Нечаянный юмор в серьезном деле

         По всему чувствовалось, что совещание у генерального директора объединения подходило к концу. Несмотря на ровно работающий кондиционер, щедро подававший прохладный воздух в просторный кабинет, было душновато. Генеральный директор, не поднимая взгляда, повторно перечислил задачи, поручения и сроки, словно зачитывал не справку, подготовленную плановым отделом, а приговор.

        Наконец, оторвавшись от бумаг, скупой на благодарности шеф сделал паузу и перешел к обычной раздаче «всем сестрам по серьгам», конечно, опять же согласно справке, но и в основном уже так, чтобы только напомнить нам о линии партии по строительству развитого социализма. Он к нам пришел из горкома партии и с первого дня стал сразу непререкаемым авторитетом. Именно с этого времени внедрение в сознание граждан и, соответственно, наших подчиненных, идеи, что окружающая действительность – сама по себе ценность, которая должна приносить удовлетворение и вселять гордость, стало второй после выполнения нашей, руководителей среднего звена, профессиональной обязанностью. В то время, когда нас убеждали в правильности теории построения развитого социализма, в Болгарии он уже был построен. Там было в свободной продаже все, что можно было купить у нас, простояв в огромных очередях, и много привлекательного другого, что я увидел впервые. В этом я убедился лично, дважды побывав в Болгарии по служебным делам в 1980 и 1982 годах. Не знаю, как в другие годы, но шутливая поговорка советского времени: «Курица – не птица, Болгария – не заграница» оказалась несостоятельной и явно противоречила действительности.

       В общем, опять картина маслом: лица присутствующих утомлены, пустые взгляды направлены на шефа и сквозь него или на часы – время продолжало монотонно обесцениваться. В кабинете витала смесь усталости и скрытого раздражения, а за окнами медленно опускался вечер, окрашивая город тускло-оранжевым цветом. Лишь тихий гул кондиционера и редкие вздохи напоминали о том, что совещание все еще продолжается. Наконец шеф встал с какой-то бумажкой в руке, окинул всех более строгим взглядом и сказал:

        – Я знаю, что вы на меня обижаетесь, когда я повторяю прописные истины. Но оказывается этого мало, вот подтверждение, – он потряс бумажкой, вызвав общее любопытство, – телеграмма, которую почему-то прислал не вам, а мне один из ваших сотрудников. Это же «Семнадцать мгновений весны» и иже с ними, а не серьезный отчет о выполненной работе, если о ней идет речь. Такое впечатление, что у отправителя денег оставалось лишь на несколько слов, а сказать хотелось очень много. Вы только послушайте эту абракадабру:

       «генеральному директору заменил разъем папа контакте пишет целую хосин».
      
       Если же касаться этики, субординации, дисциплины, то мы можем просидеть и до утра. Поэтому только относительно телеграммы у меня к вам три конкретных вопроса:
       – чей это сотрудник;
       – что он там делал;
       – и, наконец, почему он меня целует, где элементарное уважение личного пространства.
       Напоминаю, сегодня пятница, в 14 часов в понедельник жду его руководителя с ответами и разъяснениями по озвученным трем вопросам.
       Хотелось бы верить, что настоящие и дальнейшие наши проекты будут осуществляться гладко, или, по крайней мере, с оперативной корректировкой и четкими докладами о выполнении. На сегодня все. До свидания, товарищи.

        Расходились в двояком настроении: с одной стороны, телеграмма немного повеселила, но с другой – Хосина за своего никто не признал, а в понедельник за него (да и за себя) кому-то придется держать ответ, в общем, как в поговорке: «Куда ни кинь – всюду клин». Веселым был только начальник автобазы, который без сомнения знал всех своих водителей и то, что никто из них не менял разъемы генеральному директору и ни у кого из них папа в контакте ничего не писал, а раз так, то и к поцелуям не было никакого отношения.

        Телеграммная интрига сохранялась почти весь понедельник. К концу дня информационный туман рассеялся. Но сначала начальник ОКБ вместе с вернувшимся из командировки Хосиным просидели в приемной, ожидая приглашения к шефу. Тот был или сильно занят, или выдерживал воспитательную паузу. В ожидании начальник ОКБ искал веские аргументы оправдания того, почему командировка Хосина, которого не знал по фамилии, выпала из поля его зрения, а Хосин просто волновался – он в приемной то был первый раз, не говоря уже о кабинете генерального директора.

        Хосин вообще был скромным, малозаметным молодым специалистом, недавно пришедшим в ОКБ, но быстро показавшим в отделе, где работал, что еще с институтского времени с техникой он на ты. Видимо, поэтому начальник отдела и отправил именно Хосина в командировку, чтобы тот реанимировал опытный образец прибора, установленного на объекте, обязав его позвонить и сообщить о результате.
        Сильно волнуясь и иногда заикаясь под впечатлением необычной обстановки, в которой оказался впервые, Хосин рассказал историю своей командировки, последовательно расшифровывая текст телеграммы. И рассказ его выглядел примерно так:

       – Я определил, что наш прибор работал нестабильно из-за разъема с заводским браком. Обратившись в разные места, нашел новый разъем и заменил бракованный. Дополнительно закрепил электронный блок, который мы называем «папой», и в течение суток проконтролировал работу прибора – запись самописца была четкой.
       Внимательно слушавший объяснения Хосина генеральный директор вдруг прервал его:

       – Вот слушаю тебя, Хосин, хороший ты специалист, но не укладывается в голове твой отчет в телеграмме. Как это то получилось?
      – Простите, Владимир Иванович. В тот день у моей сестры был день рождения. Мне нужно было успеть поздравить ее. Я как был в рабочей куртке, так и поспешил в отделение связи, чтобы позвонить сестре и на работу. Однако, придя на почту, я обнаружил, что денег нет, только мелочь, оставшаяся после обеда в столовой. Вы не представляете, как я расстроился от мысли, что потерял деньги. Это было не просто огорчение, а какое-то глухое раздражение на собственную невнимательность, на то, что отсутствие нужной суммы может так сильно выбить из колеи. Я готов был провалиться на месте, но братское внимание к сестре и необходимость сообщить на работу о выполнении задания машинально заставляли снова и снова пересчитывать эту жалкую кучку монет, слабо надеясь на чудо.

       Хосин так прочувственно и сильно волнуясь, как бы переживая повторно те неприятные моменты, рассказывал, что гендиректор убрал с лица суровые морщины, словно чуть-чуть показывая свою добрую, мягкую как пластилин душу.      
        Хосин достал платок, вытер лоб и продолжил:
        – Немного успокоившись, я подошел к свободному окну, объяснил оператору положение, в котором оказался, и попросил совета. Женщина оказалась внимательным, добрым человеком. Она сказала, что вместо звонков можно отправить телеграммы, дала два бланка и попросила их заполнить. Потом пересчитала мои монеты и соответственно сократила оба текста, уверенно заявив, что умные люди поймут. Мне было очень плохо, и сокращенный текст я не проверил, доверившись ей.

       Хосин остановился, поняв, что сказал лишнее, особенно про умных людей, и ждал реакции шефа. Но генеральный директор промолчал, то ли переключился на что-то свое, то ли не хотел выходить из категории людей, определенной женщиной-оператором связи.

P. S. 1. Хосину не пришлось занимать деньги на обратную дорогу: вернувшись с почты, он обнаружил их в своем пиджаке, висевшем на вешалке.
         2. Начальник ОКБ получил большой разнос с выговором от генерального директора за то, что не знает своих сотрудников, особенно хороших специалистов.