Последние главы

Глава 19. Либерализм и марксизм, это тезис и антитезис фашизма
Третий раз вызывали уже Спирина на допрос, во время которого следователь чего-то записывал, рылся сосредоточенно в бумагах и, изредка лишь бросая на подследственного беглый взгляд, так ни о чём его и не спросив, отправлял обратно в камеру. Изучить успел за это время Пётр Степанович досконально его лицо - жёсткий, рубленный, словно из камня лик монаха и воина, схожий чем-то с обликом самого Спирина. Хорошо иметь такого командира на фронте - паники не допустит, порядок наведёт железный, так просто за здорово живёшь бросаться людьми не станет, но и спуску от него не жди тоже, а заслужишь, потребуется если, проштрафишься, то собственною рукою не дрогнет... Спирин, правда, и не любил добреньких, знал – эти фальшивы, трусоваты и бесхребетны. За грязью любой, кровью, за страшным и жестоким прячутся всегда вовремя не остановившие, не одёрнувшие, смолчавшие, прикрывшие, принципиальных оценок убоявшиеся – те самые гуманисты, что получаются вроде как-бы и не при чём. Никогда и ни в чём они не виноваты, но ни одна гадость на свете не обходится без их участия. Этот явно был не из таких, но сейчас-то оно, конечно, и не радовало.
- Ну что, - неожиданно произнёс вдруг тот, - Маркса, говорят, ты критикуешь?
На лице Спирина не отразилось ровно ничего. Оловянными глазами уставившись на следователя, он ждал словно – может ещё что предъявит? И выдержав только хорошую паузу, хмуро наконец выдавил: - Чушь собачья! Покажут пускай мне, клевету подобную кто пускает!
- И Сталина, - будто не услышав его, добавил следователь, - тоже! За то, что Маркса до сих пор из поминальников не выкинул и марксистов окончательно не добил.
- Поминальников? – усмехнулся Спирин.
- Сказал неудачно, думаешь? – поднял на него красные от недосыпа глаза хозяин кабинета. Спирин пожал равнодушно плечами: «сказал, мол, как сказал», а тот, пристально на него глядя, сиплым усталым каким-то совсем голосом уточнил: - В отказку идёшь? На очную рассчитываешь? Сдал тебя кто, выяснить хочешь?
Лицо Спирина сохраняло угрюмое равнодушие, узнавать было ему нечего, паренька этого – комсомольца припомнил сразу. С чистым припухлым по-детски ещё лицом, выцветшими, светло-голубенькими глазками и белёсыми редкими ресницами, прибыл совсем недавно он из Сибири, из мест тех самых, что и Спирин. А как с парнем этим было не поделиться? Вспомнил себя он годков эдак на тридцать с гаком раньше, заросшего седой бородой вышедшего из глухих лесов древнего старца вспомнил.
- Книги наши уничтожили, - потусторонним голосом шелестел дореволюционный тот старец его детства, - веру растоптали, в леса да горы аки волки загнаны мы, слово живое только и осталось. В нём Дух подлинный! Слушай, дитя, и неси дальше…
Ничего толком только услышать Спирин тогда не успел, отправил вскорости дядька его учиться в город, и закрутило завертело по белу свету.
- Заводите, дескать, свою бодягу, невиноватый я, - пробудил от воспоминаний хрипловатый голос следователя. - Ну что-ж, и заведём, и докажем! Давай знакомиться?
Скучным, монотонным голосом пробубнил Спирин установочные свои данные и пересказал краткую биографию.
- Ты и в Германии был? – удивился тот.
- В девятьсот двенадцатом, по партийным делам, - пояснил равнодушно Спирин. – И позже, в составе действующей армии.
- За троцкизм, значит, уже привлекался? – оживился, словно только узнав об этом, роясь в бумагах, следователь. - Ну что-ж, вот и начнём тогда, фамилия моя Конанчук Валерий Николаевич, следователь НКВД СССР, буду теперь с вами работать.
После произнесённой официальным тоном формулы вновь нависло вязкое молчание пока сиплый, измочаленный голос Валерия Ивановича не разорвал наконец тишину:
- А может не будем вола тянуть, Спирин? Ты-ж комиссаром был, грамотный! Куда тебя с таким материалом? – сухой жилистой ладонью похлопал по кучке разложенных на столе бумаг он.
- А оклеветать могли, такого вы не рассматриваете? – кинул неприязненно Спирин.
- Парнишка, молокосос же, сопля розовая, придумать такое мог, скажешь? – советуясь будто с приятелем, по-свойски спросил Конанчук.
«Да, он это, - крепко стиснув зубы, решил Спирин, - надо же, сразу побёг».
А вслух выдохнул: - Не понимаю, о ком говорите?
- Ну, что-ж, и объясним! Имей в виду только, всё это пока против тебя! – зашевелился на своём стуле следователь, после чего тусклым бесцветным голосом зачитал показания паренька, назвав полностью имя его и фамилию. - Только ведь с Сибири приехал, - хмуро пояснил он, - откуда вещей таких завиральных мог набраться? Так просто ведь и не выдумаешь!
- Так может вы подсказали? – ввернул без всякого выражения Спирин.
- Пустопорожнее ты ботало! – взорвался внезапно следователь. – И били вас, и так, и сяк, а всё вы своё талдычите! А прижучат как, то спихнуть на кого норовите! Маркс вам негож и Ленин, наверное, тоже? а хорош-то, кто? теорию, чью …? Спроси вот тебя, ведь не скажешь-же?
- Когда мне теорией заниматься? Всю жизнь в работе! То одно, то другое, - брякнул Спирин, и осознав, что выдал себя с головой, злобно вполголоса выругался.
- Хорошо, - выдохнул, упавшим голосом он, - курс наш, годы эти, по Марксу был, по Ленину? Ты сам вот по факту скажи?
- Ты с какого в партии? – запросто, будто товарища, спросил его Конанчук.
- С девятьсот пятого, в деле записано, - буркнул с раздражением Спирин.
- Я помоложе буду, с восемнадцатого, - следователь будто даже проснулся, глаза его загорелись тёмным страстным огнём, уставившись строго на Спирина, он жёстко потребовал. - Предположим, подчёркиваю – предположим! Приняли ваш этот мы закидон: марксизм–ленинизм – разрушителен, страну отстояли-отстроили им вопреки! Пользовались при этом идеями мифического этого вашего русского большевизма или ещё чем? Цитатами и портретами Маркса фальшиво прикрылись. Допустим, я согласился - теория и практика у нас расходится. Ответь мне только на один вопрос – когда, по-твоему, сбросить нужно было маски?
- В смысле? – уставился огорошено на него Спирин. С досадой как на маленького ребёнка глядя на подследственного, Конанчук повторил: - Марксизм, говоришь, негоден - так? Социализм, тот, что в книжках писан тоже, а другой есть какой-то там, русский ваш большевизм…
- Да не говорил я всего этого! – взорвался Спирин. – Паренёк ваш что-то напутал.
- Не говорил? – усмехнулся следователь. – А про мразовы****ков кто распинался?
- Причём здесь…
- Причём? – рявкнул внезапно Конанчук. – Я не первый день в партии, мразовы****ки кто, прекрасно знаю!
Спирин задохнулся аж от волнения: - Троцкистов, троцкистов я имел в виду! – завопил в сердцах он.
- Разговор без протокола тут у нас… пока, - зыркнул строго на него следователь, - поэтому давай так: марксисты и троцкисты одно и тоже! Не институтки мы с тобой, не комсомолия безусая, такое-то уж как-нибудь знаем. 
«Провоцирует сволочь, - размышлял в смятении Пётр Степанович. – Но такое, верно ведь, не каждый знает и не каждый вслух рискнёт… Выходит, и эти вот попки, здесь сидящие, кое-что понимают. Хотя нет, этот на попку не похож…». Следователь тем временем Спирина в свою очередь пытливо разглядывая оживился вновь:
- На вопрос ты так и не ответил.
- Какой вопрос? – не понял Пётр Степанович.
- Когда именно отказаться нужно было открыто от марксизма и свою уж теорию разрабатывать начать?
- Да вот сейчас прямо! Чего тянуть–то? – решившись идти напролом, ухнул, как в ледяную воду Спирин.
- Так-таки сейчас?
- Да, - смутился чуть Пётр Степанович, - а терпеть-то сколько можно?
- А Хиросиму, умник, ты куда денешь?
Спирин недоумённо уставился на следователя, на лице его застыло удивление: «Хиросима тут при чём?» подумал с раздражением он и открыл было уже рот, но, поджав с презрением губы, Конанчук неприязненно зашипел:
- Умны болтать вы пустопорожнее! Советчики хреновы! Кому? кому, Хиросима знаком была? Да нам же, нам! Не японцам! Сильными себя, мол, почуяли? Победители? Так знайте, знайте, что с вами сделать можем!!! Какие уж тут смены идеологического курса? Дураки, ей богу, безответственные дураки вы! Думать нужно ж здесь, а не гусей дразнить. Ну, что скажешь, умник?
Оглушенный Спирин сжался на стуле: «До этого нельзя было тоже, - прикинул быстро он, - они ведь союзники… а раньше ещё - индустриализация». Впервые за много лет задумался он над этим всерьёз, вырос он и, как и все тогда, годы прожил под липким и страшным душком чёрной книги. Всё время в ней кого-то убивали, насиловали, обманывали. Но страшное было не это, жутко было то, что «бог» книги этой того требовал, тому учил и на то наставлял. Учил, что одни люди созданы давить и эксплуатировать других. Светлым единственным пятном был Спаситель, который так и сказал: бог ваш - сатана, отец лжи и человекоубийца от века. Но распяли сразу же Его и Им же потом прикрылись, в одном ряду выставив с прочими своими истуканами. Мерзким, липким тянуло и от социалистов, от разномастных подонков и дегенератов их. Не один только Достоевский, но и другие, многие высказывали так или иначе скептические на их счёт мысли, но забалтывали тех, задвигали в тень, навешивали ярлыки. Европейцы тем временем настойчиво продавливали свою, далёкую от декларируемой внешними их лозунгами социалистического движения проектность, а встающие против жуткого молоха царизма люди, знали – без поддержки внешней никак, но с русским своим «авось» надеялись, что само как-нибудь потом утрясётся. В двадцатых, после гражданской, окончательно стало ясно, что с помощью марксизма и прочих там европейских социалистических теорий ничего кроме концлагеря не выходит, и пытаться стали от них отходить. Но только на практике, потому как посягнуть открыто на весь этот сложившийся к тому времени иконостас олигархические плотно опекающие социалистическое движение силы не позволили бы. Практический же отход от транслируемой «основоположниками» повестки случился ещё и потому, что дорвавшиеся до власти марксисты ни с кем не хотели делиться ею. Слишком человеческое! Эшелонами отправлять приходилось на запад им тонны золота, под вырубку отдавать чужеземцам участки громадные тайги, концессии уступать на добычу полезных ископаемых, впустить беспощадный в хищничестве своём НЭП. Страшно, конечно, марксисты на всём этом наживались, потому как-то ещё терпели, но мировая схожая удивительно с глобализацией и царством антихриста одновременно революция, что наэлектризованные швейцарскими методичками толпы напряженно тогда ждали, отдать, означала выхваченные только из царских рук бразды лондонским, швейцарским и нью-йоркским финансовым магам. Тем самым своим кураторам, что опекали плотно, контролировали и направляли все десятилетия подпольной разрушительной революционной их деятельности. Годы напряжённой борьбы, ссылок, тюрем царских, страшная в кровавости своей гражданская война и всё затем только, чтоб отдать безропотно свалившуюся в руки власть зарубежным своим хозяевам? Н е т! Три раза нет!! Тысячу, десять тысяч раз нет, нет и снова нет!!! Глотнуть успели отравленного этого они пойла, насладиться безнаказанностью, вкусить роскоши. Вброшенную поэтому Лениным и подхваченную Сталиным «революцию в отдельно взятой стране» поддержали и убеждённые марксисты. Поддержали, зная как расходится это и с марксизмом, и с вектором развития мирового революционного движения тоже. Но «мировая» означала, что мир весь объединится под властью некого «комитета», а сами они останутся на обломках бывшей российской империи управлять одной всего лишь из провинций. Если останутся!!! Потёрлись ведь они за время заграничного своего бытия в коридорах подлинной власти, познакомились со жрецами её достаточно, чтоб знать – в самый тот, большой, главный, окончательный «комитет» завладеет всем, что после завершения «мировой революции» никого из них не впустят. Рылом не вышли! Отход от «мировой» и стал первым шагом отступления от того «большого плана», что полностью позже был «запорот» и многоголосо затем оплакан слюняво шестёрками красного глобализма. За первым шагом неизбежно последовали следующие, концлагеря по Марксу выходили отменно, а вот нормальная хозяйственная и человеческая жизнь не ладились, а громадная человеческая масса настойчиво тем временем требовала обещанной правды и справедливости. Жизни сулили – дайте!!! Принёсшие на алтарь будущего миллионные жертвы, обманутые марксистами люди с истовой иступленной надеждой смотрели на своих вождей: смысла настоящего дайте, счастья, радости! Зря нешто это всё было? Первый кто сделал в этом направлении шаг, тот и получил поддержку огромной, плохо разбирающейся в идеологических оттенках страны, он-то и стал, стравливая между собой различные группировки грызущейся за освободившую после царя власть марксисткой нечисти, курс двигать в нужном направлении. Направлении от марксизма и от того сорта фашистского толка социализма, что неразрывно с ним связан.
Но страшно двойственность эта давила, знал хотя бывший ученик семинарии прекрасно, кто именно есть Отец Лжи, но правду сказать нельзя было ни в коем случае. Правда страшна, нелицеприятна, она убивала! Правду спешили высказать по другим меньшим поводам, там где только возможно, это был неслыханный расцвет достоверности в печати и в публичности, но в главном сущностном, кривить приходилось душой, двурушничать, делать одно, заявлять другое, подразумевать третье. И позже, стал когда внезапно как раковая опухоль разрастаться в одной европейской стране национал-социализм, сделалось ясно - ничуть хозяева марксизма ему не поверили, об игре его догадались и словно вирус вредоносный взращивать принялись самый тот подлинный Маркса, Ленина, Троцкого и Шваба социализм с трудом таким, что задавлен был к тому времени в СССР. И как возрождение Руси и построение града Китежа замаскировано было в марксистские покрывала, так и подлинный марксизм бесноватого фюрера скрылся под личиной национал-социализма. Жуткая складывалась в шизоидной своей парадоксальности картина: утверждая марксизм подлинный, захлёбывался бесноватый ненавистью к марксизму мнимому, и многих анти-марксистов за собой увлёк, заводя их в конечном итоге в тупик и обрекая на уничтожение. Его же раздавивший у себя марксизм соперник Маркса всюду и везде на словах утверждал. Взросло же реально у него то, что позже теоретики так и не сумеют однозначно определить. Кто назовёт это социализмом общинным, кто говорить будет про сохранённый староверием хозяйственный уклад, а иные утверждать станут даже, что воспрявший впервые за тысячелетие после освобождения от гнетущей тяготы смрадной чёрной книги Дух народов России победительно вырвался на свободу.
Подхваченный самым способным к дисциплине и слепому подчинению народом марксизм-подлинный войной двинулся на марксизм-мнимый! Прячущаяся за фантиками «измов» борьба сбила с толку не один высокий ум, но уж кто-кто, а выпускник семинарии знал, что «измы» эти - суть инструменты, с помощью которых Князь Мира сего словно фигурками на шахматной доске движет народами. Но люди не хотят этого видеть, а желают они заниматься своими делами: жить, любить, всласть кушать и спокойно спать. Продраться сквозь паутину идеологических хитросплетений, докопаться до сути происходящего, вырваться из привычной круговерти кривых зеркал - утратить значит навсегда иллюзии, а человек жаждет ясности и простоты – кого любить? кого ненавидеть? к чему стремиться и что делать? Такое же дать ему можно, только солгав! Вот что больше всего мучило, терять вынуждало покой и сон. Многое вышло у бывшего ученика семинарии, многое сумел сделать он, но как сказать людям всю правду? Всю до конца, большую, настоящую! Ту, от которой тысячелетнее царство лжи рассыплется в прах! Страшное самое то, что человеки этого не желают - дух истины нелицеприятен! Но выбравшие иллюзии прав не имеют ни на что жаловаться, и, верно выходит, поступают извечные враги наши, слуги Князя Мира сего, что словно скотину в стойло красивыми словами заманивают человечество и возводят, упорно возводят мировой свой концлагерь. Страшный тотальный морок этот легко растапливается солнцем истины, но солнце это слепит и пугает самих людей…
«А лет-то ему сколько, - с ужасом почти подумал Спирин, – под семьдесят уже! А официально-то ведь он марксист! Не успеет если сменить идеологические установки, то после смерти его троцкисты всё перехватят и линию свою станут гнуть: упразднение семьи, отмена частной собственности, обобществление женщин, оскотинивание и утрата нравственности, отмена денег в том виде, что мы их сейчас знаем - твориться всё это будет под разными личинами, прикроются, понадобится, потом и им, воспользуются его методом! Как он, остановил процесс этот, прячась за социалистической маской, так и они примут любые личины! – Спирин аж взмок от своей догадки. – А ведь сменить курс не сумеет, не рискнёт, не решится! Да и не дадут, как это выйти вдруг и всем сказать? Уйдёт он, и марксизм вернётся, его же именем вернётся! Если сейчас не сменить идеологию, не закрепить всё официально, марксизм вернётся, обязательно вернётся, и о революции мировой они вспомнят - хочется ведь, ох как хочется кому-то тотальной власти! И про общность жён не забудут тоже, семью развалят, наштампуют из детей наших родства непомнящих големов, лика лишат людского, имущества, воли, и денег не будет тоже, как и планировалось всеми их основоположниками в веками вынашиваемых проектах. Зачем деньги в скотнике? Скотина в уютном стойле, дают ей всё необходимое, выполняет она свою функцию… Останутся, как и хотел Маркс, только два народа: бедные и богатые! Ай, ай-яй! Что-ж эти слепцы не видят? Ведь как он давил их, напялив на себя маску марксиста, так и они, прикрывшись личиной сталинистов, давить станут нас потом! Его же именем станут, механизм отлажен!!!
Бросив украдкой взгляд на Конанчука, Спирин аж взопрел, - «Не догадался бы, о чём я тут думаю!».
- Так что же, и сделать ничего нельзя? – выдавил наконец, потерянно он.
- На молодёжь, молодёжь нашу глянь: живут чем? Стремятся куда? На людей глянь, где Дух подлинный - сейчас иль раньше?
Ничего не понимающий Спирин уставился с удивлением на следователя.
- Чего ты к марксистам прицепился? Лакеи ж они, не понимающие ничего ****и! Будет у нас сила, нам станут служить, как банкирам служили.
От услышанного у Спирина зазвенело в ушах, недоверчиво, словно проверяя, находится где, огляделся он вокруг. Что-то приглушённо шумело с улицы, сверху слышались сдавленные крики, с ужасом глянув на НКВДшника, понять пытаясь: кто он? провокатор? сумасшедший? или… соратник? Он, тяжело вздохнув, неохотно, ступая будто на горячие угли, кинул:
- Сила наша в правде…
- Что-ж ты, общество из одних святых хочешь? – с ехидцей уставился на него Конанчук. – А остальных денешь куда? праведник? Вмиг человека не переделаешь! Ты на молодёжь, говорю, нашу глянь, сил сколько у них, энергии. Так было когда? Горы с такими своротишь, не убоишься!
- Нельзя возвести град Китеж на лжи, Иерусалим получится! Говорим одно, другое делаем. Будет правда, будет и сила настоящая!
- Да что она значит, правда твоя? У каждого ведь она своя! Муж всего не говорит жене, жена - мужу. Отец не всё знает о сыне, сын про отца. Так жизнь устроена, не мы придумали, так всегда было…
- Путаешь мелкое, бытовое, обыденное, - с сожалением глянул на него Спирин, - с большим, настоящим, тем, без чего жить нельзя. Отец скрыть от сына может интрижку, ладно! Если же он не скажет ему главного, то получится – не сын тот ему вовсе!
- Это как? – уставился удивлённо на него Конанчук.
- Ты ж следователь, - медленно подбирая слова, проговорил Спирин. – Видал небось, что затаится вражина какая-нибудь, сволочь антисоветская, как лист трясётся, так, что и детям своим вякнуть лишнее трусит?
Неопределённо хмыкнув, Валерий Николаевич ждал продолжения, а Спирин напористо потребовал: - Дети у таких кем выходят? Вырастают в кого?
- Да здесь-то понятно, - живо отозвался следователь, - советскими людьми выходят чаще. Ведь школа есть, общественность. Вождь потому и сказал – сын за отца не отвечает! Не понимаю только, причём здесь…
- А притом, притом! Это ж можно как в ту сторону, так и обратно развернуть! Мы ж одно делаем, говорим другое. Сам чёрт ведь во всём этом не разберётся, партийцы даже, и те путаются! Не скажем сейчас если всего до конца, честно, то дети наши к тем уйдут, кто им соврёт половчее, а врёт-то ловчее известно кто…
- Ну это ты хватил, - ухмыльнулся криво следователь, - руководство-то наше прекрасно всё знает, и понимает не хуже тебя. Никогда такому не бывать!
- Не руководство, - поднял, протестующе руку Спирин. – Не руководство, а  с а м,  сам всё знает и понимает! Остальные же… чуешь? – на что-то как-бы намекая с нажимом спросил он и, судорожно вздохнув, сразу же и прибавил. - А человек… приходящ! Кто угодно у нас не вечен, так уж в мире заведено…
- Вона ты куда вырулил, - зыркнул, испытующе острым своим взглядом на него Конанчук. – Бараны мы, по-твоему, выходим, уйдёт пастух и…
- Так-то сразу зачем? – смутился Спирин. – Ты смотри, у капиталистов как? Знает там всё - кто? И понимает? Только верхушка такая и есть! Остальные чего? Только своё, сугубое! Вот верхушка и пользуется. Физик, к примеру – умище какое! Думал, думал, мечтал, талант свой, ночи бессонные приложил, потом бац – бомбой его Хиросиму припечатали. А физика-то самого спросили мнение? Он в курсе вообще, решение такое кто принимал? Скажи мне? 
- К чему это? Куда крутишь-то? – не выдержал Валерий Николаевич, лицо его заметно потемнело.
- Да не кручу я, прямо ж ясно говорю – в Америку сейчас езжай, людей на улице останови и спроси: зачем бомбу ту бросили? Физиков самых тех спроси, учёных, ведь не ответит толком никто! Других людей спроси, неглупых, разных, никто ничего про то не знает! Сидят, получается, там где-то и решают, группа особенных каких-то мразей подколодных! И физик даже, что бомбу ту создал, всех их наверняка не знает тоже. Но и у нас ведь на улице спроси, не ответят, получается, и у нас. Ты, разве что мне вот объяснил! Ну хорошо, я теперь, Хиросима для чего была, знаю – нам это знак, оказывается. Не смели чтоб своевольничать! Но я ведь партиец такой и тёртый, и битый, а сейчас только на склоне, можно сказать, лет узрел, сподобился! А остальные чего? Рылом, выходит, не вышли? Так получается?
- А ты ведь - сволочь антисоветская! Да ещё какая! Я сейчас вот допёр только! – с силой сжимая столешницу, задвигал желваками следователь. – Издеваться вздумал!
- Кто из нас сволочь позже выясним, - огрызнулся запальчиво Спирин, - ты на вопрос ответь?
- Какой там к чёрту вопрос! Ты ж руководство, получается, в грош не ставишь, не вижу, думаешь, гнёшь куда? Анархию развёл! А войну, между тем, кто выиграл? Отстроил всё кто? Пушкин, по-твоему? С народом, выходит, у нас не считаются, к тому ты клонишь? А генералы у нас все почти из простых выбились, наркомы из деревенских выучились. Это когда ж было такое? Не сынки чтоб? Не мечталось и близко! Человеку, человеку, дорогу открыли, твоя жизнь, твоя страна - можешь? Бери, дерзай, делай! А ты в чепуху как клещ впился, частность какую-то раздуваешь, противоречиями трясёшь, склоки на пустом месте разводишь! 
- Во, во, - оживился Спирин, - генералы, наркомы - это хорошо! Я ж их, почитай, всех знаю. Ну не всех, - поправился смущённо он, - загнул! Многих. И чего они? Каждый своё что-то знает, отдельное, картины всей не видит вовсе. Ты вот о чём говоришь, про Хиросиму, им об этом скажи, чего они там поймут? В идеологии? Она же у них посконная мужицкая, надолго такой хватит? Дальше-то, дальше-то что будет?
- Да к чему это всё? Не пойму я, - выругался матерно Конанчук. – Зачем нам картина сейчас твоя? Немцев мы без всякой картины раздолбали, страну отстроили! 
- То есть - каждый сверчок свой шесток знай, это ты хочешь?
- А хотя бы и так! Кому надо, все эти идеологические вопросы понимает почище тебя ещё, не беспокойся!
- Во-во, «кому надо», - передразнил его Спирин. – А Ленин что говорил? Каждая кухарка должна уметь управлять государством!
- Сволочь!!! – вышел совершенно из себя Конанчук. – Уж и Лениным, гад, прикрылся!
- Да ты не сволочись, не сволочись! – возразил, вздрагивая от внутреннего напряжения Спирин. – Для чего? для чего? это было сказано? Ты думал? История нас учит чему? Этот самый твой «кому надо», что всё знает и понимает, уйдёт, и что? Остальные, как котята ж слепые, вертанут враз их куда захотят, и всё! Ты ж сам вот сказал мне, что никто ничего не понимает что происходит. Ни сейчас, ни раньше: в двадцатые-тридцатые. А я и сам вижу, попито, поговорено, поспорено с ними со всеми достаточно! Партийцы, идеологию что до тонкости постигать должны, передовицы как попки из газет долдонят, ни бельмеса сами не соображают, слово у них от дела стеной отделено. Другой завтра кто за руль встанет, вертанёт их, так они с пустопорожней этой своей болтовнёй «марксизм-ленинизм» куда нас всех затащат? Что делать, умники, тогда станете? И молодёжь твоя тоже, на самом деле, ни бельмеса не понимая, за ними и пойдёт. Потому как идти им будет больше некуда! Сказку глупую вы для них выдумали, глупую так, что сами видят они, что сказка, и вы видите тоже, а соврёт им кто половчей чуть, так за правду сойдёт точно.
Выцветшие брови следователя сошлись в переносице, хрястнув со всей дури кулаком по столу он хрипло взлаял: - Как же ты работал-то все эти годы? Гад же ты, сволочь, тварь подколодная!
- А марксистов ****ьми я называл? – Спирин упрямо с вызовом уставился на следователя. – Иль трюк у вас такой, на откровенность разогнать?
- Ты горькое с квадратным тут не путай! Марксисты, троцкисты - не об них уж сейчас речь. Есть дело, борьба есть, не на жизнь, а насмерть! И победить чтоб, верить нужно в дело что делаешь, в партию, руководство, в себя, наконец. Вот эту веру людям нужно дать! На фронте как было? Приказ получен - как хошь, а выполни! Каждый если б тогда нудить начал: правильно? не правильно? надо выполнять, не надо? Да Гитлер в Москве бы сейчас заседал, в кремле! Стреляли тех, сомнения кто сеял? Стреляли и правильно делали! Вот теперь я тебя, Спирин, окончательно раскусил - крыса ты, и маловер! И счастье твоё, что не на фронте мы, а то этой вот самой рукой… - жилистым потряс следователь своим кулаком.
В следующий допрос Конанчука словно подменили, оборвав резко попытки все возобновить давешний их разговор, он, подсунув Спирину листы протокола, жёстко выдавил:
- Подписывай, болтать уж хватит!
Прочитав протокол, Спирин не поверил глазам, ничего из того, о чём они говорили, не было и следа, безликие лишь стандартные формулировки в троцкизме его уличавшие. Подняв удивлённо на следователя взгляд, он, напряжённо размышляя, тянул время.
- Подписывай, - скосив в сторону глаза, сухо без выражения потребовал Конанчук. Просидев несколько минут в молчании, Спирин, взяв перо, в конце каждой страницы принялся выводить стандартную формулу: с моих слов записано верно, мною прочитано…
Всё подписав, он сдавленным голосом неожиданно для себя воскликнул:
- Ты пойми, жизнь наша вся пронизана лжой. Всё что угодно сейчас, возьми газету, книгу, будет туфта, липа! А мы ведь, мы, над всем этим ночей не спали, всё это строили осваивали, думали над всем, защищали, а никакие там…
- Ах вот оно что, - скривил презрительно губы следователь, - славы захотелось?
- Ничего-то ты не понял! – закаменел лицом Спирин. – Те, кто следом придут, ничего-то в этой туфте не разберут, в бумажках наших напрочь всё скособочено, и по незнанию своему начисто они всё просерут, вот! А вас, солдатиков оловянных, не утолкёшь, - прибавил устало он и, расставаясь уже с Валерием Николаевичем, неприязненно выдавил: - Что же ты, разговоры душевные, выходит, разговорами, а влепил-таки мне катушку?
- Дурак ты! – с откровенным уже раздражением отбрил следователь. – Дальше носа своего не видишь, а лезешь… - и отбросив совсем уж всякие церемонии грязно выругался.
Только через несколько лет реабилитированный и восстановленный в партии Спирин, наткнувшись в старой газете в списке расстрелянных после смерти вождя на фамилию Конанчука, осознал, что тем самым новым сроком именно за троцкизм тот спас его. Знал, выходит, что грядут перемены? Иль случайно совпало? Спросить уже было не у кого… 
Глава № 20. Водитель грузовика
В юности Олег ненавидел ночь, сон - это маленькая смерть, вырывающая из активной деятельности, смиряющая пыл и энергию молодости. Утро, напротив, манило бездной планов, надежд, всходящее с зарёю солнце сияло ни с чем не сравнимой белизной свежего чистого листа, листа, начать с которого можно что угодно, найдётся место где не только для тихих человеческих радостей, но и поступка, такого примерно, что свершил он когда-то, подав генеральному прокурору тогдашнее своё изменившее всю его жизнь письмо.
Наблюдая с детства за родителями, за бывшим в те годы близким самым ему человеком - братом Виктором, остро ощущал он заданность человеческого существования. Заданность обстоятельствами, временем, наличным ресурсом. Хрупкость и слабость личного, индивидуального контрастировали разительно с масштабом и мощью большого настоящего дела, дела, на которое и жизнь потратить не жалко, и умереть за него не страшно. Слаб ведь человек без дела, мелок, козявочен, отчётливо понял это он, работая в генеральной прокуратуре. Подпольный миллионер, цеховик, с огромными связями воротила, понимал лишь только, что всё: знакомства, связи его здесь не действуют, деньги, что наживал он годами, превратились в мираж, судорожно принимался торговаться, участь свою пытаясь облегчить, сдавать своих подельников и каяться! А ведь никто их по-настоящему и не бил! Ну в камеру с «неудобным» элементом подсадят или свидания там не дадут, всё это, по большому счёту, такие пустяки. Запираться, действительно, начинали тогда только, когда подбирались к партийным или КГБ-шным их кураторам, маячили всегда что за большими подпольными коммерческими делами. Но кураторов тех не спешили разоблачать и сами допрашивающие, был то банальный страх, знали ведь, как опасно ступать на этот путь и легко как сложить можно на нём голову. Тут не только несчастный подследственный, но и сановное Олегово начальство вибрировать принималось нервами и в большие партийные кабинеты спешило, чтоб, благословение там получив, поскорее себя обезопасить. Благословения того чаще всего как раз им и не было, рубили, как у них выражались, концы, вычищая низовку, а дальше… дальше оставалось всё по-прежнему. Разительный контраст представляли подследственные эти с людьми военного времени, людьми, что, выдерживая пытки и издевательства, выстаивать оказывались способны до последнего на своём. Быстро слишком Олег осознал, что слаб сам по себе человек, зоологичен и бессмысленен, любой причём человек, звания и чины роли тут не играли. Силы огромные, объём, масштаб, придавало ему дело, такое примерно, что служило путеводной звездой Павке Корчагину и Сергею Лазо.
Дело, дело… кто с юности не мечтал отыскать такое, чтоб увлекло, захватило, не жалко чтоб на него энергии и сил! Но ставшая для неокрепшей юной души настоящим ударом открытая ему соседом по лестничной площадке Спириным сторона социальной жизни, рано слишком научила его тому, что за служащими делу чистыми и светлыми кроются всегда пошлые, подлые, примазавшиеся, дело это марающие, превращающие его в конце концов в фикцию, тень, муляж. Мечтал Олег найти такое дело, что станет по-настоящему чистым и светлым, не жалко ради которого и не страшно и жизнь отдать, ни свою, ни, придётся, так и чужую. Рано слишком научившись видеть, как за трескучими фразами, потрясаемыми фальшиво святынями прячутся чужие и грязные интересы, пафоса, как огня чуждался он. Но быстро понял Олег и другое - без большого, настоящего, превращается человек в мелкую, грязную, о биологических своих потребностях только и пекущуюся крысёнку. Как о манне небесной мечтал он о том самом деле, не стыдно б в которое искренне поверить, захватило чтоб целиком, мысленно себя к делу такому готовил и ждал, ждал, когда призовут. Тогда, после письма своего ожидал он! Не может быть ведь, чтоб в огромной такой стране не оказалось настоящих людей! Были, были они, знал, но были, как-то по отдельности, разбросаны, разобщены, друг от друга отделены. Понимал он, что отец его и брат участвовали в чём-то тайном, серьёзном, значительном, но считали его они молодым, горячим и наивным, а после письма того злополучного так и вовсе от дел своих держать старались подальше. Так и остался он у чужих интересов шофёром обыкновенным, достоинства все его сосредоточились с годами в «не»: не лгал, не фальшивил, не подличал, не гадил. Для решительного утверждающего «да» необходим был какой-то хоть компромисс с действительностью, и сразу же вольно или невольно вставал вопрос: такое ли уж это подлинное настоящее «да», можно чтоб было ради него пренебречь негативной той стороной, что всегда и везде в большом масштабном деле проступает? Раз в жизни письмом своим в генеральную прокуратуру заявил он решительное это «да» и много лет размышлял потом: чего именно ждал тогда? На что рассчитывал? Думал ли действительно что остановить можно войну, начать следствие, перетряхнуть руководство партии и страны? Был ли правда он так наивен? Оставаясь наедине со своими мыслями, видел Олег прекрасно, что окружающие его уважают, а вот любить… да, любил ли себя он сам? разуверившегося, погрязшего в щепетильном своём отрицании? А жизнь, большая, настоящая, проходила тем временем мимо, и не заметил сам он как вечера стали манить желанным теперь уже отдохновением, а зовущее в тоскливую круговерть рутины утро сделалось удручающе пустым.
Открыв входную дверь и столкнувшись в коридоре с незнакомым мужчиной, Олег вздрогнул. Отметив краем глаза, что супруга как ни в чём не бывало хлопочет на кухне, а дети возятся сосредоточено у себя в комнате, он вопросительно уставился на незнакомца.
- Олежка, ты чего? – хлопнул неожиданно панибратски его по плечу гость.
- Гоша? Гошка, ты что ли, бродяга? – признал наконец его Большаков.
- Д-а-а-а, вот так вот! Узнаёшь, как говорится, брата Колю, - рассмеялся весело тот. Был это двоюродный брат Олега Георгий Александрович Селезнёв.
- Из Москвы? – поразился Олег.
- Из неё родимой! – подтвердил жизнерадостно гость.
- Ко мне? – севшим внезапно голосом спросил вспомнивший мгновенно, что слышал когда-то, что устроили Георгия в комитет государственной безопасности, Олег.
- Уж сразу и напрягся! – отреагировал чутко кузен. – Я ж по-родственному, проездом, из Мелитополя в Минусинск, - неуклюже сострил он, но, глядя во внимательные его, тонко всё подмечающие глаза, в шутливость показную Олег не поверил.
Дальше всё пошло, как в банальном спектакле: а помнишь? Как этот? А тот? Ты? Она…? Уселись наконец и за стол, привыкший болтать за едой Гоша увлечённо с набитым ртом продолжал что-то рассказывать, но остро Олег ощутил, что не то, и не так говорил тот. Не за тем вовсе ведь приехал он из Москвы, чтоб взахлёб рассказывать, как Томка Букина, подружка их детства, хорошо устроилась в МИДе и, перехватив в какой-то момент вопрошающий взгляд кузена, негромко ему шепнул:
- До завтра-то останешься? Вот и поговорим...
Георгий, понимающе усмехнувшись, кивнул и, продолжив как ни в чём не бывало беспечную свою трескотню, по дурацкой с детства усвоенной привычке крошил хлеб в блюдце. Несмотря на показную непринуждённость, успел-таки шепнуть кузен ему, что в конторе их серьёзной дослужился он уже аж до полковника и от судьбы своей ждёт больших перемен.
Георгия было не узнать: острый, строго всё схватывающий взгляд, вкрадчиво негромкий голос, принадлежали будто теперь другому человеку.
- Я хотел бы, для начала узнать твоё кредо? – опустившись в вольтеровское кресло на ветхой «ничейной» даче, куда привёз его Олег, потребовал гость.
- А какое у меня может быть кредо? Живу, как видишь… - усмехнулся Большаков.
- Разговор серьёзный, грядут большие перемены! Могу я быть с тобой совершенно откровенным?
Выдавив нечто невнятное, Олег неопределённо махнул рукой.
- Мы с тобой не чужие люди, поэтому не буду ходить вокруг да около, - начал торжественным тоном кузен: - СССР вот-вот падёт!
Подняв голову, Олег с интересом, понять пытаясь словно собственное его отношение к сказанному, уставился на Георгия. Несколько напряжённых минут ожидая будто бурных его реакций, гость в ответ также внимательно наблюдал за хозяином, удостоверившись же в его спокойствии, продолжил:
- Итак, СССР скоро конец! Думать нужно как жить дальше…
- Контора, в которой ты служишь, имеет к этому отношение? – спросил быстро, требовательно на него уставившись Олег.
- Лишнего-то, лишнего вот только не надо! – занервничал заметно полковник. - Откуда всё пошло? Андроп, по-твоему, кто был? Кадровый чекист? Шиш с маслом! Партийный деятель он был, что органы поставили контролировать…
- Ясно, продолжай… - осадил, холодно его Олег.
- Так вот, СССР скоро рухнет, - в третий раз приступил Георгий, - уже, считай, рухнул! - И пресекая словно всякие по этому поводу эмоции, с нажимом поспешно выпалил. - Когда процесс объективно набрал силу, лучше его возглавить, чем стоять на пути…
- Где-то я это уже слышал, - протянул задумчиво Олег, - N был вашим человеком? – назвал он фамилию известного диссидента, борца с «кровавым режимом».
- О д н а к о! – уставился удивлённо на него кузен и лишь после хорошей паузы, недовольно скривившись, выдавил:
- Не буду скрывать – да! И чтобы к этому не возвращаться, скажу: всё диссидентское движение, наш проект! Кто там вольно, а кто невольно... Так что не строй себе иллюзий. Взрослеть лучше сразу! Ап, и всё, - жестом показал он, как именно нужно взрослеть. - Пора, пора тебе уже вылезти из пелёнок, не мальчик уж, слава богу! – и, заглянув Олегу прямо в глаза, он, назвав ему фамилию культового для значительной части населения либеральничеющего поэта, с вызовом бросил. - Этот, например, знал! Осознанно сотрудничал. Самолюбие, тяга к красивой жизни, болезненная жажда признания, да и статус смелого независимого человека – приманка немалая. Видишь, я ничего от тебя не скрываю, да и сам ты, наверное, о многом догадываешься. Не зря ведь спросил?
- Можно и не скрывать, учитывая моё прошлое, - усмехнулся Олег.
- Старую нашу дружбу… - расплылся в ответной улыбке гость.
- И дружбу тоже, - посерьёзнел Олег.
- Ах вот ты о чём, - теперь будто вспомнил только о психушке гость. – К чему, сейчас это? – поморщился он. – Жить нужно настоящим и будущим. Я тогда лейтенантом был, имей в виду! А когда Виктора убили, капитаном! Так что…
- Ты-то здесь при чём! – замахал протестующе рукой Олег.
Заметно после этих слов успокоившись и вновь, вольготно откинувшись в вольтеровском кресле, Георгий продолжил:
- Социализм, да и прочее советское себя исчерпало! А нам, чтобы не расползтись окончательно, отыскать нужно какую-нибудь форму. Сил, энергии, простора у нас через край! Ты ж историк, вспомни, как носились русские князья по округе, то щиты к воротам Константинополя прибивали, а то и сам знаешь, что…- глянул, со значением на Олега, кузен. - И Владимир надел наконец на них… эээ, хм, - смутился вдруг он. – Придал им в конце концов форму! – нашёлся с облегчением он и, словно решившись, с нажимом выпалил. - Спасёт нас только христианство!!!
Олег потрясённый, открыв рот замер, а не ожидавший вовсе от слов своих такого эффекта гость, давая прийти ему в себя, занялся изучением кресла. Проехавшись на скрипучих колёсиках по ветхим доскам пола, он, с уважением ощупав обивку, удовлетворённо хмыкнул: «Натуральная! Умели ведь раньше делать!», - и, вернувшись к начинающему приходить уже в себя хозяину, открыл было вновь рот.
- Погоди! – осаживающе поднял руку тот. – Про князей вот что-то…
- Да, да? – с готовностью отозвался полковник.
- Ты сказал: то щиты прибивали, а то сам знаешь, что…
- Ну, и? – кивнул подбадривающе кузен, а Олег неуверенно, словно себе не доверяя, уточнил. - Но это ведь получается взгляд как бы со стороны? Не с точки зрения князей - наших предков? – решился наконец он.
- Ну конечно! – будто только и ожидал этого, ничуть не смутившись, безапелляционно подтвердил гость. – Мы очень уважаем предков наших, не подумай! От них не отказываемся! Я такой же патриот своей родины, как и ты!!! Понимать надо только, что пришло время мыслить учиться шире! Смотреть не только с перспективы своего какого-нибудь, пускай хоть и родного скворешника, а и с общечеловеческой точки зрения тоже. И так даже в первую очередь!
И сочувственно Олегу в лицо глядя, заявил: - Ты, я думаю, прекрасно понимаешь, что я мог бы облечь это в какую-нибудь, - пошевелил жилистыми он своими пальцами, - форму? Но с тобой я хочу начистоту, потому и говорю: нельзя замыкаться в своём, узконациональном, пример немцев, думаю, многому способен нас научить. И помочь в этом может христианство! В том числе...
- Ну допустим, - насупился не желающий втягиваться в показавшийся странным ему этот спор Олег. – И чтоб рассказать об этом ты ехал из Москвы?
- Вот к делу-то я и подвожу, - улыбнулся удовлетворённо полковник. – Ты знаешь, Олежек, я тебя всегда уважал! И письмо это твоё тогда в прокуратуру, оно было наивно, нелепо даже, но то был - поступок! Из тех, что оставляют след в душе.
Олег недовольно сморщился: - Я бы на твоём месте, правда что, перешёл уже к делу, - потребовал, негромко он.
- К делу, так к делу, - глянул оценивающе, будто ещё сомневаясь на него полковник. – Передо мной сейчас открываются серьёзные перспективы. И я очень нуждаюсь в людях…
- В контору вашу! – отшатнулся Олег.
- Нет, нет, - замахал, протестующе руками Георгий. – Об этом речь не идёт! Грядут сейчас перемены, и нам нужны свои, доверенные люди по целому ряду направлений. Ничего грязного, не подумай! Наука, к примеру, культура. Да, конечно, у нас есть их, полно! Но многие успели себя определённым образом скомпрометировать, а кое-кто и просто уехал за границу. И потом, это, в конце концов, системные, конторские люди, а мне нужен свой человек. Общество наше сейчас стремительно меняется, и требуется постоянная работа на местах. Я долго думал, куда тебя можно было бы направить? У тебя просто прекрасная биография, пострадал от тоталитаризма, не сломался, не озлобился, гордо несёшь свой крест. Ну и внешность такая, - глянул, оценивающе на него кузен, - благообразная что ли. Нам в ближайшее время понадобится крупный религиозный деятель, мандрит какой-нибудь. В народе бурлит сейчас масса опасной энергии, и смирительная рубашка…
Олег, резко передёрнувшись, взахлёб вдруг громко расхохотался, осёкшийся на полуслове и поскучневший брат, с напряжённой уксусной улыбкой выжидая терпеливо, пока тот успокоится, следил за ним. Ладонью обтерев выступившие от неистового нервного смеха слёзы, сделавшийся вдруг очень серьёзным Большаков негромко потребовал:
- А теперь вот я хочу поинтересоваться! Сам-то ты ко всему как относишься? Твоё кредо?
- Вот это уже деловой разговор! – оживился полковник. – Нам с тобой вместе работать, буду поэтому откровенен. Давай честно, общественного рая на земле не вышло. Да его, собственно, никто всерьёз и не планировал. И что нам тогда остаётся? Есть люди, умеющие за себя постоять и в жизни устроиться! Можно назвать их, если кому-то так удобно – лучшими. И есть остальные, кому повезло меньше, прозевали они свою птицу счастья! Каждому из нас, я считаю, хоть один шанс в жизни, но даётся. Важно его не прозевать! А вообще-то, конечно, дело тут и не в шансе даже, а нужно работать, работать и работать! Осознанно, расчётливо!!! Всё старо как мир, ничего нового от меня ты не услышишь.
- Хорошо, - отозвался Олег, - я услышал от тебя рецепт, так сказать, личного. А в общественном плане? Не наше с тобой, а общее? Будущее нашей страны?
- Ну а что будущее? Вот у тебя дети, должен ты им что-то оставить или нет? Ну и самому, конечно, пожить успеть надо тоже. Никакого противоречия личного с общественным я не вижу, легко всё тут совмещается. Пора! Пора, я считаю, перестать нам сходить с ума на одной шестой своей части суши и широко открываться миру. Запад, думаю, в этом нам хороший помощник и пример.
- И ты хочешь сказать, что там на Западе тем только и живут?
- Да, ведь всё остальное фикция, мираж! Ничего на самом деле больше-то и нету!
- Хм, - откинулся на спинку шаткого старого стула Олег, - а не задумывался ли ты, как победили люди нищей, отсталой по вашему мнению страны? Победили тех, кто считал себя выше, лучше и умнее?
- Ты фанатизм имеешь в виду?
- Ну зачем так-то? – нахмурился Большаков. – Мы ведь с тобой не на антисоветском митинге. История учит нас, что коллективное, организованное, общественное, всегда побеждает разрозненное, разобщённое, индивидуальное. В древности ведь ещё сказано: разделяй и властвуй!
- Ничего нового, прописные истины, - поморщился Георгий.
- Нет, ты мне по существу ответь: организованное всегда побеждает разобщённое? так, ли нет?
- В теории так, - нахмурился досадливо гость, - а в реальности? Я-то ведь их знаю, повидал! Индивидуалисты, индивидуалисты самые настоящие, нам и не снилось даже!
- Ну что ты там мог повидать? – глянул грустно на него Олег. - То только, что тебе показали! Это ведь объективный закон: организованное всегда побеждает разобщённое! Не зря же ваши с шестидесятых бьют по тем, кто общественное выше личного ставит.
- Какие наши?!! – с нескрываемым уже раздражением скривился Георгий. – Сколько лет мне тогда было? А потом, о чём мы спорим? Запад - это индивидуализм! Это очевидно! Все это знают. Ты там был? А я вот не раз. Повидал! И литература их вся об этом, и фильмы...
- Не знаю, - вздохнул Олег, - заграницей не был. Но объективные законы, они на то ведь и объективные! Чего-то значит ты там не разглядел. Чего-то важного. А может не запад нас победил, а другой кто-то? Руками запада? Такого ты не рассматриваешь?
- Чёрти что! – вскочил с облюбованного кресла Георгий. – У нас с тобой конкретные задачи, а ты всё уводишь куда-то в сторону!
- У нас? – удивился Олег.
- Ну ты же умный человек, у тебя дети, в конце концов, о них подумал? Все эти умствования лукавые: личное - общественное! Есть конкретная ситуация, есть возможность сделать что-то, стать, в конце концов, причастным к чему-то настоящему! А так, можно всю жизнь прорассуждать здесь вот сидючи, - кивнул, на обветшавшие стены дачи он.
- Знаешь, - глянул исподлобья на кузена Олег, - с детства терпеть не мог советский союз. Сама эта эстетика разросшегося до масштабов империи села, непроходимая всеобщая простота с глупостью обычной граничащая, отсутствие нормальных книг, цензура. А дурацкий этот матриархат! Куда ни сунься, всюду эти, застывшие в убеждённости своих прав физиономии. Советский союз необходимо было реформировать, в этом сомнений нет! Но вот ты сказал сейчас - рухнет, и я понял, какая чудовищная ошибка! Что именно рухнет? Всё, за что мы может быть советский союз и не любили, всё это наносное, вторичное, неважное! Всё, что мы сами критиковали когда-то, вся эта рутина повседневности заслонила от нас главное – через кровь, через боль и лишения, через пот и страдания, добились отцы наши и деды для нас возможности самим решать свою судьбу! Я тоже слежу за событиями и знаю, чем вы сейчас живёте, на что вас так удивительно легко купили, разговоры все эти о европейской интеграции. Нет, не будет никогда у вас с ними на равных. В предбаннике, в людской, вечное теперь ваше место, судьба ваша. Очень уж вы оказались беспечны!
- И знаю я, - осадил он, возразить порывавшегося брата, - о чём вы сейчас говорите и думаете: они умнее, талантливее, создали лучшую чем у нас цивилизацию? Только почему они так упорно, так настойчиво лезут и лезли всегда к нам? Не мы к ним, а они к нам? И не только к нам! То походы крестовые, то войны колониальные! Казалось бы, раз так уж умеют жить, своего должно быть вволю, так нет! В самом духе их есть что-то порочное! Вот ты немного совсем среди них потёрся, и пожалуйста - уже и до лучших-худших договорился! Забыл, наверное, чья это риторика?
- Не нужно так обобщать, - скривился полковник, - Дарвин, в конце концов, это наука, а против объективных законов, сам знаешь… Да и наконец, - вспыхнул вдруг он, - разве это не так? Себе-то хоть не ври! Нравится тебе, не нравится, но да, сейчас мы оказались хуже них! Но дай срок, интегрируемся в мировое сообщество, сделаемся на равных! Сами они первые в этом нам помогут, в их же интересах! Дикарь с ядерной бомбой - это страшно!
- Я тоже иногда с детьми своими так разговариваю, - усмехнулся Олег. – Будьте хорошими мальчиками, а я вам помогу. Диктую потом что делать…
- Не идиотничай! – взорвался брат. - Мы с тобой, в конце концов, не на новогоднем капустнике!!!
- Но они - мои дети, и я хочу им добра, а вот в вашем случае… – холодно, будто не заметив вспышки брата продолжил Олег. - Хорошо же они вас обработали, раз вы уж и сами теперь смотрите на них снизу вверх!
- А разве это не так? Себе хоть не лги!
- Особенно с точки зрения тех, кто критерии эти устанавливает: лучшести, худшести! - усмехнулся Олег, – Вот на них интересно бы посмотреть.
Физиономия полковника Звягинцева вытянулась, он явно не ожидал такого от ставшего давно уже провинциалом родственника.
- Сам же ты только что про выдвигаемых вами деятелей культуры говорил? - напомнил, вкрадчиво Олег.
- А при чём здесь…?
- Ну вот, смотри: выдвигали вы этих вот, - назвал несколько он фамилий. – Популяризация упаднических антисоветских настроений, так, кажется, называется на вашем языке? Или вот, этого, - напомнил фамилию он культового барда и поэта, - тонкая скрытая русофобия, антисоветчина, романтизация блатного мира. Сработали, кстати, вы хорошо! – с иронией глянул в глаза полковнику Большаков. - Народ в массе им поверил! Это я как старый прокурорский волк люблю всё в лупу поразглядывать.
- И что ты этим хочешь сказать? – брезгливо поджал губы полковник. - Была производственная необходимость, и выдвигали. К нашему-то разговору, какое это имеет отношение?
- А очень даже прямое, - усмехнулся Олег. – Смотри, как у вас получается: они у нас лучшие, некоторых даже, аж чуть ли не совестью нации назначили, немного ещё, и в мавзолее хорони! Когда поспеют! А был бы заказ, к примеру, не на развал общества, а на его модернизацию, других пришлось, получается, бы вам выдвигать? И другие тогда уже были-бы лучшими? А этих, сегодняшних может быть и на задворки?
Вновь полковник рухнул в полюбившееся ему вольтеровское кресло, но расположился в нём теперь он уже не как в первый раз, вальяжная расслабленность без следа испарилась, выпрямившись, напряжённо, словно кол проглотив, во все глаза он смотрел на брата. Мягко пройдясь по ветхим скрипучим доскам пола, Олег, сдерживая нарастающее раздражение, с нажимом потребовал:
- Или вас вот, голубчиков взять, могли бы, допустим, мы предположить, что объективная среди вас шла борьба: демонтировать СССР? или наоборот – сохранить и модернизировать? Но ты же сам, однако, сказал сейчас, что вы здесь не при чём, что спущены демонтажники были вам откуда-то сверху, из партийных кругов, и все, кто в конторе вашей стоял за модернизацию, были, как и брат мой Виктор, получается, обречены! А вот у таких как ты карьера-то и пошла как раз в гору…
- Да что ты, Олег, мелешь такое! Я капитаном! Капитаном всего-навсего был, когда Виктора убрали! Ты что, всерьёз думаешь, что люди, которые принимали решение насчёт генерал-майора Виктора Большакова, со мной советовались? Да и, в конце концов, это мы ведь тогда, учитывая обстоятельства, предположили, что смерть его была не случайной, а так…
- Так, так, всё так! Не хотел об этом вспоминать, - вздохнул Олег. – Считай, поэтому, что про Виктора и не говорили.
- Виктор меня в органы устроил, помог на первых порах…
- Извини! – Олег искренне был смущён. – Я показать хотел просто, что не было объективной борьбы как таковой. Вы вот спустили повестку деятелям науки, культуры, организовали диссидентское движение. Возможности, конечно, у вас ого-го какие! И среди деятелей этих выдвигался не тот, кто действительно был лучшим как художник, а тот, кто тему вашу вовремя подхватил (некоторым, наверное, по-свойски и подсказали, так ведь?) – глянул испытующе на брата Олег. - И образ страдальцев профессионально вы им обеспечили, что-что, а спектакли устраивать и Тарковского могли бы поучить! И за границей зелёный свет таким сплошь! Как же? борцы с режимом! Всё так? Или я ошибаюсь? Но и вы, сами, как выяснилось, люди-то, оказывается, несвободные! Вам ведь повестку эту спустил кто-то? ты ведь так сказал? У вас борьба, правда, по этому поводу шла уже посерьёзней, но и организация ведь вы не шутейная...
- Многое слишком, видимо, я тебе рассказал, - проворчал недовольно брат.
- Да ничего нового ты мне не открыл, не преувеличивай, сам знаешь, что легко всё это просчитывается, не зря же вы ментов раздавили и прокуратуру подмяли под себя! Итак, смотри, - прекратив ходить, Олег встал прямо напротив брата. - Мы с тобой выяснили, что и на вашем уровне объективной борьбы не было тоже.
- Да что ты называешь - объективной борьбой? – кинул, устало Георгий. – Борьбу на равных? Так её вообще никогда не бывает, идеалист! А потом, зачем кидаться такими словами? Борьба, борьба, заладил как попугай! Мы интегрируемся в западное общество, сделаемся частью большей европейской семьи…
- Скажи, ты действительно так думаешь? – перебил его Большаков.
- Какая тебе разница, что я думаю? – закашлялся, отвернувшись в сторону полковник. – Мы пока вполне контролируем ситуацию.
- Мы? – дёрнулся словно ударило его током Олег. – Кто это мы? Ты, Гоша? Георгий Александрович Звягинцев? Или твой начальник? А может, начальник твоего начальника? Да способны ли вы изменить хоть слово, одну хоть букву в тех установках, что вам спускают? Можете ли вы хоть что-нибудь решить самостоятельно? Вас втянули в чужое грязное дело… Какой же ты чекист? Ты мудак! Просрали страну, холуи чёртовы!!! – неожиданно совершенно для него самого прорвалось наконец у Олега. – Не думаю, что есть единый какой-то центр управления. Слишком сложная игрушка! – лицо Олега перекосило судорожной гримасой. – Но некие центры силы безусловно существуют. Иерархически определённым образом организованные. Так вот за подачку, которую вам даже и не дали – пообещали только! Вы, чудовищно, непоправимо…
- Ты страшный человек! Страшный!!! – всплеснул руками Георгий.
- Я - водитель грузовика, - усмехнулся нервно Олег. – Это самое, наверное, место теперь для приличного человека.
- А ты ведь и убить способен, фанатик, - чужим, изменившимся совершенно голосом сказал кузен.
- Тебя, что ли? – уставился презрительно на него Олег. – Если б это хоть что-то могло изменить, рука б не дрогнула, поверь! Но ты же нуль, пустышка! Тебя хоть главным самым поставь, что изменится? Кто такой Георгий Александрович Звягинцев? Человек, который лучше других постиг куда задул ветер, и научился вовремя и правильно выполнять указания оттуда, - махнул широко в сторону запада рукой Большаков. – И это ты называешь естественным отбором? выдвижением лучших?
Нависла тяжёлая гнетущая тишина, каждый из них, отвернувшись, размышлял о своём. Обоим сделалось ясно, что ехал полковник зря, но так вдруг остановить эмоциональный накал разговора было непросто, хотелось досказать, убедить ещё в чём-то, а то и вовсе – кинуть напоследок обвинение. 
- Но ведь из твоих же посылов, выходит, собственно, что есть-таки лучшие! – встрепенулся, наконец, легко удивительно пришедший в себя полковник. – Лучшие - это те, устанавливает кто правила игры! Ну, что на это скажешь, умник? – с недоброй ухмылкой поджал губы он.
- А ты далеко пойдёшь, - по-новому, почти даже, и с уважением, взглянул на него Олег. – А насчёт этого, - усмехнулся он, - вот мы и вернулись к вопросу индивидуального и коллективного. Ты ведь, надеюсь, далёк от мысли, что каждый отдельный индивид там лучше и умнее нашего? Именно как раз система выстроена!
Помрачневший Георгий, глядя куда-то в сторону, насуплено выдавил:
- Прав ты? Неправ? Не имеет это уже никакого значения!
- Ну… поскольку вы приняли эти правила игры, то да, - откликнулся, сухо Олег.
- И чего ты, собственно, добился? – вскричал, порывисто, не удержавшись Георгий. – Кому от этого холодно или горячо?
- Целый народ живёт неправильно! Один Гоша Звягинцев постиг смысл, - парировал, отчуждённо Олег.
- Да если бы один только Звягинцев, и разговору бы не было! – махнул в сердцах рукой тот.
- Старая советская идеология не даёт вам пока ещё открыто рвать всё на части, но ты небось думаешь, что СССР рухнет и всё? Вы победили?
- Такие как мы, всегда будут на коне, что бы не случилось! – взорвался Георгий. – Потому что мы, в отличии от других, умеем считаться с реальностью!
- Но тогда тебе всё время придётся подчиняться всё новым и новым правилам!
- Почему? – не удержался Георгий.
- Потому что советская система, плохая, или хорошая – единственное, что давало вам власть. Власть, устанавливать собственные свои правила!
- Что за бред ты несёшь? – не выдержал наконец Георгий, - за столько лет в этой провинции ты, вижу, совсем отстал от жизни!!!
- Но главное даже не это, - глянул, внимательно в глаза кузена Олег. – Вы ведь все ждёте светлого часа, когда сможете поставить на место восставшего хама? Так ведь, кажется, вы выражаетесь? Восстановить природное статус-кво и насладиться наконец всем? Так вот, момент этот никогда не наступит!
- Да почему же? – взорвался Георгий. – Тоже, умник мне выискался, знает он больше всех в Задрипанске своём сидючи!!! 
- Как только вы, допустим, победите, то снова тут же разделитесь на группы «лучших» и «худших» и станете грызть уже друг друга. И точно также в стороне останется кто-то, лучшестью-худшестью вашей кто станет руководить. Устанавливать для вас правила! Теперь только, уже из-за океана! Вы сами так захотели!!!
- Как же ты нас ненавидишь! – глухо отозвался брат. – А за что? Что жить мы хотим по-человечески? А не как ты? – обвёл взглядом ветхую он обстановку дачи.
- Жить по-человечески, вы уже упустили, ваш удел – холуйство!
 - Я читал тогда письмо твоё прокурору союза. Ты страшный человек, страшный! Таким как ты дай волю… тридцать седьмой год!!! - не слушая уже ничего сбивчиво бормотал брат.
Избегая глядеть в глаза друг другу, родственники сухо и неловко распрощались. Развернувшийся восвояси, Георгий, не оглядываясь, деловито шагнул в открывающуюся бездну девяностых, успокоившись, позже, каждый из них найдёт за что пожалеть другого. Уходила безвозвратно эпоха со своим уникальным стилем, удивительными, не встречаемыми нигде больше человеческими отношениями и беспрецедентной, неосознаваемой никем из них тогдашних, свободой.
Глава № 21. Пантократор
- Вот нам говорят, что Маркс и Энгельс - обыкновенные были пидарасы, что работали они на финансистов. Про Ленина тоже много чего рассказывают… Нас, старых большевиков трудно чем удивить. Я и сам ведь многое про них знаю, - пыхнул трубкой, с лукавым прищуром человек. - Но, безответственные те товарищи, что, повторяя всё это, воду льют на мельницу врагов. Усвоить не способны они главного, не понимают они, что такое разрушительная сила негатива! Сила, сметающая на своём пути страны и цивилизации, обрушивающая на всё хаос и уничтожение! А разве мы, большевики - разрушители? Разве не стоит перед нами великая задача строить и созидать? 
Человек с кавказским акцентом вновь раздул погасшую было трубку и, неспешно пройдясь по кабинету, негромким вкрадчивым своим голосом продолжил:
- Те горе умники, те грамотеи, что критикуют нас, не знают законов диалектики, тех законов борьбы, что выучили мы своей кровью: недостаточно отрицать! Отрицать - это пассивная, а, значит, проигрышная позиция, нужно не просто отрицать, а заставить на себя работать! Тогда и только тогда враждебные все силы станут нам, большевикам, помогать! Конечно, если б Маркс был бы сейчас жив, пришлось нам ещё потрудиться… - взгляд его стал тяжёлым, напряженно глядя в пространство, он медленно, тихо очень выговаривая каждое слово продолжил. - Есть за что благодарным быть нам и товарищу Каплан! Но речь идёт сейчас не об конкретных исторических деятелях и даже не об их идеях. Речь о миллионах тех простых людей во всём мире, что за именами их пошли, им поверили! Крови этих людей, труде их и поте, жертвах, чаяниях и надеждах. Выкинуть сейчас открыто Маркса и Ленина - сделать означает большую, непоправимую ошибку! Достаточно пока и того, что выкинули мы верных их последователей: Троцкого, Каменева, Зиновьева и от идей разрушительных этих себя обезопасили. Троцкизм должен был уйти, и он ушёл! Образы же те, старые станут нашими, и служить будут нам! Когда мы, настоящие большевики, говорим – образ, то имеем в виду не глянцевую картинку! Такие, с позволения сказать, образы - игрушки для безыдейных обывателей. Наши образы - это могучая энергия, это кровь, страдания, реки пота и огромные, - усмехнулся он в прокуренные свои усы, - вложенные западными финансистами средства. Столетиями возомнившие себя хозяевами мира денежные мешки накачивали создаваемые своими прислужниками образы нашей кровью, нашими страданиями и нашей мечтой, а мы, большевики, взяли теперь и воспользовались! И это закономерно! Потому что для них за этим лишь жажда мировой власти, а для нас - вопрос свободы или рабства, жизни или смерти, возможности остаться людьми либо окончательно превратиться в тягловую скотину. Вот это я и называю нашей пролетарской диалектикой!!!
Пройдясь по кабинету, он, забыв на время о своей трубке, ястребиными глазами впившись в прямого как палка, неподвижным изваянием застывшего в неосвещённом дальнем углу кабинета посетителя, продолжил:
- Вот, некоторые младшие наши товарищи нас, старых большевиков, упрекают в мягкотелости, благодушии излишнем упрекают! Говорящие так забывают, что нельзя один раз и на всю жизнь помыться. И нельзя помыться за кого-то! Как только ребёнок вырастает из коротких своих штанишек, то моется он сам! – холодный взгляд умных внимательных глаз пронзил спрятавшегося в тени собеседника. - И нельзя, говорю вам, уничтожить раз и навсегда всех врагов! Каждая эпоха предъявит свои требования, породит новых противников и союзников даст новых тоже. Тех, вынудим кого мы нам помогать! А если вы этого не осознали, если не поднялись до настоящего понимания, что ж, - опустил он сухую, покрытую коричневыми веснушками руку, - значит, до свободы подлинной вы не доросли.
Пройдясь мягким шагом по кабинету, он, бросив украдкой на гостя короткий взгляд, неспешно вытряс погасшую окончательно уже трубку и, раздумывая, словно – говорить ли? после долгой паузы, негромким вкрадчивым голосом продолжил:
- Ровно как овцы дают шерсть, мясо, так и всех мастей интеллектуалы, научные и культурные деятели тоже дают свой «жир». Но двигают исторический процесс вовсе не они, а те, определённым образом кто продукт их организует, подчёркивает кто отдельные его аспекты и, умело направляя на них прожектор общественного внимания, способен оказывается, тем или иным способом задвинув определённую часть содержания в тень, установить нормы и правила интерпретаций.
Ловя напряжённо каждое слово, развернувшийся вполоборота гость внимательно за оратором следил, а погружённый в себя хозяин кабинета медленно, словно никого здесь и не было, развивал свою мысль.
- Если с этой точки зрения осознанно и внимательно рассмотреть исторический процесс, то откроется чуткому глазу чья-то могучая и недобрая воля. Нет, речь ни в коем случае идёт не об индивидах и даже не о коллективах, как многие привыкли думать и как нам, порой, - покосился он на скрытый тенью угол, - приходится иногда, чтобы лучше быть понятыми, говорить. Коллективы такие выступают дополнительными посредниками, но истоки по-настоящему процессы эти имеют в духовном, дух причём тот может быть как благом, так и злом человеку! Но лишь сам человек, его воля, разум и его совесть решают – куда направить свою энергию. В этом-то и заключается свобода! Лишь он сам, становясь проводником духа, утвердить способен его в нашем с вами сегодня, создавая тем самым и завтра. Каждое поколение делает раз за разом свой выбор, и никто не сумеет совершить его за них. Всю жизнь мы, подлинные большевики, следуя тысячелетним заветам наших предков переламывая чужую недобрую волю, выявить стремились силу духа нашего, масштаб его и возможности, но жизнь человеческая приходит к концу и дело теперь уже за вами…
Эпилог
На арене одной шестой части суши развернулась в двадцатом веке грандиозная по своим масштабам битва. Битва, прокатившаяся через все сферы человеческого бытия и затронувшая всполохами своими каждую семью...
P.S. городок наш, как говорили да революции – уездный, сонное обнищалое болото. Безжалостно отшагали к своему исходу девяностые, две оживлявшие когда-то в советские времена нашу жизнь фабрики загнулись, те, кто не сумел уехать, прибиться к вороватой местной администрации или бандитам, впали в полную и беспросветную нищету. Давно уж перебрался я в Москву, и, казавшиеся когда-то центром существования, родные пенаты подёрнулись серой дымкой забвения, но пришло время, и неудержимо потянуло меня на родное пепелище. Выйдя с вокзала на бывшую Советскую площадь, где гремели когда-то пионерские наши барабаны, направился в сомнениях я к Олегу. Московский вид мой привлёк внимание, и ко мне деловито засеменила девчушка: - Дядь, расслабиться хочешь? – не откладывая в долгий ящик, подступила к делу она. Городок наш небольшой, и, вглядываясь в неё, угадать пытался я знакомые черты. Выкрашенные в ядовито-зелёный цвет коротко под машинку стриженные волосы, густо покрытый татуировками лоб, уродливо накаченные силиконом губы, да, чувиха шагает в ногу с эпохой...
 – Ты чё, дядь? Денег жалко что ли? Я тебе такой кайф сделаю, - зазывно сложив распухшие свои, покусанные словно осами губы в трубочку пообещала она. – А может мальчика тебе? Вмиг соорудим! – В нагловатой её физиономии промелькнули до боли знакомые черты - внучка дяди Саши, с ужасом узнал её я!
- Это вы, - смутилась, на мгновение она, но тут же взяв себя в руки, вызывающе прямо мне в глаза глядя, усмехнулась. Засунув руку в карман, я, скрывая неловкость, вытащил не считая пачку купюр и сунув неуклюже в торопливо подставленные её ладони смущённо отвернулся. Мигом, боясь словно, что передумаю, спрятала она деньги и, помявшись самую малость, выдавила: - Так давай… те, может я… - и зависнув, не зная, что сказать дальше, вопросительно на меня уставилась.
 – Покажи мне могилу дяди Саши, - разбив неловкое молчание тихо попросил я.
- Это запросто, это рядом, - оживилась она. – Шура-а, Шурка-а-а, - совсем как-то вдруг провинциально, по бабьи заголосила она. Нарисовался через пару минут откуда-то, лет четырнадцати паренёк, на чистой смазливой мордашке его проглядывало устоявшееся лукавство.
 – Вот он я, - исподволь разглядывая меня сквозь вьющуюся, скрывающую половину лица чёлку, растягивая томно слова протянул он.
– Братик мой, - откликнувшись на вопросительный мой взгляд пояснила она, - помогает! - и обернувшись к нему скомандовала: - Здесь стой, смотри, может кто ещё из московских… не упусти!!! И Катька чтоб здесь не паслась! Сёдня наш день, скажи ей, если чё, а я живо щас.
Привычным движением ладони отбросив волну густых красивых волос, Шурка, с любопытством меня оглядев, кивнул.
- Глаза, скажи ей, выцарапаю, если чё! – внушительно пообещала она и, мотнув приглашающе мне зелёной своей головой, деловито засеменила вперёд. Кладбище действительно было недалеко, морща невысокий свой лобик, она неуверенно прошлась вдоль могил и, застыв с сомнением у осевшего, заросшего бурьяном холмика, выдавила: - Здесь, кажись.
- Кажись? – переспросил я.
- Да не, точно здесь!
- Дедушка вроде был атеистом? – глянув на ветхий некрашеный деревянный крест, засомневался я. Скукожив некрасиво истатуированную свою физиономию, она неуверенно протянула: - Не знаю, сейчас всем так ставят, - и, найдя наконец словно неопровержимый довод, победно выпалила. - Модно! 
Олег произвёл на меня двойственное впечатление. Он заметно постарел, осунулся, непокорными прядями торчащие коротко остриженные его волосы сделались совершенно белы, но осанка осталась прежней, движения по-юношески порывистыми, а глаза блестели невиданным и прежде у него огнём.
- Мне площадь дали, - радостно отрапортовался он, - под историко-патриотический клуб! Работаю сейчас с подростками, вот где образование-то моё пригодилось! Это и древняя Русь, краеведение, годы войны… ты знаешь!!! - захлебнулся эмоциями он, - многое ведь ещё можно сделать, мы ведь есть пока! Ты-то как? Садись, давай, рассказывай…
Конец