.

В раздевалке девочки громко обсуждали мою кофту.

– Ты где такое чудовище купила? – спросила Катя, застёгивая джинсы. – В бомжатнике?

– У неё мать на свалке нашла, – добавила Даша. – Там же вся их семья живёт.

Я молчала. Стянула мокрую футболку, надела сухую. Рядом кто-то брызнул водой из бутылки – мне на спину. Холодная вода потекла по позвоночнику, заставила вздрогнуть. Я не обернулась. Сзади захихикали.

– Дергается, как блоха, – сказала Вика.

Я вышла из раздевалки последней, когда они уже ушли. Колено саднило, салфетка намокла кровью и отклеилась. Я промокнула рану другой салфеткой, но кровь всё сочилась.

Большая перемена. Я пошла в столовую. Не потому что хочу есть – есть я не хотела уже месяц, наверное. Желудок сжимался от одной мысли о еде. Но если стоять в коридоре, они окружат. Начнут нести: «Если ты завтра не придешь, класс станет чище». Или: «Ты ошибка природы, но ты своими руками можешь её исправить». Я слышала это так часто, что знала наизусть каждое слово. Иногда они меняли интонацию, но смысл оставался тем же.

В очереди я пересчитала мелочь. Двести рублей бумажками и монетами. Чай стоит двадцать, булочка с маком – тридцать. Останется сто пятьдесят. Хватит на завтра. Катя из параллельного класса стояла впереди и расплачивалась карточкой. Даже не смотрела на экран терминала. Её мать кладёт деньги, не задумываясь. Моя мать считает каждую копейку. Зависть сдавила горло, я с трудом сглотнула.

Я взяла чай и булочку. Булочка сухая, как картон. Откусишь – не поймёшь, булка это или упаковочный материал. Отошла к стене, у окна. Если сесть за стол, кто-нибудь обязательно подвинет стул, и ты упадёшь на пол под общий смех. Так было уже три раза. Я больше не рискую. Лучше маячить тут, у стены, и жевать быстро.

Откусила булочку – она рассыпалась на крошки. Серые, сухие, безвкусные. Я собирала их с подоконника, поднимала одну за другой, как будто это было самым важным делом в моей жизни. Потому что если не собирать, они снова скажут, что я свинья. А я не хочу давать им повод. Хотя им и не нужен повод.

И тут я услышала голос. Сладкий, как сироп, тягучий и приторный. Соня стояла рядом с подружками, уперев руки в боки.

– Смотрите, наша Золушка сегодня в новой кофте. Из мусорки вытащила?

Я не подняла головы. Продолжала собирать крошки. Руки дрожали, крошки сыпались сквозь пальцы, и я не могла их удержать. Пальцы не слушались.

– А я слышала, – Соня наклонилась ближе, и от неё пахнуло дорогим шампунем – чем-то цветочным, приторным. – Её мать не просто продавщица. Она ещё и бутылки сдаёт. По ночам. Чтобы на хлеб хватило.

– Моя мать такого не вынесла бы, – сказала Света. – Лучше бы удавилась.

Из очереди кто-то засмеялся. Пашка, тот, что учится в моём классе, крикнул на всю столовую:

– Я её подъезд видел. Там бомжи на первом этаже ночуют. Наверное, родственники.

Смех стал громче. Я сжала остатки булочки в кулак. Крошки превратились в тесто, липкое и противное. Ногти впились в ладонь. Боль – единственное, что я могу контролировать. Я вонзила ногти так глубоко, что почувствовала, как лопнула кожа. Капля крови выступила на сгибе пальца. Я не разжала кулак.

Потом под всеобщий гогот я разжала пальцы, выкинула остатки булки в мусорку, допила холодный чай – он был горьким и противным – и пошла к выходу. Быстро, но не слишком, чтобы не подумали, что убегаю. Я уже не убегаю. Я знаю, что от них не убежать.

В коридоре, на полпути к лестнице, в том месте, где камеры не висят – все знают это место, там всегда собираются курящие старшеклассники, – меня толкнули в плечо. Сильно, с размаху. Я не удержалась, пошатнулась, ударилась головой о батарею. Металлический угол врезался в затылок. В глазах потемнело на секунду, затылок обожгло резкой, острой болью. Я прижала руку к голове. Пальцы нащупали мокрое. Кровь.

Пашка прошёл мимо, даже не оглянулся. Как будто я стена. Как будто я воздух. Следом засеменили одноклассницы: Лена, Вика, Даша, Соня. Ни одна даже не посмотрела в мою сторону. Только Даша бросила громко, не оборачиваясь:

– Че глазами хлопаешь? Опять свои таблетки забыла выпить, психованная тварь?

Я стояла, прижимая ладонь к затылку. На пальцах была кровь – не много, но достаточно, чтобы испачкать воротник кофты. На затылке вздувалась шишка, твёрдая и горячая. Кожа была содрана о край батареи. Я промокнула кровь салфеткой – всё той же, с колена, – и пошла дальше. Урок уже начался, я слышала звонок.

Следующий урок – биология. Я опоздала на пять минут. Вошла в класс, когда Нина Павловна уже вызвала кого-то к доске. Она посмотрела на меня поверх очков, скривилась.

– Кузнецова, ты почему опаздываешь?

– Я в туалете была, – сказала я тихо.

– Садись, – бросила она и отвернулась.

Я села за последнюю парту. Рядом со мной опять пусто. Списала что-то с доски, но в голове была пустота. Только боль в затылке и пульсация в висках.

Нина Павловна вызвала меня к доске. Я встала, подошла, взяла мел. Руки тряслись. Я не знала ответа. Совсем. Даже не понимала вопрос.

– Что такое фотосинтез? – спросила она.

Я молчала.

– Кузнецова, ты готовилась вообще?

Я не ответила. Что я могла сказать? Что вчера я сидела на кухне в темноте и смотрела в стену? Что я не помню, когда в последний раз открывала учебник?

– Садись, два.

Я села. Сзади кто-то шепнул – я узнала голос Сашки: «Рыжая дура». Двойку в журнал поставили красной ручкой. Я видела, как Нина Павловна выводила цифру. Аккуратно, с нажимом. Следующая к доске пошла Катя. Отвечала бойко, с улыбкой. Получила пять. Класс захлопал. Ей всегда хлопают.

Перемена после биологии. Мне нужно было в туалет. Не терпелось, просто хотела умыться, привести себя в порядок после удара. Я зашла в туалет на втором этаже – там обычно чище, чем на первом. Только хотела закрыться в кабинке, как услышала снаружи смех. Топот ног. Я дёрнула дверь – она не открывалась. Кто-то подпёр её шваброй снаружи. Я оказалась в ловушке.

– Откройте, – сказала я негромко.

Смех стал громче.

– Рыжая в клетке, как обезьяна в зоопарке! – крикнул голос. Кажется, Пашка.

– Покажи язык, покормим бананом!

Я не стала кричать. Зачем? Они только рады будут. Я прислонилась спиной к стене, села на пол. Холодный кафель. В туалете пахло хлоркой и чем-то кислым. Я ждала. Звонок прозвенел через пять минут. Шаги за дверью стихли. Швабра так и осталась подпёртой. Я толкнула дверь плечом – она поддалась, упала с грохотом. Я вышла. Коридор был пуст. Я опоздала на историю.

Учительница истории – её звали Ирина Валерьевна, но я всегда забывала это имя – спросила, где я была.

– В туалете, – сказала я.

– Не ври, – ответила она, не поднимая головы от журнала. – Садись.

Я села. На последнюю парту, как всегда. Достала учебник, открыла на нужной странице, но не читала. Смотрела в окно. Там снова шёл снег. Серый, мокрый, такой же, как я.

Шестой урок – математика. Контрольная работа по алгебре. Я смотрела в лист и не видела цифр. Они плыли, сливались, превращались в чёрных муравьёв. Руки тряслись, голова болела, затылок пульсировал. Я написала своё имя в верхнем углу, потом зачеркнула. Написала снова. Сидела, грызла ручку. Кусочек пластика откололся и застрял между зубов. Я выплюнула его на пол.

В конце урока я сдала пустой лист. Только имя и зачёркнутая строчка. Учительница математики, пожилая женщина в сером кардигане, ничего не сказала. Поставила кол в журнал. Я видела, как шариковая ручка выводит жирную единицу.

Последняя перемена. Я забилась в угол у пожарного щита на третьем этаже. Там никто не ходит – далеко от столовой, от основных классов. Пахло пылью, старой краской и ржавым металлом. Я сжалась в комок, обхватила колени руками. Голова гудела. Затылок ныл. Колено, где была ссадина, запеклось и тянуло. Слез не было – они кончились ещё в прошлом году. Просто тупая, серая боль внутри. Как будто там, в груди, кто-то сидит и медленно перетирает мои внутренности наждачной бумагой.

Я думала: почему? Почему я? Что я сделала? Я не просила быть рыжей. Не просила жить в обносках. Не просила, чтобы мать сдавала бутылки. Я просто родилась. Может быть, это уже преступление.

Когда прозвенел последний звонок, я ждала, пока весь коридор опустеет. Слышала топот ног, крики, смех. Потом тишина. Я вышла из угла, спустилась на первый этаж. В раздевалке уже никого не было. Моя куртка висела одна на крючке – все остальные разобрали. Старая, синтетическая, с вытянутыми карманами. Я надела её, застегнулась.

На улице было серо и холодно. Ветер дул прямо в лицо, снег таял на щеках. Я шла медленно, стараясь не смотреть по сторонам. Кеды промокли насквозь, ноги заледенели. У ворот школы меня догнал Пашка. Он выскочил из-за угла, держа в руках скатанный из грязи снежок – грязный, с камешками внутри, тяжёлый. Кинул с размаху. Снежок попал мне прямо в левую щеку. Больно – камешек проехал по коже, оставил царапину. Я машинально схватилась за лицо.

– Не ссы, рыжая, – сказал он, ухмыляясь. – Просто предупреждение.

Он подошёл ближе, наклонился к самому уху. Я чувствовала запах его дешёвого жвачка и сигарет.

– Завтра не появляйся, – прошептал он. – Убьём. Шуток не будет.

И ушёл, посмеиваясь, пиная пустую банку по асфальту.

Я постояла несколько секунд. Щека горела, на языке был привкус крови – я прикусила щёку изнутри, когда ударило. Потом пошла дальше.

Домой шла медленно. Очень медленно. Ноги не слушались, кеды чавкали в лужах. Я думала о том, что было сегодня. О пинках. О криках. О крови на пальцах. О пустом листе на контрольной. О двойке. О шишке на затылке. О том, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда.

Не хотелось возвращаться в пустую квартиру. Там суп на плите и записка от матери. И больше никого. Даже кота нет – мать говорит, что на кота нет денег.

Я села на лавочку у подъезда. Металлическая, холодная, ржавая. Достала телефон – взяла у мамы с тумбы. Открыла заметки. Белый экран, пустая страница. Курсор моргал, приглашая писать.

«Почему я такая тварь? Почему я ужасный человек? Что я сделала, что меня ненавидят?»

Пальцы дрожали от холода и от того, что внутри тряслось. Я ошибалась в словах, нажимала не на те буквы, но не исправляла. Какая разница. Всё равно никто этого не прочитает. Из глаз текли слёзы – горячие, противные. Они капали на экран, размазывались, делали буквы мутными. Капали на руки, на коленки, на джинсы.

Я сидела и смотрела на серое небо. Оно темнело, хотя было только четыре часа. В декабре темнеет рано. Или в ноябре? Я уже забыла, какой месяц. Дни слились в один длинный, бесконечный серый день.

Завтра будет то же самое. Те же лица. Те же слова. Удары, смех, пустота. Я почувствовала, как желудок скрутило при мысли, что придётся туда возвращаться. Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнула – горько.

Идти некуда. Пожаловаться некому. Матери всё равно – она не слушает, когда я пытаюсь рассказать. Учителя делают вид, что ничего не происходит. Классная говорит: «Ты сама виновата, надо быть общительнее». Я одна. Совсем одна.

Я поднялась, медленно зашагала в подъезд, шаркая ногами. В лифте, пока кабина ползла наверх, скрипя и вздрагивая, я смотрела на себя в мутное зеркало. На мне серая кофта, джинсы с дырами, мокрые кеды. Рыжие волосы растрепаны, торчат во все стороны. Лицо бледное, как у мертвеца. Под глазами синяки – от бессонницы. На щеке красное пятно от удара, царапина. Шишка на затылке болит. Выгляжу как дохлая крыса, которую выкинули на помойку.

Дома я не стала греть суп. Не стала переодеваться. Даже не сняла кеды. Прошла на кухню, села на табуретку и смотрела в окно. За окном – двор, мусорные баки, грязный снег. У соседей в доме напротив зажигали свет. Жёлтые квадраты окон, за ними кто-то двигался, кто-то смеялся. Я видела силуэт женщины, которая накрывала на стол. Силуэт ребёнка, который бегал вокруг. Нормальная жизнь. В ней нет места мне.

Я сидела так долго. Десять минут. Полчаса. Час. Не знаю. В голове пустота, только гул. Затылок болит. Щека саднит. Колено ноет. Телефон пиликнул – мать написала: «Я задержусь, не жди». Я не ответила. Выключила телефон, положила на стол. Легла на диван, свернулась калачиком, поджала ноги к животу. Кофту не сняла – холодно. Кеды скинула только потому, что они мокрые.

Завтра снова школа. Завтра снова они. И никто не придёт, не остановит, не спросит, жива ли я. Потому что им всё равно. Потому что я никто. Потому что из таких, как я, не вырастают люди.

Я уснула только под утро. Кошмары снились снова. Я бежала по коридору школы, а стены сужались, давили, и сзади кто-то смеялся. Я не могла крикнуть. Я не могла остановиться. Я просто бежала в никуда.

Но я уже привыкла. Ко всему привыкла. К боли, к голоду, к страху, к тому, что меня нет. Может быть, однажды я исчезну по-настоящему. И никто даже не заметит.