Кто расцветет Белладонной ты или я?

Жажда мучила его, но даже, если бы он осушил все мировые запасы пресной воды, то не смог бы ее утолить.

Но воды и не было. Был яд, который источали ее губы. Все ее тело сочилось ядом. Он вдыхал его сладостный аромат и пил каплю за каплей с таким удовольствием, словно это была амброзия небес.

Ее присутствие в его жизни ограничивалось малыми дозами. Она появлялась в его жизни, когда была особенно необходима и исчезала, стоило ей только почувствовать, как его зависимость от нее превосходила все разумные пределы.

И во время этих перерывов он был очень зол. На себя, на нее, на весь этот мир, что сужался до размеров игольного ушка, в которое продевалось его тело, чтобы пришить его к ней. Вернее не к ней самой, а к ее тени, которая мешала ей раз за разом поставить точку, а лишь распространяла свое пагубное влияние на его личность, которая постепенно стиралась дикими волнами страсти, с которыми он боролся до тех пор, пока снова не видел ее номер во входящих.

Они оба бесконечно бежали по кругу. Как Алиса в Стране Чудес бежала за Черной Королевой, при этом не двигаясь с места. Но даже, если бы они бежали по спирали. Даже, если они попали бы в самый центр урагана, его безопасное “око”, ничего бы не изменилось. Потому что он тоже отравлял ее жизнь и она это прекрасно понимала, но их тени так крепко сплелись в объятиях друг друга, что считалось почти кощунством рвать на живую. Ведь, печальная истина в том, что зависимы оба: и хищница и жертва.

Происходило нечто похожее на то, если бы Ариадна вместо того, чтобы помочь Тесею пройти лабиринт Минотавра, оборвала нить сразу же, как только он туда зашел, а после ринулась следом за ним. Они по сей день блуждали в этом лабиринте, выбраться из которого у них не было ни единого шанса. Ведь Минотавр, рано или поздно, доберется до них. Так пусть лучше будет поздно, чем рано.

Ее приводила в трепет его беззащитность и полное смирение. Его внутреннее спокойствие и осмысленная покорность воле того, что сильнее его существа, которое и без того было наполовину стерто. Но глубоко внутри. В самой глубине. Они оба понимали, что только находясь рядом, они настоящие. Не скрытые за масками. Живые. Осязаемые. Сладко дышащие.

Вспоминая этот факт, он сильно сжимал телефон в руке, так сильно, что, казалось бы, экран вот-вот треснет, делал глубокий вдох, наполняя легкие предвкушением грядущей ночи, и отвечал. И предвкушение сразу же превращалось в дрожь его изголодавшегося тела, как только он слышал ее голос. В эти моменты Минотавр, подбираясь максимально близко, шептал сквозь стену лабиринта, которая в один миг становилась тоньше тетрадного листа, о том, какое счастье - принадлежать ей.

Яд был медленным. Он незаметно проникал в кровь, а после заставлял его чувствовать себя так, словно гравитация более не властна над ним и это чувство полета было настолько прекрасным, что он даже не думал о том, что не летит, а падает и падению его не будет больше конца.

Посреди комнаты стояло зеркало, а по обе стороны от него стояло два напольных канделябра из хрусталя на пять свечей.

В полумраке комнаты, разогнанном лишь трепетным дыханием огня, в их чашах медленно таяли желтые свечи, роняя на пол редкие, тяжелые капли воска. Хрустальные подвески тихо позвякивали от ветерка, врывающегося в спальню сквозь открытое окно, а отблески пламени причудливо играли в углах, превращая обычную обстановку в театр теней и полутонов.

Пламя, ровно пляшущее на тонком фитиле, словно пробуждало дремавшую в сотах память лета. Нагретый воск медленно, медово таял, стекая по теплому телу свечи. Его живой запах, уступая невидимым потокам тепла, бесшумно струился по комнате. Он сплетался с прохладными тенями и медленно оседал на книжных переплетах, шторах и мебели, превращая обычную спальню в тихую, защищенную гавань, куда пристал его “Летучий голландец”, чтобы он вновь смог сойти на берег того одинокого острова, где она ожидает его.

Отражение в зеркале, стоявшем напротив, исказилось рябью. Едва дверь в его спальню беззвучно отворилась, темная гладь послушно уловила очертания вошедшей женщины. Ее силуэт, обрамленный холодным светом коридора, плавно проступил за его спиной, словно призрак, сошедший с зеркального полотна. Ее легкая поступь и плавные движения отразились с пугающей, завораживающей точностью, сделав этот момент похожим на ожившую картину.

Но дверь беззвучно закрылась, а он, не оборачиваясь назад, смотрел на то, как силуэт из-за зазеркалья становится все ближе и ближе к нему. Все казалось настолько реальным, что ему хотелось оглянуться и проверить есть ли она в комнате, но он знал, что как только он сделает это, иллюзия рассеется и все закончится, еще не успев начаться.
Приглушенный свет свечей мягко ложился на отражающую гладь зеркала, стирая четкие контуры.
Ее руки легли на его плечи — легкое, почти случайное прикосновение, от которого по коже пробежал холодок. Она наклонилась, и ее дыхание каснулось его виска. В тусклом свете свечей их лица в зеркале сливаются в единый, завораживающий образ, где стираются грани реальности и сна.
Отражение фиксирует его потемневший, завороженный взгляд, устремленный на нее, и ее полуулыбку, скрывающую зарождающуюся бурю.
Ее руки скользят вниз, очерчивая линию ключиц, а затем замирают, обнимая его грудь. Время замирает, оставляя только тепло, шепот и мягкий свет, отраженный в стекле.
Она прижимается щекой к его спине и пропадает из поля его зрения, а после и ее руки скрываются из виду, кисти сжимаются в кулаки и ложатся ему на спину на уровне ее плечей.
Так она будет стоять несколько минут, прячась от себя, скрываясь за его сильной спиной, готовая к бегству, но чем дольше это будет продолжаться, тем сильнее ее начнет раздражать собственное притворство. Ведь нельзя бежать от того, что живет у тебя внутри, когда это не паразит, изменяющий твою личность, а ты сама.
Их души были беззащитны и обнажены, несмотря на то, что она внутренне скалила острые жемчужно-белые клыки, а он дрожал в предвкушении того, когда они вонзятся в его кожу.
Долгие минуты прошли и он почувствовал, как вес ее рук на его плечах усилился. Это давление побудило его медленно опуститься на колени, что заставило ее показаться из своего укрытия, но больше не желающую скрыться, а укрытую плащом ледяного спокойствия.
Отныне оба они напоминали Персефону, проглотившую гранатовое зернышко, а их чувство было Аидом, но только в отличие от нее, их никто не обманывал, они съели целый гранат, с удовольствием вгрызаясь в него зубами с такой жаждой, что их губы и подбородки становились липкими от сочащегося рубинового сока.
Подобная метафора, промелькнувшая в ее мыслях, заставила ее жадно облизнуть губы. Положив ладони ему на щеки, она зафиксировала его голову так, чтобы он не смог отвести взгляда от их отражения. Его руки заведенные за спину отозвались приятной тяжестью внутри живота.
Он продолжал сидеть неподвижно, когда она убрала руки от его лица. Даже когда в зеркале осталось лишь его собственное отражение, он не пошевелился, продолжая вглядываться в холодную пустоту, которую она оставила после себя.
Ее босые ноги бесшумно ступали по прохладному дубовому паркету, а медный отсвет свечей ложился на их лица так, что они лишались очертаний. Они будто бы выныривали из темноты, а та, в свою очередь, пыталась затянуть их обратно.
Она была рядом, он чувствовал ее запах, слышал мягкий шелест ее дыхания. И когда она вернулась, тепло подступающее до этого медленно, нахлынуло на его тело. Его глаза потемнели. Во мраке ночи, освещенном лишь спрятавшимися в хрустальных чашах канделябров свечами, они казались почти что черными.
Мир начал быстро сужаться, его сознание игнорировало все, кроме того, что было связано с ее присутствием рядом. Необъяснимая сладость поражения оплела его прочными цепями, из которых он вовсе не желал освобождать свое ноющее от желания тело. Ее яд был в его крови.
Подобно цветку Белладонны, она подобна глубокому вдоху в темноте, темно-фиолетовые лепестки вздрагивают, выпуская на волю дурманящий, сладковатый аромат. В этом безмолвном танце есть что-то от яда — манящее, стирающее грань между любовью и безумием. Он дышит полной грудью, в то время, как ее руки снова медленно опускаются на его плечи, но теперь все иначе, зеркало отражает ее спину, она опустилась  на пол рядом с ним, под давлением ее рук, он опустился на спину, выпрямив длинные ноги, он оказался далеко от зеркала, но все еще ясно видел, что происходит за зеркальной гладью.
Бегло оглядевшись, он заметил, что на одном из канделябров не хватает свечи. Она оказалась в ее руке, наполовину сгоревшая, вся в “слезах” прозрачного пчелиного воска, который мгновенно становился плотным и матовым, стоило ему коснуться тела свечи.
Широко разведя ноги, она села на его живот.
Пламя свечи отбрасывает трепещущую тень на его обнаженные плечи. Горячий воск плавился, собираясь в тяжелую, матовую каплю. Движением запястья она наклонила свечу.
Тяжелая капля сорвалась и разбилась о напряженную, теплую кожу. Это был момент идеального контраста: обжигающее, живое прикосновение расплавленного воска, которое тут же остывало, застывая причудливым, гладким рельефом. Его дыхание сбилось, прервавшись на коротком, глубоком вдохе.
В этой тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием фитиля, капли превращались в изящные линии, оставляя на его теле осязаемый след. Едва заметное напряжение в его мышцах выдавало всю глубину ощущений от этой необычной игры света и тепла. Она медленно вела свечу дальше, создавая на его груди уникальный рисунок, застывающий в мягком сиянии пламени.
Тонкий аромат тающего воска смешиваясь с вечерним воздухом, проникал в его легкие, наполняя его приятным, расслабляющим теплом, которое перетекало в мимолетную иллюзию касания, когда капли застывая, стягивали его кожу.
Как только она встала, чтобы вернуть свечу на чашу канделябра, его сковал холод. Умиротворяющее тепло ушло вместе с ней и ему ужасно захотелось встать и броситься к ней в объятья. Но он сдержал себя и был вознагражден за это.
Вернувшись к нему, она наклонилась к его лицу, чтобы оставить невесомый короткий поцелуй на его горячих губах. Кончики ее длинных волос коснулись его ключиц, от чего по его телу пробежал электрический разряд.
Ее прикосновения были настолько легки, а его ощущения настолько мимолетны, что как он ни старался сохранить то или иное состояние, у него ничего не получалось.
Его тело вздрагивало от быстрых электрических разрядов, становясь все более и более напряженным.
Ему показалось, что она что-то прошептала, но слов он не услышал, лишь ее горячее дыхание опалило его ухо, а через миг мочка его уха ощутила на себе теплую влагу ее языка.
В то время как, она слегка покусывая его шею, касаясь ее своими мягкими губами и ловя учащенный пульс кончиком языка, спускалась к ключицам, ее ладони лежали у него на груди, освобождая ее от застывших капель воска. А кончики пальцев совершали незамысловатые движения по кругу, обводя ореолы сосков, от чего по его телу, как частая, но быстро покидающая его гостья, пробежала легкая приятная дрожь.
Но легкие касания заменило сжатие, а после ее губы коснулись его груди, кончиком языка она провела теплую влажную дорожку до того места, где находились ее пальцы и теперь ее язык танцевал вальс, выделывая па, заставляя ощущения трансформироваться в горячую, тягучую волну наслаждения, которая разлилась по всему его телу.
Когда ее губы перестали касаться его груди, а она снова отдалилась от него, желая не упускать все еще трепещущих в нем ощущений, он коснулся рукой ее щеки и в тот же момент ее губы легли на его запястье. Его пульс, слегка вибрируя на ее губах, которые она слегка приоткрыла, переливался в глубь ее рта, затянув поцелуй, она провела кончиком языка по синей вене выступающей под покровом тонкой белой кожи.
Когда она снова вернулась к его губам все в этом мире потеряло ценность. Чувствуя сквозь одежду как она касается его возбужденной плоти своей, он задержал дыхание, но как и все, что посешало его этой ночью, это ощущение было мимолетно.
Но, освободив его от остатков одежды, она все еще не сняла с себя ни единой детали своей. Почему-то это его разозлило. Когда кончики ее пальцев порхали по внутренней поверхности его бедер, его мысли по неизвестной ему причине остановились на месте, где его больное подсознание убеждает его в том, что она доведет его до исступления и уйдет.
Он крепко сжал ее талию, когда она опустилась на него, а ее руки снова скользнули на его напряженную грудь, ища опоры. Плавные движения постепенно обретали уверенность, превращаясь в общую мелодию, где каждое движение находило отклик. Его руки скользнули под юбку, лаская ее бедра, он забылся. Она повернулась к нему спиной. Теперь он мог видеть в зеркале ее лицо, то, как дублировалось каждое движение ее тела. Его руки, продолжая лежать на ее бедрах ю, слегка помогали ей найти подходящий ритм движения.
И вот, напряжение достигает предела. Все тело его стало подобным туго натянутой струне. Ощущение, что он больше не властен над своим телом становится доминирующим. Каждое ее прикосновение отныне, как касание катаны. Ощущения настолько острые, что оставляют метафорические раны на его теле. Тяжело дыша, он хватается за нее, как за единственно важное. Она обжигает его, ранит, заставляет его тело трепетать.
Внезапная вспышка света и он снова падает туда, где нет дна, но эта бездна озарятся светом ее присутствия. Все его существо бьется пульсом в одной единственной точке его тела. Он свободен. Он настолько свободен, что начинает верить в то, что это чувство больше не обладает им.
Волнообразные сокращения мышц успокаивают глубокое, пронизывающее ощущение напряжения, которое накапливалось все недели, что ее не было рядом.
Но эта буря, как и любая другая, мгновенно сменяется глубокой, звенящей тишиной и спокойствием. Приходит тяжелое, но приятное расслабление мышц. И его хватает в свои цепкие объятия пустота.
Пока его расслабленное тело наслаждается негой, его сознание борется с осознанием того, что она снова уйдет, пропадет, исчезнет.
В порыве он обхватывает ее колени, в исступлении целует внутреннюю сторону ее бедер, припадает губами к ее “губам”, пишет тайные знаки и символы, снова ловя сильную волну возбуждения от ее запаха и вкуса.
Но спустя минуту в ее теле рождается пульсирующее напряжение внизу живота и переходит в легкое головокружение. Она старается удержаться на ногах, когда ее тело бьет током, но напряжение спадает. И чувства острые, как стилет, ослабевают. Еще несколько секунд, чтобы отдышаться, удержать равновесие. Прийти в себя.
Она садится с ним рядом на пол, прислонившись спиной к зеркалу и гладит его по голове, чувствуя как он ластится к ней, как довольный кот, но это не мешает ей, освободившись из его объятий, отправиться в душ, а после покинуть его квартиру, может быть на неделю, а может быть навсегда. Ведь их встречи оставляют ожоги. И неутолимую жажду подобно капле сока Белладонны. И цветок этот распустил свои черные бутоны, источая  сладостный аромат, проникающий вместе с воздухом в легкие и той и другому.