Геленджик. 475. В задумчивости о

Когда завянет поле, но не раньше,
чем его скосит синий тракторишко,
жду наблюдать за этим таинством. Окошко
протёр. Протёр глаза, глазею. Но не слишком —

до сенокоса месяц или больше.
Ну не стоять же здесь как чебурашка —
наступит ночь и будет мне немножко
темно и спать. Улёгся спать — ведь я не неваляшка.

Но день за днём смотреть в протёртое окошко —
и день сурка мне не грозит нисколько.
Я отвлекаюсь на кефир по чашке.
В окошке — море, кроме поля тракторишки.

Смотреть на море можно бесконечно,
не дожидаясь, позабыв про сенокосы.
И если бы не сумерки ночные, можно
смотреть на море вечно и беспечно.

Смотреть на неба полосатые рассветы,
черпать его сиянье поварёшкой,
и колдовское зелие украдкой,
цедить с кефира чашкой вперемежку.

Промеж кустарника укрытая дорожка —
в ней запах прошлогодних прелых листьев.
Свободный ветер в душу нараспашку.
Звучанье птиц, спешащих к нам на кастинг.

Бродячий пёс, зевая, пасть открывши,
глядит с надеждой в ожидании кормёжки:
— Мой пуст карман и только песни, — прошептавши,
пошёл куда-то с пониманием душевным.

Сегодняшних остатков воплощенья
воспеть нелицемерно трубадуром.
Казистое во славу угощенье
разнесть шедевром и подарком добрым.

И катится весенняя слезинка,
окошко протирая между делом.
И светится весёлая картинка,
как песнь любви, предсказанная Фебом.

Не различить, где слишком, а где шибко.
В задумчивости локти на столешню,
лениво глядя косолапым мишкой,
живуче в завтра радостно и дальше.