Космические гости

Космические гости в северной тишине

Смотрим мы кина ихние заморские, в телевизор пузатый пялимся, да всё сокрушаемся: что ж они, ироды поднебесные, на Америку-то ополчились? То шарики свои окаянные раскидывают, то мозги людям пьют, то города в пыль каменную стирают. А ежели по совести вдуматься, так они ж молодцы, они ж мир спасают! Видят сверху — запутались человеки в проводах, в жадности, в суете этой бесконечной, в цифре бездушной. Америка для них — как нарыв на теле земли: шуму много, блеска фальшивого через край, а правды — ни на грош. Вот они и бьют туда, как хирурги, хотят опухоль эту вырезать, чтоб планета хоть разок вздохнула. Там у них работа тяжкая, нервная — города крушить да спесь с господ сбивать.

А тут на тебе — к нам, в северную нашу тишину, прилетели. Приземлились за речкой, где луга не кошены, где воздух густой, медовый, хоть ложкой ешь. Страшно стало: неужто и нас извести хотят? Бабы заохали, запричитали, мужики за вилы схватились, топоры за пояса заткнули и пошли к тарелке этой железной, чтоб на месте прикончить или самим полечь за землю родную.

А как вышли они — матушки мои! — прозрачные, ровно тени, в чём душа держится. Трясутся, глазищи огромные, а в них страх такой, что вилы сами в землю воткнулись. Жалко стало до смерти. В Америке-то они грозные, в броне непробиваемой, а тут сняли свои скафандры — и предстали перед нами сиротами казанскими, тощими да нескладными. Стоят, бедолаги, на ветру качаются.

— Ну что, спасатели, — говорит дед Егор, прищурившись и медленно опуская вилы. — Навоевались? Гляжу я на вас, и рука не поднимается. Кого тут бить-то? Кости да кожа прозрачная, сквозь вас закат видать. Мы-то думали — захватчики, а вы — недокормыши космические. У нас в деревне и кошку шелудивую прежде не гонят, пока не пригреют. Не по-людски это — бить того, кто с голоду пухнет да от страха синеет. Сначала в деревню пойдём. Накормим вас до отвала, чтоб утроба не пустовала, отмоем, а там уж видно будет — бить вас или на сенокос ставить. Нельзя живую душу, пущай и с хвостом, на пустой желудок судить.

Вели их, как пленных, пять штук, а собаки наши деревенские извелись все, лают до хрипоты, чуют нездешний запах. Зашли в избу, а Степанида уже выставила на стол всё, чем изба богата. Щи суточные, густые, наваристые — чтоб ложка стояла и дух по всей деревне шёл! Кашу пшённую из печи, маслом сдобренную так, что золото по краям блестит. Сало розовое, с чесночком, да хлеб чёрный, тяжёлый, настоящим зерном пахнущий. Глядим — а у инопланетян-то слёзы в три ручья! Едят, давятся, а остановиться не могут. Поняли, сердешные, что в Америке они мир от зла спасали, а у нас в деревне — сами себя от пустоты спасают.

А потом — баня. Ох, и баня была! Степаныч жару поддал такого, что камни стонали, а пар был сладкий, на мяте да зверобое. Завели их, тонкокожих, на полок. Сначала они свистели да щёлкали между собой, будто птицы диковинные, мы ни слова не понимали, а как веничек берёзовый, распаренный, пошёл по хребту гулять — обмякли, затихли. Всю гарь космическую, всю злость американскую из них пот выгнал. Вышли к колодцу, ледяной водой их окатили — и засияли они изнутри не лазерами холодными, а живым, тёплым светом, ровно лампадки перед иконой.

Неделю у нас гостили. Сено помогали косить — да как! Тарелкой своей над лугом пролетят, лучом вжикнут — и трава уже сухая лежит, ровными рядами. Всю к сараям мигом свозили. Силы-то на наших харчах быстро привалило, плечи расправились, даже кожа порозовела. На прощание дед Егор им тулуп старый отдал, овчиной пахнущий, чтоб в космосе не мёрзли, да мешок картошки прошлогодней в тарелку закинул — на развод.

Улетали они тихие, просветлённые. И вот ведь диво: когда по трапу-то поднимались, самый главный из них обернулся, прижал ладонь к сердцу и выдал по-нашему, чисто так: «Хорошо живёте, православные! Дай вам Бог здоровья». Мы так и сели, где стояли. Теперь, небось, над Вашингтоном летая, будут нашу баню вспоминать и знать: есть на земле место, где мир не надо спасать, потому как он тут в каждом колоске да в каждой доброй душе сам себя бережёт. А на прощание мигнули огнями: осенью обещали вернуться, картоху помочь выкопать. Ждём, чего уж там. Свои теперь люди, хоть и с другой планеты.