Роберт Хавен Шауфер

By Robert Haven Schauffler

I
МУЗЫКАЛЬНЫЕ приключения во многом зависят от вашего инструмента. Отправляйтесь в путешествие с
фаготом или кларнетом, упакованными в ваш багажник, и романтика пройдет мимо вас. Но события будут развиваться совсем иначе, если вы начнете с
скрипки.

В тот момент, когда я отвернулся от скучной флейты и взял в руки
виолончель, этот романтический инструмент, в моей доселе ничем не примечательной жизни начали происходить
необычные события. Я понял, что, отправляясь в путь с
виолончелью под мышкой, словно с копьем времен
рыцарства, ты напрашиваешься на приключения. Ты искушаешь Провидение
Это было интересно до самого того момента, когда вы вернулись домой и увидели
своего толстого, сладкоголосого друга в углу на одной ноге — как аиста,
еще одного поставщика радостных сюрпризов.

Одна из причин, по которой виолончелист особенно подвержен музыкальным
приключениям, заключается в том, что природа его таланта очевидна.
На свертке, который он держит под мышкой, написано FIDDLER огромными заглавными буквами,каких мистер Херст ещё не изобретал для заголовков. Это видно всем. Скрыть это невозможно. На самом деле это было бы даже менее практично.Лучше спрятать виолончель под куском ткани, чем куском ткани под виолончелью. Из-за того, что этот инструмент не влезает в рюкзак, с ним
могут случиться самые разные неприятности: например, когда мальчишки принимают его за идеальную мишень для снежков, или когда взрослые вслух цитируют нелепое замечание Дина Свифта: «Он был скрипачом, а значит, негодяем».Иногда это выглядит абсурдно, как, например, когда контролер в метро преграждает вам путь, ошибочно приняв вас за контрабасиста; или
когда мальчишки на выходе предлагают вам «Субботний вечер в газете».
вернись, чтобы сыграть на этом банджо. Но чаще всего такие эпизоды
приятны, как, например, когда благодаря вашему громоздкому фирменному знаку какой-нибудь родственный дух узнает в вас своего предначертанного спутника в импровизированных музыкальных приключениях.

Поначалу я почти болезненно ощущал свою «виолончельную» заметность
из-за того, что отказался от инструмента, который по своей природе настолько неприметен, что его можно носить в кармане до самой смерти, и он никогда не станет необычным эпизодом в вашей карьере. Но с того момента, как я
обнаружил на чердаке огромную старую скрипку, дремлющую в своем
Я стоял перед черным гробом, гадая, что же это такое, и принес его
воскрешение и жизнь — так начались события. Я так и не узнал, в чем
заключалась магия, сокрытая в глухих, гортанных, безнадежных протестах струн, которые я в тот день пробовал перебирать. Но их песни без слов и музыки казались мне полными обещаний красоты и романтики, недоступных для прямолинейной флейты. Итак я решил взяться за тонкое и опасное дело
— научиться играть на другом инструменте.
Это действительно было тонкое и опасное дело, потому что его нужно было довести до конца тайком, как будто рисую вражеские укрепления. Отец не должен ничего заподозрить. Я боялся, что, если он услышит демонические стоны струны соль, испытывающей боль, или
упырское повизгивание струны ля, с которой грубо обошлись, он поднимется на чердак,
запрокинет голову, посмотрит на меня сквозь нижние дужки
своих очков, из-за которых он всегда выглядел немного суровым, и произнесет эту зловещую фразу: «Сын мой, иди в мой кабинет!»Ибо я знал
что он пребывал в заблуждении, будто я и так уже слишком много времени
уделял игре на флейте в ущерб общению с All Gaul, enteuthen
exelaunei, и точка. Что касается какого-либо дополнительного инструмента, я опасался, что он с первого взгляда превратит его в щепки, да и меня заодно.

Первым делом я раздобыл длинную полоску бумаги, чтобы
приклеить ее на накладку под струнами. Вся она была испещрена черными
точками и буквами, так что, если в музыке нужно было сыграть ноту соль,
нужно было лишь как следует напрячь шею и убрать левую
руку с поля зрения, а затем, косоглазо и перевернув гитару
вверх ногами, искать на грифе нужную точку с буквой G.
Следующим движением нужно было хлопнуть кончиком пальца по этой точке, распрямить шею, посмотреть прямо и взять смычок. Тогда из-под смычка вырвалась бы торжествующая нота соль — при условии, что ваши пальцы не стерли бы характерную нижнюю часть буквы G так, что она
потеряла бы свою индивидуальность. В таком случае, конечно, все ваши старания сыграть соль в итоге могли бы привести лишь к ноте до.

Но это была увлекательная работа. И каждый день, когда наступало
четыре часа и приближался «конституционный» час отца, я «настраивался»,
как спринтер, на свою позицию в верхнем холле. Как только открывалась входная дверь закрывшись окончательно за своим родителем, я бросалась на чердак и
начинала корчить шейку матки и глаза. К тому же это было опасно. Ибо
было так трудно остановиться, что однажды вечером отец заставил мою кровь застыть в жилах вопросом: "О чем ты стонала наверху перед ужином?"
Боюсь, я приписал эти звуки трудностям в изучении латыни
и предполагаемому сочувствию к борьбе умирающей Галлии.
Бумажная накладка на гриф оказалась настолько эффективной, что уже через неделю я почувствовал себя готовым вкусить первые плоды своего труда. Так что я припрятал пару музыкальных инструментов Однажды днем я пригласил друзей в дом, чтобы сыграть простое трио. Это были брат и сестра, которые играли на скрипке и фортепиано. Все прошло так блестяще, что через несколько дней мы решили устроить публичное выступление в Южной средней школе. Увы, если бы я только с долей скептицизма отнесся к предполагаемой стремительности моего прогресса! Но единственное, что меня волновало, — это как пронести слишком заметный инструмент в школу утром перед концертом, не попавшись на глаза бдительному отцу. В конце концов мы решили, что любая попытка
это было бы самоубийственной опрометчивостью. Поэтому я позаимствовал виолончель у отца другого мальчика,
и, за неимением печатной ленты, я нарисовал карандашом ноты под струнами
о местонахождении Джи, Си и так далее, заставляя Джи выпячивать губу
с особой решительностью.
Наше публичное выступление прошло успешно, то есть оно прошло успешно
до определенного момента, а потом и после него, когда одна катастрофа следовала за другой. Мои пальцы играли так сильно, что стерли нижнюю ноту соль. Они полностью стёрли ноту ля, превратили ми в фа, а си в неплохую имитацию ре. Эти непроизвольные изменения привели к тому, что я добавил самые смелые современные Гармонии в одном из самых наивно-традиционных произведений Корнелиуса Гурлитта. В музыкальном искусстве никогда нельзя безнаказанно
переливать новое гармоническое вино в старые бутылки. Это просто не делается.
Возможно, мы бы как-нибудь выкрутились, если бы мой
друг-скрипач во время перерыва не ткнул меня
смычком в бок и не заметил грубым сценическим шепотом: «Смотри, кто там!»

Я посмотрел и ахнул. Это могло бы сойти за отличную
репетицию моего последнего вздоха. В первом ряду сидел — отец! Он
выглядел сардоническим и деловым. Казалось, что роковая формула уже
дрожит у него на губах. Остатки букв B, C, D и так далее
внезапно расплылись перед моими скошенными глазами. С самым печальным сообщением наша
старая бутылка из-под камерной музыки взорвалась, и я сбежал с места происшествия.
"Сын мой, зайди в мой кабинет".
Весь вечер я с нетерпением ждал этих ненавистных слов; и
медленной походкой, с дурными предчувствиями, я шел через холл. Но
этому дню было суждено закончиться еще одним сюрпризом. Когда отец
наконец повернулся ко мне в этом ужасном святилище, он улыбался.
Он был в самом веселом расположении духа, и я догадался, что удочку пощадят.

'Что это все такое?' — спросил он. 'Думал, удивишь своего старика,
а? Ну, рассказывай.'
И я рассказал ему обо всем, и он отнесся к этому с таким сочувствием, что я набрался смелости
и обратился к нему с большой просьбой.
*** Странствующие скрипачи склонны врываться и занимать центр сцены
там, где ангелы при хорошей и регулярной практике боятся даже настраиваться. Одна из
излюбленных причуд странствующего - тоже предлагать свои услуги в оркестрах
это хорошо для него. Вскоре после того, как я обнаружил, что мне понадобится нечто большее, чем
За четыре урока я узнал все, что нужно было знать о виолончели, —
на самом деле всего через девять месяцев после того, как я обнаружил гроб на чердаке, —
я «бросился в омут с головой». Услышав, что на Рождество будет исполнена «Мессия», я
подошел к дирижеру и с пафосом сообщил ему, что я
виолончелист и что, раз уж он дирижер, я готов оказать ему безвозмездную услугу
на предстоящем концерте.

Мои условия были приняты с довольно сомнительным видом. В тот же вечер на
репетиции я обнаружил, что вся басовая партия оркестра
Оркестр состоял из трех виолончелей. Ими управляли неслышная
и потому незначительная маленькая девочка, седой мудрец, который всегда
приходил очень поздно и уходил очень рано, и я. Я никогда не забуду
своих ощущений, когда мудрец в самый ответственный момент внезапно
ушел, оставив меня, неразвитого музыкального атланта, нести на
своих хрупких плечах весь груз оркестра. В таких условиях чтение «Прозвучит труба»
было настоящим испытанием на прочность. Тру;ба
действительно зазвучала. Это было нечто большее, чем то, что делала виолончель в некоторых пассажах!
Что касается воскрешения мертвых, то оно произошло в соответствии с
программой.

После этого напряженного эпизода я взял себя в руки, но тут же
попал в жестокую и необычную ловушку, которую коварный Гендель
приготовил для виолончелистов, написав один-единственный пассаж в
незнакомом альтовом ключе, который так похож на обычный теноровый
ключ, что, прежде чем вы успеете заподозрить неладное, вы уже
будете барахтаться в яме.

Я вышла с этой репетиции едва живая, но получила
гораздо больше удовольствия, чем испытала сама или заставила испытать других, так что...
Первоначальный порыв бросаться в незнакомые оркестры
превратился в привычку. С тех пор я провел столько восхитительных вечеров
в старом кафе «Мартен» и в старом кафе «Бульвар», где мои
друзья-виолончелисты из оркестров всегда были готовы отдать свои
инструменты в мои руки на пару часов, а дирижер всегда
позволял мне выбирать музыку!

Но однажды днем на Верхнем Бродвее со мной произошло приключение
из тех, что снятся странствующим скрипачам. Я зашел
в ближайший отель, чтобы позвонить. Когда я проходил через
В ресторане мое внимание привлек смутно знакомый мотив из
галереи музыкантов. Несомненно, это была необычная духовная пища для
толпы типичных нью-йоркских посетителей! Все больше и больше погружаясь
в попытки распознать музыку, я опустился в кресло в вестибюле, совсем забыв о
телефоне. Инструменты сами себя доводили до
какой-то великолепной кульминации и в то же время настраивали меня. Это начинало
все больше и больше походить на величайшую из всех музыкальных композиций — самую
святую из святых для музыканта. Должно быть, я сплю и вижу сон! Мои пальцы дрожат
сами напросились. Но тут невидимые инструменты снова заиграли
вступительную тему фортепианного квартета ля мажор Брамса.
Боже правый! Квартет Брамса на Бродвее? «Пэн» на Уолл-стрит?
Тишина. В три прыжка я оказался на маленькой галерее, пожимал
руки исполнителям и благословлял их
донкихотство в роли музыкальных миссионеров. «Миссионеры?» — эхом повторил лидер в
удивлении. «О нет. Мы и надеяться не могли обратить в свою веру тех, кто внизу».
Он пренебрежительно махнул рукой в сторону любителей омаров. «Время от времени
Мы играем Брамса только для того, чтобы спасти свои души.' The

После этого напряженного эпизода я взял себя в руки, но тут же
погрузился в жестокую и необычную яму, которую коварный Гендель
вырыл для виолончелистов, написав один-единственный пассаж в незнакомом альтовом ключе,
который так похож на обычный теноровый ключ, что, прежде чем
зародится хоть малейшее подозрение о надвигающейся катастрофе, вы уже
будете барахтаться в яме.

Я вышла с этой репетиции едва живая, но получила
гораздо больше удовольствия, чем испытала сама или заставила испытать других, так что...
Первоначальный порыв бросаться в незнакомые оркестры
превратился в привычку. С тех пор я провел столько восхитительных вечеров
в старом кафе «Мартен» и в старом кафе «Бульвар», где мои
друзья-виолончелисты из оркестров всегда были готовы отдать свои
инструменты в мои руки на пару часов, а дирижер всегда
позволял мне выбирать музыку!

Но однажды днем на Верхнем Бродвее со мной произошло приключение
из тех, что снятся странствующим скрипачам. Я зашел
в ближайший отель, чтобы позвонить. Когда я проходил через
В ресторане мое внимание привлек смутно знакомый мотив из
галереи музыкантов. Несомненно, это была необычная духовная пища для
толпы типичных нью-йоркских посетителей! Все больше и больше погружаясь
в попытки распознать музыку, я опустился в кресло в вестибюле, совсем забыв о
телефоне. Инструменты сами себя доводили до
какой-то великолепной кульминации и в то же время настраивали меня. Это начинало
все больше и больше походить на величайшую из всех музыкальных композиций — самую
святую из святых для музыканта. Должно быть, я сплю и вижу сон! Мои пальцы дрожат
сами напросились. Но тут невидимые инструменты снова заиграли
вступительную тему фортепианного квартета ля мажор Брамса.
Боже правый! Квартет Брамса на Бродвее? Пан на Уолл-стрит?
Тишина. В три прыжка я оказался на маленькой галерее, пожимал
руки исполнителям и благословлял их
донкихотство в роли музыкальных миссионеров. «Миссионеры?» — эхом повторил лидер в
удивлении. «О нет. Мы и надеяться не могли обратить в свою веру тех, кто внизу».
Он пренебрежительно махнул рукой в сторону любителей омаров. «Время от времени
мы играем Брамса только для того, чтобы спасти свои души.'
Виолончелист встал, отсалютовал и протянул мне смычок, как какой-нибудь
гордый командир, вручающий свой меч. 'Не угодно ли вам,'
спросил он, 'сыграть следующую часть?' Мне было угодно.

III


Странствующие скрипачи обнаруживают, что путешествовать с виолончелью почти так же хорошо — и
почти так же плохо — как путешествовать с ребенком. Это помогает, например,
налаживать дружеские отношения с попутчиками. Предположим, у вас
сломалось колесо, или машинист ждет, пока проедет поезд № 26, или вы
Застряли на три дня в снежной буре — что может быть веселее, чем
раздеть свою виолончель и сыграть каждому из присутствующих ту мелодию, которую
он больше всего хотел бы услышать, а затем спеть хором «Дикси», «
Типперэри», «Пей только со мной» и «Дом, милый дом»? Скрипка может
даже скрасить один из тех железнодорожных узлов, которые Стивенсон
проклинал как средоточие внутренней скуки и которые мистер Клейтон
Гамильтон так восторженно восхвалял.

Но это только с одной стороны. В каком-то смысле путешествовать с виолончелью
так же неудобно, как не только с младенцем, но и с
осел. Если только у вас нет инструмента с удобной откидной
дверцей сзади, в которую можно запихнуть пижамы, воротнички,
кисти, рукописи и так далее, и тогда вам не понадобится сумка; или если вы
не можете замазать все отверстия и время от времени использовать инструмент как каноэ,
то виолончель — такой же неудобный попутчик, как труп из
рассказа Р. Л. С., который никак не мог попасть в нужный ящик.

О том, как неловко брать с собой виолончель в спальном
вагоне, можно судить по ее прозвищам. Ее называют «бычьей скрипкой».
Это называется «собачья конура». Но, в отличие от быков или псарни, ее
нельзя безопасно перевозить с помощью грузовых или курьерских служб. Формула
путешествия в пульмане с виолончелью такова: сначала выясните,
разрешит ли проводник взять инструмент с собой. Если нет, попробуйте сесть на следующий
поезд. Если все получится, щедро заплатите носильщику, чтобы смягчить
его сердце и он отдал единственную свободную верхнюю полку вашему
ребенку. И внушительным тоном предупредите его, что инструмент бесценен
и его ни в коем случае нельзя трогать. Вам не нужно бояться воров.
Чтобы украсть виолончель, ловкач застегнул бы пальто на детеныше
белого слона и позволил бы ему вцепиться клыками в его внутренности.

Я не могу не вспомнить свою первую и единственную поездку с
клубами «Принстонский хор», «Мандолина» и «Банджо». Поскольку моя роль заключалась в том, чтобы играть
соло и помогать клубу «Мандолина», я потребовал для виолончели
верхнюю полку в специальном вагоне. Но меня оглушили возгласы
насмешек и заверения в том, что я и впрямь совсем новичок. В первую
ночь мой инструмент покоился в каком-то таинственном углублении под протекающим
холодильником, где под ним скапливалось слишком много воды.
рассвет. На вторую ночь его втиснули в тесный чулан
со щетками и вениками, откуда он вылез с впалой грудью, сутулый,
чахоточный голос и болезнь, известная как компрессия
понтис. После этого он занимал ту же верхнюю часть, что и я. Я дважды накладывал его сверху
с почти фатальными последствиями.

Путешествие на короткие расстояния с виолончелью не намного приятнее. В
тележках нужно держать его бережнее, чем младенца, и быть готовым
подставить руку любому, кто качнется в вашу сторону, и
Приподнимайте его над полом каждый раз, когда наезжаете на рельсы или
перебегаете дорогу, чтобы не нарушить тонкую настройку
звуковой колонки. Что касается праздничной суеты в центре города, то лучший
способ справиться с ней, играя на виолончели, — это зафиксировать
острый конец инструмента, а затем, держа его как штык, пронзать тех,
кто, как вам кажется, с наибольшей вероятностью сломает его.

Пережив немало подобных ситуаций, я понял, что если ты
странствующий скрипач, то лучше оставить свой инструмент дома и жить на
природе, полагаясь на то, что можно выпросить, одолжить или украсть.
или возьмите напрокат скрипку или инструмент для камерной музыки практически в любом месте, если вы знаете, как это сделать.
****

MUSICAL adventures largely depend on your instrument. Go traveling with
a bassoon or clarionet packed in your trunk, and romance will pass you
by. But far otherwise will events shape themselves if you set forth with
a fiddle.

The moment I turned my back upon the humdrum flute and embraced the
'cello, that instrument of romance, things began happening thick and
fast in a hitherto uneventful life. I found that to sally forth with
your 'cello couchant under your arm, like a lance of the days of
chivalry, was to invite adventure. You tempted Providence to make things
interesting for you, up to the moment when you returned home and stood
your fat, melodious friend in the corner on his one leg—like the stork,
that other purveyor of joyful surprises.

One reason why the 'cellist is particularly liable to meet with musical
adventures is because the nature of his talent is so plainly visible.
The parcel under his arm labels him FIDDLER in larger scare-caps than
Mr. Hearst ever invented for headlines. It is seen of all men. There is
no concealment possible. For it would, indeed, be less practicable to
hide your 'cello under a bushel than to hide a bushel under your 'cello.

The non-reducible obesity of this instrument is apt to bring you
adventures of all sorts: wrathful sometimes, when urchins recognize it
as a heaven-sent target for snowballs; or when adults audibly quote Dean
Swift's asinine remark, 'He was a fiddler and therefore a rogue.'
Absurd, sometimes, as when the ticket-chopper in the subway bars your
path under the misapprehension that you are carrying a double-bass; and
when the small boys at the exit offer you a Saturday Evening Post in
return for 'a tune on that there banjo.' But more often the episodes are
pleasant, as when your bulky trademark enables some kindred spirit to
recognize you as his predestined companion on impromptu adventures in
music.

I was at first almost painfully aware of my 'cello's conspicuousness
because I had abandoned for it an instrument so retiring by nature that
you might carry it till death in your side pocket, yet never have it
contribute an unusual episode to your career. But from the moment when I
discovered the exaggerated old fiddle in the attic, slumbering in its
black coffin, and wondered what it was all about, and brought it
resurrection and life,—events began. I have never known exactly what
was the magic inherent in the dull, guttural, discouraged protests of
the strings which I experimentally plucked that day. But their
songs-without-words-or-music seemed to me pregnant with promises of
beauty and romance far beyond the ken of the forthright flute. So then
and there I decided to embark upon the delicate and dangerous enterprise
of learning another instrument.

It was indeed delicate and dangerous because it had to be prosecuted as
secretly as sketching hostile fortifications. Father must not suspect. I
feared that if he heard the demonic groans of a G string in pain, or the
ghoulish whimperings of a manhandled A, he would mount to the attic,
throw back his head, look down upon me through those lower crescents of
his spectacles which always made him look a trifle unsympathetic, and pronounce that baleful formula: 'My son, come into my study!' For I knew
he labored under the delusion that I already 'blew in' too much time on
the flute, away from the companionship of All Gaul, enteuthen
exelaunei, and Q.E.D. As for any additional instrument, I feared that
he would reduce it to a pulp at sight, and me too.

My first secret step was to secure a long strip of paper to be pasted on
the finger-board under the strings. It was all pockmarked with black
dots and letters, so that if the music told you to play the note G, all
you had to do was to contort your neck properly and remove your left
hand from the path of vision, then gaze cross-eyed and upside down at
the finger-board until you discovered the particular dot labeled G. The
next move was to clap your fingertip upon that dot and straighten out
your neck and eyes and apply the bow. Then out would come a triumphant
G,—that is, provided your fingers had not already rubbed G's
characteristically undershot lip so much as to erase away the letter's
individuality. In that case, to be sure, all your striving for G might
result only in C after all.

It was fascinating work, though. And every afternoon as the hour of
four, and father's 'constitutional,' approached, I would 'get set' like
a sprinter on my mark in the upper hall. The moment the front door
closed definitely behind my parent I would dash for the attic and
commence my cervical and ocular contortions. It was dangerous, too. For
it was so hard to stop betimes that one evening father made my blood run
cold by inquiring, 'What were you moaning about upstairs before dinner?'
I fear that I attributed these sounds to travail in Latin scholarship,
and an alleged sympathy for the struggles of the dying Gaul.

The paper finger-board was so efficacious that in a week I felt ready to
taste the first fruits of toil. So I insinuated a pair of musical
friends into the house one afternoon, to try an easy trio. They were a
brother and sister who played violin and piano. Things went so
brilliantly that we resolved on a public performance within a few days,
at the South High School. Alas, if I had only taken the supposed
rapidity of my progress with a grain of attic salt! But my only
solicitude was over the problem how to smuggle the too conspicuous
instrument to school, on the morning of the concert, without the
knowledge of a vigilant father. We decided at last that any such attempt
would be suicidal rashness. So I borrowed another boy's father's 'cello,
and, in default of the printed strip, I penciled under the strings notes
of the whereabouts of G, C, and so forth, making G shoot out the lip
with extra decision.

Our public performance was a succ;s fou,—that is, it was a succ;s
up to a certain point, and fou beyond it, when one disaster followed
another. My fingers played so hard as to rub out G's lower lip. They
quite obliterated A, turned E into F, and B into a fair imitation of D.
These involuntary revisions led me to introduce the very boldest modern
harmonies into one of the most na;vely traditional strains of Cornelius
Gurlitt. Now, in the practice of the art of music one never with
impunity pours new harmonic wine into old bottles. The thing is simply
not done.

Perhaps, though, we might have muddled through somehow, had not my
violinist friend, during a rest, poked me cruelly in the ribs with his
bow and remarked in a coarse stage whisper, 'Look who's there!'

I looked, and gave a gasp. It might have passed for an excellent
rehearsal of my last gasp. In the very front row sat—father! He
appeared sardonic and businesslike. The fatal formula seemed already to
be trembling upon his lips. The remnants of B, C, D, and so forth
suddenly blurred before my crossed eyes. With the most dismal report our
old bottle of chamber music blew up, and I fled from the scene.
'My son, come into my study.'
In an ague I had waited half the evening for those hated words; and with
laggard step and miserable forebodings I followed across the hall. But
the day was destined to end in still another surprise. When father
finally faced me in that awful sanctum, he was actually smiling in the
jolliest manner, and I divined that the rod was going to be spared.

'What's all this?' he inquired. 'Thought you'd surprise your old dad,
eh? Come, tell me about it.'
So I told him about it; and he was so sympathetic that I found courage
for the great request.
***Fiddlers errant are apt to rush in and occupy the centre of the stage
where angels in good and regular practice fear even to tune up. One of
the errant's pet vagaries is to volunteer his services in orchestras too
good for him. Not long after discovering that I would need more than
four lessons to learn quite all there was to know about the 'cello,—in
fact, just nine months after discovering the coffin in the attic,—I
'rushed in.' Hearing that The Messiah was to be given at Christmas, I
approached the conductor and magniloquently informed him that I was a
'cellist and that, seeing he was he, I would contribute my services
without money and without price to the coming performance.

With a rather dubious air my terms were accepted. That same evening at
rehearsal I found that the entire bass section of the orchestra
consisted of three 'cellos. These were presided over by an inaudible,
and therefore negligible, little girl, a hoary sage who always arrived
very late and left very early, and myself. I shall never forget my
sensations when the sage, at a crucial point, suddenly packed up and
left me, an undeveloped musical Atlas, to bear the entire weight of the
orchestra on one pair of puny shoulders. Under these conditions it was a
memorable ordeal to read at sight 'The Trumpet Shall Sound.' The trumpet
sounded, indeed. That was more than the 'cello did in certain passages!
As for the dead being raised, however, that happened according to
programme.

After this high-tension episode, I pulled myself together, only to fall
into a cruel and unusual pit which the treacherous H;ndel dug for
'cellists by writing one single passage in that unfamiliar alto clef
which looks so much like the usual tenor clef that before the least
suspicion of impending disaster dawns, you are down in the pit,
hopelessly floundering.

I emerged from this rehearsal barely alive; but I had really enjoyed
myself so much more than I had suffered, or made others suffer, that my
initial impulse to rush at sight into strange orchestras now became
stereotyped into a habit. Since then what delightful evenings I have
spent in the old Caf; Martin and in the old Caf; Boulevarde where my
'cellist friends in the orchestras were ever ready to resign their
instruments into my hands for a course or two, and the leader always let
me pick out the music!

But one afternoon in upper Broadway I met with the sort of adventure
that figures in the fondest dreams of fiddlers errant. I had strolled
into the nearest hotel to use the telephone. As I passed through the
restaurant, my attention was caught by a vaguely familiar strain from
the musicians' gallery. Surely this was unusual spiritual provender to
offer a crowd of typical New York diners! More and more absorbed in
trying to recognize the music, I sank into an armchair in the lobby, the
telephone quite forgotten. The instruments were working themselves up to
some magnificent climax, and working me up at the same time. It began to
sound more and more like the greatest of all music,—the musician's very
holiest of holies. Surely I must be dreaming! My fingers crooked
themselves for a pinch. But just then the unseen instruments swung back
into the opening theme of the Brahms piano quartette in A major.
Merciful heavens! A Brahms quartette in Broadway? Pan in Wall Street?
Silence. With three jumps I was up in the little gallery, wringing the
hands of those performers and calling down blessings upon their
quixotism as musical missionaries. 'Missionaries?' echoed the leader in
amusement. 'Ah, no. We could never hope to convert those down there.' He
waved a scornful hand at the consumers of lobster below. 'Now and then
we play Brahms just in order that we may save our own souls.' The

After this high-tension episode, I pulled myself together, only to fall
into a cruel and unusual pit which the treacherous H;ndel dug for
'cellists by writing one single passage in that unfamiliar alto clef
which looks so much like the usual tenor clef that before the least
suspicion of impending disaster dawns, you are down in the pit,
hopelessly floundering.

I emerged from this rehearsal barely alive; but I had really enjoyed
myself so much more than I had suffered, or made others suffer, that my
initial impulse to rush at sight into strange orchestras now became
stereotyped into a habit. Since then what delightful evenings I have
spent in the old Caf; Martin and in the old Caf; Boulevarde where my
'cellist friends in the orchestras were ever ready to resign their
instruments into my hands for a course or two, and the leader always let
me pick out the music!

But one afternoon in upper Broadway I met with the sort of adventure
that figures in the fondest dreams of fiddlers errant. I had strolled
into the nearest hotel to use the telephone. As I passed through the
restaurant, my attention was caught by a vaguely familiar strain from
the musicians' gallery. Surely this was unusual spiritual provender to
offer a crowd of typical New York diners! More and more absorbed in
trying to recognize the music, I sank into an armchair in the lobby, the
telephone quite forgotten. The instruments were working themselves up to
some magnificent climax, and working me up at the same time. It began to
sound more and more like the greatest of all music,—the musician's very
holiest of holies. Surely I must be dreaming! My fingers crooked
themselves for a pinch. But just then the unseen instruments swung back
into the opening theme of the Brahms piano quartette in A major.
Merciful heavens! A Brahms quartette in Broadway? Pan in Wall Street?
Silence. With three jumps I was up in the little gallery, wringing the
hands of those performers and calling down blessings upon their
quixotism as musical missionaries. 'Missionaries?' echoed the leader in
amusement. 'Ah, no. We could never hope to convert those down there.' He
waved a scornful hand at the consumers of lobster below. 'Now and then
we play Brahms just in order that we may save our own souls.' The
'cellist rose, saluted, and extended his bow in my direction, like some
proud commander surrendering his sword. 'Will it please you,' he
inquired, 'to play the next movement?' It pleased me.

III


Fiddlers errant find that traveling with a 'cello is almost as good—and
almost as bad—as traveling with a child. It helps you, for example, in
cultivating friendly relations with fellow passengers. Suppose there is
a broken wheel, or the engineer is waiting for Number 26 to pass, or you
are stalled for three days in a blizzard,—what more jolly than to
undress your 'cello and play each of those present the tune he would
most like to hear, and lead the congregational singing of 'Dixie,'
'Tipperary,' 'Drink to me only,' and 'Home, Sweet Home'? A fiddle may
even make tenable one of those railway junctions which Stevenson cursed
as the nadir of intrinsic uninterestingness, and which Mr. Clayton
Hamilton praised with such brio.

But this is only the bright side. In some ways traveling with a 'cello
is as uncomfortable as traveling, not only with a baby, but with a
donkey. Unless indeed you have an instrument with a convenient hinged
door in the back so that you may pack it full of pyjamas, collars,
brushes, MSS, and so forth, thus dispensing with a bag; or unless you
can calk up its f holes and use the instrument as a canoe on occasion,
a 'cello is about as inconvenient a traveling companion as the corpse in
R.L.S.'s tale, which would insist on getting into the wrong box.

Some idea of the awkwardness of taking the 'cello along in a sleeping
car may be gathered from its nicknames. It is called the 'bull-fiddle.'
It is called the 'dog-house.' But, unlike either bulls or kennels, it
cannot safely be forwarded by freight or express. The formula for
Pullman travel with a 'cello is as follows: First ascertain whether the
conductor will let you aboard with the instrument. If not, try the next
train. When successful, fee the porter heavily at sight, thus softening
his heart so that he will assign the only spare upper birth to your
baby. And warn him in impressive tones that the instrument is priceless,
and on no account to touch it. You need not fear thieves. Sooner than
steal a 'cello, the light-fingered would button his coat over a baby
white elephant and let it tusk his vitals.

I have cause to remember my first and only holiday trip with the
Princeton Glee, Mandolin, and Banjo Clubs. My function being to play
solos and to assist the Mandolin Club, I demanded for the 'cello an
upper berth in the special car. But I was overwhelmed with howls of
derision and assurances that I was a very fresh soph indeed. The first
night, my instrument reposed in some mysterious recess under a leaky
cooler, where all too much water flowed under its bridge before the
dawn. The second night it was compressed into a strait and narrow closet
with brushes and brooms, whence it emerged with a hollow chest, a stoop,
a consumptive quality of voice, and the malady known as compressio
pontis. Thereafter it occupied the same upper with me. Twice I overlaid
it, with well-nigh fatal consequences.

Short-distance travel with a 'cello is not much more agreeable. In
trolleys you have to hold it more delicately than any babe, and be ready
to give a straight-arm to any one who lurches in your direction, and to
raise it from the floor every time you jolt over cross-tracks or run
over pedestrians, for fear of jarring the delicate adjustment of the
sound-post. As for a holiday crush down town, the best way to negotiate
it with a 'cello is to fix the sharp end-pin in place, and then, holding
the instrument at charge like a bayonet, impale those who seem most
likely to break its ribs.

After my full share of such experiences, I learned that if you are a
fiddler errant it is better to leave your instrument at home and live on
the country, as it were, trusting to the fact that you can beg, borrow,
or rent some kind of fiddle and of chamber music almost anywhere, if you
know how to go about it.