ДМБ. Хроника трех неполных дней

               
     Мойка была пустынна, как и весь автопарк. И шланг с вытекающей из него тоненькой струйкой воды так манил, что я не выдержал. Еще раз оглянулся и решительно крутанул руль своего «Захара». Секунда, и я уже спрыгиваю с эстакады, подхватываю шланг, даю напор и бью тугой струей по колесам, рессорам, балансирам, мостам... Пусть отмокают...
   Такая вот самодеятельность в виде заезда на мойку карается жестоко. Вплоть до гауптвахты. Но все техническое руководство полка нынче далеко от парка, а дежурный прапорщик, небось, дрыхнет, пользуясь моментом. Но я все равно с тревогой поглядываю на КТП...
    Солнечные лучи, преломляясь в потоке брызг, создают сияющую переливами радугу. А радуга радует, поднимает настроение. Чудесный сегодня день! Вот и учения закончились. Последние, наверное. Потому как сегодня пошел 737-й день моей службы. И дембель, неизбежный, как крах империализма, приблизился вплотную. Ну, пару недель еще от силы, и домой!!! Таки поздно увольняют в нашем полку. Специфика такая. Но теперь, чую, пойдет!!!...
     Набухший украинский чернозем начинает, наконец, отваливаться от ходовой части. Главное, сбить эту грязь. А завтра не спеша, уже из ведерка и до блеска. Пять дней назад на учения выдернули сборную «солянку». Наш экипаж «релейки» из трех машин, две машины из кабельного батальона и еще три из станционного. И теперь они, заправившись из бензовоза, по одной заходят в парк через тыльные ворота. И группируются возле мойки! Дурной пример, поданный мной, заразителен. А и хорошо! Всех, ежели что, не посадят...
     Парни скребут свои машины, обливают из ведер. Заодно и меня подгоняют. По-дружески, конечно, со смехом. А я все делаю  с расстановкой и обстоятельно. Потому как «дедушка», и положение обязывает. Но не наглею, и уже минут через пять аккуратно сползаю с эстакады, освобождая место другой машине из нашего экипажа. Водителем на ней рядовой Штанько из-под воспетой Гоголем Полтавы. Гордо носит кличку «Страус Ли». По аналогии с известным брендом. Служит полтора года, и на эстакаду может заехать самостоятельно. А вот третий наш водила, Панин Кирилл, еще молод, и мало ли что. Но Штанько машет рукой. Типа, езжай, я Кирюху отрегулирую. Салажонок наш - парень неплохой. И водила толковый, и с понятиями у него все в норме. Уважает старость! Но и мы его не обижаем. Не принято это в полку! Разумеется, если рота в наряде по столовой, то место молодежи в «торпедном отделении», то бишь там, где моют посуду. А ребятки постарше призывом трудятся в зале. Или, если есть выбор лопат, то молодежь просто должна по статусу своему брать совковую. Потому как, ею побольше возьмешь и подальше закинешь. Но чтобы издевательства какие типа «паровозиков», или воспитание через кулак, - то такого нет. Хотя, конечно, случаются уроды...

    Связисты нашего экипажа, возглавляемые лейтенантом Реутовым, уже в казарме. Ушли еще тогда, когда ждали в колонне подхода топливозаправщика. Прихватив наше оружие и вещмешки с шинелями. Так уж повелось. Задача водителей - заправить и поставить в боксы исправные машины. Связисты же чистят оружие и раскладывают имущество. А уже завтра всей толпой навалимся на технику. Обслужим ее, родимую, приведем в боевую готовность. И встанут в хранилище в ряд три наших ЗиЛ-157, блестя натертыми соляром кабинами. Готовые в любой момент совершить марш в любую точку планеты. Ну, или хотя бы в пределах Прикарпатского военного округа…

     Грязь сбита. Тихонько сползаю, уступая эстакаду Штанько. Заглядываю под крыло на рулевые тяги. Так и есть, напором воды сбил выступающую смазку. И техника роты не убедишь, если он эту смазку не увидит. Что же, дело поправимое. И до обеда еще три часа. Хватаю шприц, подкатываю лежак и ныряю под машину. Сверху капает, но зато тенек. Только устроился поудобнее, как слышу знакомый голос:
     - Санек, это ты? Привет!
     Поворачиваю голову и вижу стоящего на четвереньках Колю Пилипенко, писаря из штаба полка. Появление Мыколы в парке боевых машин - явление редкое. Сродни прилету пингвинов в окрестности Рязани. Видать, что-то случилось.
     - Привет! Чего это ты здесь? Или из писарей поперли?
     Мыкола улыбается и мотает головой. И то! Чтобы хохол, да лишился такого блатного места? Его же земляки потом из нации исключат, как профнепригодного. И станет наш Мыкола просто Колькой. Да еще и “кацапом” впридачу. Потому как в евреи записаться нынче стало трудновато из-за недостатка мест проживания в земле обетованной…
     - Ну, так говори слова, раз уж пришел?
     - Ха! А «чипок» обещаешь?
    И смотрит хитрющими глазками своими. Хохол есть хохол. И это не всегда украинец. А вот «чипком» всегда звали солдатское кафе. Где кроме лимонада и кефира наливали и оставшийся после обеда компот. И тут у меня сердечко-то и тукнуло! Неужели... Но я гоню эту мысль, потому как не может быть того, чего быть не может! Кроме чудес, разумеется…
     Мыкола младше меня призывом. Мы не то, чтобы дружим, но и просто знакомством это не назовешь. Показал я ему когда-то три аккорда на гитаре. А потом помог освоить «Желтый дождь», который «стучит по крыше». И про девочку, которая в автомате плачет. «Червону руту» он осилил самостоятельно. Этого репертуара хватило, чтобы покорить сердца девчонок из его села, куда прошлой осенью ефрейтор Пилипенко, как образцовый писарь, съездил в заслуженный отпуск. Правда, в то же солдатское кафе он меня за это не пригласил. Потому, как хохол…

   - Ладно, Миколка, не тяни вола за бубенцы! Колись! А кефир твой из-под меня не прокиснет!
   Любит Мыкола кефир! Он, наверное, и простую воду с перцем пополам пил бы, если на халяву... Но за кефир все продаст! Кроме Родины, конечно... Хотя кефиры тоже разные бывают...
     - Литр!!!
     - А репа не треснет?
     Мыкола, хоть и жлоб, но жлоб свой, изученный от звездочки на пилотке  до набоек на сапогах. Он до конца не идет никогда, ломается на встречке. Вот и сейчас вздохнул, воровато оглянулся и шепотом выдавил:
     - Завтра партия. Ты в списке, и сегодня список этот будет в суточном приказе! Так что, с дембелем тебя, Санек!

     Горизонт накренился и поплыл! ЗАВТРА?... ЗАВТРА ПАРТИЯ?... ПЕРВАЯ?... И Я В НЕЙ? Трясу головой и хлопаю глазами. А Мыкола улыбается, что-то ободряюще говорит. А я не слышу! Потому как внутри все поет! От избытка чувств больно ударяюсь головой о передний мост. Крен исчез. Тру рукой больное место и недоверчиво пытаю:
     - А ты не ошибся? Точно я в списке?
     - Ага, под номером четыре! Да вылезай уже из-под своего «утюга». На хрен он тебе уже нужен. Ставь свое корыто в бокс, и айда в «чипок»...
      И тут я окончательно понимаю, что меня не разыгрывают. И что уже завтра я в такое время буду на вокзале...
     - А Леха? Леха в списке?
     Леха - это Лешка Синицын, старший радиорелейный механик. Нас двое увольняемых из экипажа. Уж кто-кто, а Леха заслужил первую партию! Но Мыкола как-то неопределенно качнул головой и замычал что-то про то, что список этот он только мельком видел, а“чепок” может закрыться на прием товара, и что...
     - Ладно, Миколка. Спасибо тебе огромное за добрую весть! Давай так. В 18.00 встречаемся в кафешке. Устроит?
     - О це дило! Только ты, Сашко, никому про это не говори пока. Ну, до официального оголошення. А то мало ли...
     - Могила!...
     Пилипенко убежал, а я тупо смотрю на шприц этот рычажно-плунжерный в своих руках. Потому как, мысли мои уже далеко не здесь. Что-то не мог я припомнить такого, чтобы в первой партии увольняли водителей. Хотя нет, был такой случай. Причем, свежаком. Юра Галкин, водитель командира полка, “бати”, уехал чуть ли не в апреле. Ну, так то Галкин! И смена у него уже была подготовлена в виде мальчика, который до призыва год возил председателя колхоза.

   Весь в сомнениях и надеждах, тихо паркуюсь у бокса, и лезу в кузов. Конечно, там бардак. Сворачивались в спешке, а потому закрепили только секции да параболы антенн. Остальное впихнули навалом. Аккуратно сбрасываю тяжеленные лебедки с оттяжками, какие-то мешки, кувалды, лопаты, свернутые матрацы... Ужом проскальзываю между потолком и параболами, ныряю вниз, и вот он, портфельчик. Затертый до потери первоначального цвета, с ржавым замком и без ручки. Но сохранивший еще способность хранить тайны. До недавнего времени там прятался дембельский альбом. Теперь он, проверенный и подписанный замполитом, легально лежит в сумке, в ротной каптерке. А в портфеле... Вот она, заветная бархотка с новенькими значками. Из них легальны только “Отличник СА” да “Воин-спортсмен”. А вот “Гвардия” не катит. Потому как полк не гвардейский, хотя и с орденом Александра Невского на Знамени. И “Специалист первого класса” тоже далек от истины. Увы, у меня только третий. Водителям у нас больше не дают. Почему-то. Да и плевать! Сколько раз в мечтах я шел, увешанный этими значками, по родной улице! И вот мечты сбываются!!!
     Погоны на рубашку. Нужны, чтобы в вагоне порисоваться. А так, конечно, не положены солдату. И делал я эти погоны потому, что их делали все... Пачка писем из дому... Заберу... На память... Кисточки беличьи, лак... Это оставлю “Страусу”. Он осенью увольняется. Деньги в количестве двадцати пяти рублей тоже, пожалуй, заберу. Матушка еще в марте прислала на дембельские расходы. Хранил здесь, от соблазна подальше. И ножик тоже заберу. Складеныш. С виду перочинный, а лезвие из клапана лично отковал. По грибы в самый раз ходить!..

     - Саня, ты где? Что это ты тут разбросал все? Потерял чего?
     Это Страус. Так быстро помыл машину?... Лежа на параболе, распихиваю все по карманам и выползаю на свет божий.
      - Да вот... Хотел тяги смазать, а шприц где-то там...
     -  Так вот же он!
     Растерянно киваю головой и бормочу что-то вроде того, что ладно уж, завтра с тягами разберусь. А сейчас ставим машины, и в казарму. И тут замечаем, что от КТП благородной рысью несется прапорщик, дежурный по парку. Узрел таки на мойке машины. А на эстакаде еще Панин. Налицо грубейшее нарушение техники безопасности при проведении обслуживания техники в виде самостоятельной ее постановки на эстакаду. И мне, как старшему водителю экипажа, это совершенно ни к чему. Да еще в моем положении. Увольнение может вполне отодвинуться на две-три недельки. Но сам виноват. Готовлюсь грудью встретить гнев дежурного, но замечаю, как «прапора» этого огромными прыжками догоняет… наш начальник станции, лейтенант Реутов. Остановил, что-то сказал. Даже полуобнял. И вот дежурный делает разворот в направлении своего рабочего места, а мы облегченно вздыхаем. Толкаю локтем Штанько.
   - И все-таки нам достался лучший «двухгодичник» из прибывших в полк осенью!
   Страус улыбается во весь свой клюв.
   - Это точно. И смотри, как матом шпарит. А полгода назад только «извините», и «не могли бы Вы…».
   - Да, возмужал наш литеха. Вернее, мы его возмужали. Так, ненавязчиво... Между делом.
   И мы со Страусом ржем, и на душе опять светло и радостно.
 
   Реутову надо убедиться, что техника в боксе, а мы в казарме.  Потому и в парк прибежал. И грудью закрыл нас от беды. Заодно и себя, разумеется… Под его чутким руководством ставим машины в боксы, закрываем ворота хранилища. Гуд бай, лейтенант! Ты домой, а мы в казарму.

 ...В казарме тишина. Дневальный полушепотом сообщил, что рота на занятиях, а те, кто прибыл с учений, уже стираются. Но в каптерке засел старшина. На цыпочках проходим в комнату для умывания. Картинка умилила! Вся вторая половина нашего славного экипажа, стоя на четвереньках и в одних трусах, трут щетками разложенное на кафельном полу намыленное обмундирование. Сержант Коробов, помощник начальника станции, поднял голову, смахнул пот со лба и постучал щеткой по полу:
     - Подключайтесь! Утром старшина смотрит внешний вид! Да, и баня для нас в 17.00.

     Вообще-то стирка - вещь нужная. Приятно влезать в пахнущее свежестью и отглаженное “х/б”. А если оно еще и желто-белое, типа, видавшее виды... Да ушитое по фигуре... И подворотничок с кембриком... И кембрик не с палец толщиной, как любят некоторые хуторяне, а чтобы чуть выступал ослепительно белой каймой над воротником... Да начищенные до умопомрачительного блеска сапожки гармошкой, и сверкающая бляха ремня на нижней пуговке куртки... Да пилоточка на голове. И не обмякшим  пирожком, а корабликом... Красота!!! Только... только мне это уже ни к чему… И стирка эта тоже. На крайняк, в каптерке висит второй комплект. Переодеться бы, но там старшина! И встречаться с ним не хотелось...
    - Та-а-ак, и што это мы здеся за митинг?
     Ну, вот, вспомни... хорошего человека… - вот и оно! В дверях стоял прапорщик Суббота, наш любимый до боли в носу старшина. Человек, доверху набитый предрассудками. Главный из которых - полная убежденность в том, что все беды в казарме исходят от солдат четвертого периода службы. То есть, и от меня тоже. Вот и сейчас смотрит на нас с Лехой, словно это мы с ним Карфаген разрушили. Но Леха хоть при деле, стирается, а я... Но я четко поворачиваюсь лицом к старшине, прикладываю руку к пилотке (хоть и не положено в умывальнике!) и ору, что есть мочи:
    - Товарищ прапорщик! Группа водителей второго экипажа первой радиорелейной роты из парка прибыла! После обеда, по распоряжению начальника станции лейтенанта Реутова, убываем в парк проверять компрессию в цилиндрах двигателя “М-401” из комплекта электропитающей станции АБ-8-Т/400 на предмет годности оного в капитальный ремонт! Старший водитель рядовой Базаров.
     В умывальнике акустика замечательная, так что старшина услышал. Но вряд ли понял. Нет, конечно, он знает старый развод с ведром компрессии. Но тут она в цилиндрах, причем, не мерянная еще. Он недоверчиво шарит глазами по нашим лицам. Наконец, упирается глазами в сержанта Коробова. И тот, вытянувшись, тоже гаркнул:
     - Так точно! Один двигатель жрет масло, и не тянет нагрузку! И трясет его на холостых оборотах.
     Суббота кивнул, повернул голову ко мне и с сожалением процедил;
     - Вас бы так трэхануць, лайдаки!!!
    И гаркнул на весь умывальник:
      - Мыцца, брыцца, и сапаги каб гарэли! У усих!!!
     Старшина у нас белорус. Земляк, то есть. От этого, правда, не легче, но таки убедить его сейчас вроде сумел. И, ощутив к Субботе необъяснимый прилив нежности, я радостно отчеканил:
     - Есть, чтобы гарэли!
     И удовлетворенный старшина ушел. И тут все прыснули. Немой наш хохот продолжался  минуты две. Нет, про двигатель я не соврал. Но вот про поход в парк придумал на ходу. Лейтенант уже «репетнул» ротному, что техника в боксах, оружие в оружейке, а личный состав в казарме. Наверняка доложил и про двигатель. И сейчас Реутов уже по пути домой, к своей Свете. Значит, сегодня заслуженно уже не появится. Так что, даже если старшина и захочет уточнить у лейтенанта про компрессию, то сделать это сможет только завтра. А в парк мы, разумеется, сходим. Замерить компрессию - дело трех минут. А потом я по своим делам, коих стало не сосчитать, а пацаны будут в парке дожидаться бани. Все лучше, чем быть  припаханным старшиной...

     Но старшина таки нагадил. Против обычного, сам повел роту на обед. Ну, и меня конечно. Но мне было не до борща из кислой капусты и каши из “шрапнели”. Не было аппетита. Сидел, потягивал компот, на товарищей своих любовался. Хорошо кушают. Значит, здоровы! Леха, правда, тоже пару ложек каши съел и на компот переключился. И вроде задумчивый какой-то. Но глаза улыбаются!...
      Пищу, которую готовили в нашей столовке, я первые полгода службы не очень уважал. Хотя и «метал» все, что дают. Просто организм требовал. Но однажды я случайно попал в столовую пехоты, которая в Яворове квартировала... Тогда меня так передернуло, что с тех пор кухня нашего полка стала мною уважаема и любима! Просто и калорийно. Даже вес набрал…
 ... А народ не торопится - вкушает! Все это уже тяготит, но не улизнуть! Суббота бдителен, как всегда. Стоит, на носках качается. И чего его принесло?... Или чувствует, что завтра… Да, уже завтра вечером я буду вспоминать его, как… Кстати, очень интересно, каким я его буду вспоминать?...

     Суббота и после обеда долго роту не распускал. Волновался все. Сначала за дисциплину, потом за порядок в казарме. Что-то мычал про давно не беленые потолки в туалете, затертые до черноты ножки табуретов, забитые ваксой обувные щетки на входе в казарму...
   - Клафон опять же разбитый. И втюг сгарэушы…Это ж як можна нагрэць той втюг?...
    И поняли мы дружно, что предстоит банальный сбор денег на этот утюг и плафон. А также на мел, краску, лампочки, щетки и прочее. И уже скоро. Потому как выплата жалования будет через три дня. А перечисленное можно легко получить на складе. И сдается мне (и не мне одному!), что так оно и происходит. А деньги наши идут на борьбу с бедностью нашего любимого старшины. Попробовали как-то намекнуть об этом ротному, но тот сделал круглые глаза и резко увеличил количество спортивных праздников по воскресениям. С обязательными марш-бросками на 6 км. Чтобы выветрить оскорбительное подозрение из наших бестолковых голов.    Благотворительность на пару месяцев притухла, но потом вновь расцвела махровым цветом. И до нас, наконец, дошло, что лучше расстаться с полтинником, чем месить сапогами жирную грязь живописных окрестностей Львова...
     Наконец, прозвучала долгожданная команда, и мы брызнули врассыпную. Суббота двинулся назад, в столовую. Тоже, видать, откушать. А я, разумеется, в каптерку. Переодевание отложил до бани. Проверил состояние «парадки». Китель не ушивал, брюки не «клешил».Фуражка тоже в стандарте. Придраться не к чему. А то, что рубашка офицерская, так такие почти у всех…  Все легальное положил в сумку. Погоны со значками загрузил в пакет, и вручил каптеру, чтобы спрятал. Парень он нормальный, с понятием. Здесь, в вотчине старшины, только он может схоронить что-то гарантировано...
     О завтрашней партии, если Пилипенко «ни сбрехав», объявить должны на разводе. До него оставалось чуть более получаса. Не хотелось ни лежать, ни курить... Ничего не хотелось. Все время била какая-то внутренняя дрожь. Во рту тягучая горечь и сухость. От компота, что ли? Или продуло в кабине, когда ехали назад?... Не хватало еще заболеть! И я лечу в санчасть...
     «Клистир» был на месте. Такой же срочник, как и мы, только за плечами медучилище. Парень свой, но не каждому. И закосить от физо через него трудновато. Мы подружились в самом начале службы. Я где-то руку уколол. Ну, и инфекция. Да сырость эта львовская. В общем, через два дня рука толщиной с полено и температура. Медик наш, майор, все на месте сделал. Вырезал мне этот фурункул, слил стакана три дерьма, перебинтовал и положил в кроватку в санчасти. Вот там мы с Клисти... виноват, с Витьком, и скорешковались. Помню, даже спиртика усугубили от избытка чувств! А нынче Витя решился на сверхсрочную остаться. Ну, у него дальний прицел. Получит прапорщика, погоняет здесь балду с годик, а потом в академию военно-медицинскую. Со службы проще поступить. А военный врач - это звучит! Да и любит он это дело...
  Вот у меня лично никогда и в мыслях не было стать военным. Хотя после года службы уговаривали в училище поступать. И очень заманчиво было съездить, с месячишко балду погонять на «абитуре», город Орел посмотреть. Только грамотные люди отговорили. Туда, говорят, только сунься. А уж знания твои неудовлетворительные там очень даже легко оценят на “хорошо” и “отлично”. Потому как, в их понимании, ты уже службу повидал, и решение твое осознанное. Ну, и такое прочее... А город , разумеется, посмотришь... в первом увольнении. Где-нибудь, к Новому году…

   Температура оказалась в норме. И признаков простуды Витек не нашел. Сглотнул я успокоительного, посидел, подышал лизолом. Полегчало, но дрожь не проходила.
   - Это от волнения! Случилось что?
   Ну, Витек не трепло. Ему можно доверить. И я поведал. Обрадовался он за меня, и в шкафчик полез. Но потом сдал назад. Нельзя, говорит, после успокоительного. Но ты, Сашок, вечером подходи. На дезинфекцию внутренних органов. Но я вежливо отказался. Дел много, да и завтра повышенное внимание. И кто его знает, как на «выхлоп» среагируют. И так как ему завтра с утра в госпиталь, то обнялись мы, и я ушел. Витя был первым, с кем я попрощался в полку...

      Развода дожидаться не стал. Забрал своих пацанов, и в парк. Исправность техники поважнее всяких там условностей типа развод на занятия или работы. Это в полку закон! Проныра Страус успел уже компрессометр раздобыть, так что, не мудрствуя лукаво, сразу быка за рога ухватили. Померили во всех цилиндрах обоих агрегатов. Причем, три подхода сделали. Чтобы точность соблюсти. И точно. В том агрегате, на который грешили, компрессия оказалась ниже. Особенно, во втором цилиндре. Я эту процедуру уже однажды проделывал. На ГАЗ-51. Когда учился. А Страус с Кирюхой еще нет, потому смотрели на меня, как на Бога, и вникали в процесс. Я им, конечно, лекцию прочитал о причинах и последствиях. Но сокращенную, потому как и сам мало чего знал, да и торопился к тому же. Решили залить в цилиндры керосин. Для размягчения предполагаемого кокса на кольцах. И если компрессия не вырастет, то срочный ремонт однозначно. А если вырастет, то... то тоже ремонт. Но уже в ближайшей перспективе. Ибо без электричества связь бывает только голосовая, зрительная, огневая и половая...

   Вместо трех минут провозились почти час. Проходя мимо своего «Захара», вдруг подумал, что больше его не увижу. Обернулся, положил руку на крыло. Прощай, друг! Ты ни разу меня не подвел. Ни зимой, ни летом. Ни на трассе, ни на вязком черноземе. Благодаря тебе, я многое понял и узнал. Прости, что не отмыл тебя, как следует, не обслужил. Сам понимаешь, дембель ждать не будет. Удачи тебе, брат! И хорошего хозяина…
   Закрывая ворота, явственно услышал тяжелый вздох. Обернулся на пацанов. Те смотрят вопросительно. Мол, чего тормозишь, не опечатываешь?... Значит, не слышали. Значит, показалось. Или сквозняки… Или… «Захарка» со мной попрощался?...

   Вернулись из парка, и, - здрасте вам! Про завтрашнее увольнение никто на прошедшем разводе даже не заикнулся. Это встревожило, но оставалась надежда, что все случится вечером. На той же вечерней поверке. Да я и не против. Лишь бы поскорее...
     Против обыкновения, в баню нас повел не Суббота, а сержант Коробов. И правильно! Незачем старшине из-за шести человек роту бросать. Мы, конечно, «взгрустнули» по этому поводу, но горячий душ быстро привел нас в нормальное состояние. Баня для солдата - это роздых души и тела. И приведения их в состояние гармонии. Но мне не до кайфа. Сполоснул окопную грязь, и ладно. Быстро одеваюсь во все чистое, брызгаю на шею изрядную долю “Шипра”из «страусинового» кармана и, довольный, пялюсь в зеркало. И смотрит на меня оттуда без пяти минут гражданское лицо, временно оказавшееся вдали от девчонок. Но уже завтра расстояние это начнет неумолимо сокращаться... Но еще только завтра!... И я очередной раз глубоко вздохнул и направился в «чипок»...

   ...- Заказывай, Миколка!
     Пилипенко важно осмотрел витрину и начал загибать пальцы. Их хватило на четыре сочня, два пирожка с мясом, два лимонада и три пакета кефира, которые Мыкола “заточит” потом, под покровом ночи, и в штабной тишине. Сидим, наслаждаемся крюшоном и ведем светский разговор. Оказывается, про партию молчат потому, что командир полка еще не подписал приказ. Он где-то на совещании, и ожидается часам к двадцати. Так что, если озвучка и будет, то на вечерней поверке. Ну, что-то подобное я и предполагал. Впрочем, одновременно я предполагал еще десятка два причин. Включая осложнение международной обстановки в районе Азорских остовов. И чего только в голову не придет в ожидании счастья?...

     Когда на столе ничего не осталось, кроме двух пустых бутылок, Пилипенко озабоченно смотрит на часы и собирается. Типа, работы много. В штабе ее всегда много. Я понимаю, благодарю еще раз, и загруженный кефиром Мыкола отваливает. А я, присев в ближайшей курилке кабельного батальона, закуриваю. Жизнь хороша! И день этот уходящий хорош! А завтра будет еще лучше...
      В казарме мелькать особо не хочется. Коробов прикроет, ежели что. Вот когда офицеры и прапорщики по причине окончания рабочего дня потянутся к КПП, тогда можно и в казарму. Полежать на коечке, помечтать... И тут наблюдаю все того же Пилипенко с ... Синицыным. И нарезают они размашистым аллюром в направлении “чипка”. Мне стало интересно. И я, выждав паузу, подгребаю к кафешке и преступно заглядываю в окно. И среди прочего народа ясно вижу искомых военнослужащих, сидящих за столом. А на столе почти тот же набор продуктов, включая три кефира. И ведут парни светскую беседу, и я, кажется, догадываюсь, о чем...
     Занимаю оборону в той же курилке и жду. Мимо торопятся офицеры, и им дела нет до одиноко сидящего без дела солдата. Домой спешат, к женам! Есть, конечно, риск, что мимо пройдет ротный. Или, что хуже, старшина. Но они ходят мимо клуба, а это в стороне. Оглядываюсь, но жду. На третьей сигарете вываливаются. Заметно отяжелевший Пилипенко, зажав в руках пакет с кефиром, все тем же аллюром трусит к штабу, а Леха с довольной рожей - к казарме.

     - Стоять! А также молчать и бояться!
     Леха оглянулся и расцвел в недоумении.
     - А ты чего здесь? Из бани зачем-то ускакал...
     А я усаживаю его рядом, обнимаю и заглядываю в глаза его ясные, полные дембельской тоски:
     - Завтра уезжаешь?
     Через Синицина протекает электрический импульс порядка тысячи вольт, и он, заикаясь, отвечает:
     - Д-д-да! А ты откуда...
     - Да все оттуда, Лешенька! А кто еще в партии?
     Леха сглотнул и, оглянувшись, промолвил:
     - Так не разглядел он... ну, человек пятнадцать вроде...
     - Мыкола не разглядел?
     - О-он...
     И тут я заржал так, что в раскрытом окне казармы кабельного батальона заколыхались ламбрекены.
     - Ну, хохол! Ох, и проныра! Молодец! Это ж надо? Да он же треснет от кефира, ежели с каждого... И ведь по секрету!... Ну, и хохол! Бизнесмен, однако...
     И видя полное смятение Алексея, поясняю ему причину моего безудержного веселья. Ржем уже вдвоем. И уже больше от радости, что вместе уедем. А тут и «Волга» командирская по плацу прошелестела. Прибыл «батя»! Сейчас, значит, подпишет приказ, и...

     Ужин, разумеется, обозначили флажками, предварительно завещав рыбу нашему славному экипажу. А сами завалились на койки и давай мечтать. Лехе на Москву надо, и у него ближайший поезд днем. А у меня вечером. И у обоих пересадки. У меня их две, а Лехе еще и от Саратова добираться. Вспоминаем, как ехали сюда. Стриженные и протрезвевшие, но зеле-е-еные, как забор вокруг полковой базы НЗ. Господи, и как же давно это было?... Вспомнили наших ребят, кто уже давно дома. По командирам прошлись. Был, конечно, и негатив, но большей частью все-таки вспоминалось хорошее.
   
     И тут знакомый голос, от которого тело взлетает вверх, а сердце в пятки.
     - Та-а-ак, а это что за пляж здесь устроили?
     Посреди спального помещения стоит командир роты капитан Неверов. В спортивном костюме и ослепительно белых кроссовках. Теперь понятно, почему дневальный не прокукарекал...
     - Базаров? Синицын?... Не ожида-а-ал! Почему не на ужине?
     Молчим, как рыба об лед. А что сказать? Это чистейший залет! Классический даже. Налицо невыполнение распорядка дня, выразившееся в игнорировании приема пищи в составе роты. И нарушение воинской дисциплины через возлежание на кроватях. На которые до отбоя даже присесть нельзя. Так что, прощай, первая партия! Теперь где-нибудь в июне...
     Ротный полюбовался на наше молчание, крякнул и скомандовал:
     - За мной!
     И легко зашагал в канцелярию. Мы, как кролики за удавом, следом. По ходу кулаки под нос дневальному. Входим, закрываем за собой дверь и виновато замираем. Ротный падает на стул, закуривает. И смотрит на нас. И взгляд его какой-то непривычный.  С хитрой улыбкой, что ли?
     - Та-а-ак, голуби, что там с двигателем?
     Леха смотрит на меня. Я, запинаясь, докладываю результаты наших исследований. Ротный слушает молча, кивает. В расположении слышен шум. Рота вернулась с ужина. И дневальный уже наверняка докладывает Коробову про наш залет. Сейчас и сержант наш схлопочет. Но ротный не торопится.
     - Так говоришь, керосин залили?
     - Так точно!
     - Что ж, правильно сделали. Только если вы такие умные, зачем на кроватях валяетесь?
     Мне этот вопрос живо напомнил один анекдот. Про умных гражданских, которые, тем не менее, строем почему-то не ходят. Но мне не до анекдотов. И Лехе тоже. Молчим, только теперь уже, как партизаны. Ротный затушил сигарету.
     - Техник роты до понедельника будет отсутствовать. Штанько справится, если что?
     - А что там сложного? Прокачает стартером без свечей, чтобы керосин вышел, а потом по новой замер...
     И тут я соображаю, что вопрос задан мне, как лицу, уже вроде как и постороннему. Вроде как, без меня все это будет происходить. И я замер, трепетно ожидая пояснений. А ротный улыбнулся и тихо так говорит:
     - Я вижу, что вы уже знаете? Лишнее подтверждение, что от солдата дембель не скроешь. Ладно, парни. Слушайте сюда. Вчера в седьмом полку ЧП. Избили сержанта, который сегодня должен был увольняться. Не верю, что это может случиться в нашем полку, но… Командир приказал на период увольнения оставлять ответственных в ротах, а составы групп увольняемых озвучивать непосредственно перед отъездом. Так что, завтра вам все скажут официально. А пока поздравляю!
     И жмет нам, обалдевшим, руки.
     - Спасибо, парни, за честную службу!   Да, и еще. Я бы, наверное, не пришел, но вам обоим приказом командира полка присвоены воинские звания “младший сержант”. Так что, еще раз поздравляю! И завтра чтобы погоны соответствовали! Ясно? А это от меня... Чтобы не шарились по полку в поисках! Это лента на лычки!
      Достает из кармана и кладет на стол пакетик бумажный.
     - Дежурный по полку предупрежден, что отбой для вас в час ночи. Успеете?
     - Так точно, товарищ капитан!
     - А теперь военные билеты на стол, и чтобы без всяких там...эксцессов.  А то краник перекрыть, как два пальца... дверью прищемить...
     - Так точно, товарищ капитан!
     - Свободны, голуби!...
     Мир мгновенно стал другим. Ярче, что ли? И сомнений в нем не осталось. И завтра случится то заветное, о чем солдат мечтает с первой минуты службы! Я жадно втягивал в себя сигаретный дым и думал, что ротный наш таки нормальный парень. Ведь мог! И даже должен был нас наказать!... Но не стал!!!... И в том, что мы с Лехой единственные из роты в первой партии, наверняка его немалый вклад. Синицын тоже сидит рядом обалдевший. И тоже думает, наверное, о чем-то хорошем. Мы теперь с ним вроде братьев. У нас одна радость, одна тайна и одна на двоих проблема.

     - Ты знаешь, как лычки эти ... приделать? Чтобы по правилам. А то завтра налетит ПНШ с линейкой...
     - Да разберемся. Там, в каптерке, плакат висит.
     - Точно! А клеить или пришивать?
     - Думаю, клеить надо. Так быстрее. На крайняк, Короба припашем. Он-то знает!
     - Точно, Короба... И не сейчас, а после отбоя. А то народ задолбает любопытством своим!...

     Когда рота, наконец, уселась в ленкомнате на просмотр программы «Время», я тихо выскользнул из казармы и направился в клуб. Там обитал оркестр. Вернее, та его часть, кто служил срочную. Все мои друзья. Мода на ВИА в свое время добралась и до войск. С тех пор в полку свой бэнд, состоящий из профессионалов. Ну, тех, кто хотя бы знает ноты. Два года назад, в карантине, я самозабвенно терзал гитару, выступая перед товарищами. Песни пел разные, на заказ. Еще со школы играл в ансамбле. Покатался по свадебкам и прочим халтурам. Ну, и танцы, конечно, четыре раза в неделю по два-три часа. Та еще закалка! Так что, репертуар был разнообразный и проверенный на публике. И подходит ко мне какой-то солдат и просит спеть “Александрину”. И чтобы в до-мажоре. Я понял, конечно, что он не аккорды пришел посмотреть, а на меня. Ну, я и выдал, как сумел. Тогда он меня за руку, и к начальнику оркестра. Вот, говорит, и солист нашелся. С опытом извлечения звуков на гитаре. Прослушали они меня еще раз, и взгрустнули. Потому как специальность моя водительская исключала возможность включения меня в штат оркестра. Пришлось ходить на репетиции. К вящему неудовольствию старшины и некоторых особо продвинутых сослуживцев старших периодов. Они справедливо считали, что я, вместо того, чтобы постигать все тяготы и лишения службы, гоняю там «балду», и от лишений этих скрываюсь. В потугах вернуть меня  на «землю», стали наезжать на ровном месте. На мораль больше давили. Приходилось терпеть. А потом притерлось. Кто из недругов уволился, кто махнул рукой. Ну, и я со временем «заматерел», стал огрызаться. Так что, вроде как паритет образовался. Но не со старшиной. Тот упирался до последнего. Однажды мы должны были с каким-то концертом куда-то ехать. И старшина, зная это, сунул меня накануне в наряд по столовой. И сам этот наряд возглавил. А это дважды перемытая и прокипяченная посуда после каждого приема пищи, ослепительный кафель стен в варочном и овощном цехах, отмытые от черноты ножки столов в зале и, на десерт, вычищенная в ручном режиме картошка и прочие овощи. Понятно, что это бессонная ночь, подсаженный голос и к утру полное безразличие к происходящему вокруг ввиду абсолютной моей усталости. И когда наш дирижер-майор увидел меня в таком состоянии, он закипел почище кипящих в котле щей, и рванулся к старшине... Короче, усилиями наряда он был нейтрализован путем прижатия тела к стерильной чистоты кафельной стене. А старшина заперся в комнате поваров, и вышел оттуда только по требованию замполита полка.  С тех пор Суббота стал змеей, и жалил исключительно исподтишка. Но в музыкальную жизнь полка уже не вмешивался...

     Через год половина нашего ансамбля уволилась в запас. Вместо них тоже пришли музыканты, но к гитаре равнодушные. И наш классический трехгитарный состав был благополучно законсервирован до лучших времен. А оставшиеся бас-гитара, ударные и клавиши были великолепно дополнены медью труб и баяном. И неплохо получилось! Во всяком случае, душа моя в клубе отдыхала...
     Володя Худолей, наш худрук и музыкальный вдохновитель, встретил меня широкой свое улыбкой:
     - Привет! А я думал, что ты еще в полях?
     - Здорово, Вовка! Сегодня вернулись. И вот...зашел проститься. Завтра домой!
     - Знаю.
     - Знаешь? Откуда?
     - Майор звонил полчаса назад. И про тебя тоже сказал...
     - Так и ты тоже уезжаешь? Ну, брат... Это же здорово!!!
        И мы обнялись. Вовка местный, из Червоноармейска. Автобусы туда мимо нас ходят. Но у него во Львове какие-то дела. Подозреваю, что и девушка тоже. Он же здесь учился. Вовка равнодушен к торжественному шествию домой в парадной форме. Ему бы только за КПП выйти, а там в тени забора переодеться и...  “Да здравствует свобода!”. Потому гладит сейчас застиранные свои джинсы и футболку. Вот только с обувкой проблема. Придется в ботинках армейских шлепать.
 А я сижу, слушаю, киваю и думаю, что уже не увидимся, наверное, никогда.
     - Да ладно. Сойдет и в ботинках. Как будто, кто-то смотреть будет... А где остальные?
     - Там, наверху. Программу «Время» смотрят.
     - Да-а-а? И с чего это вдруг?
     - Да майор в очередной раз за наше воспитание взялся. Завтра ему будут докладывать новости.
     - А тебе, значит, повезло?
     - Ага! Гы-гы-гы!!!
     - Га-га-га!!!
     Володя ставит утюг и критически осматривает джинсы.
     - Сойдет, как думаешь?
     - Не, не покатит! Стрелки не навел! Гы-гы-гы!!!
     - Га-га-га!!!
     Хорошо тут у них, тихо, уютно. Всяко не казарма с вечным движением народа. А, главное, полное отсутствие старшины. Вернее, номинально он есть. Прапорщик Сологуб. На валторне лабает. Но такого добряка я в жизни еще не встречал. И, если честно, то в качестве старшины с его характером он в казарме бы не выжил. Но здесь музыканты - души возвышенные и ранимые. И с ними, как правильно сказал Федя из известного фильма, надо помягче, чтобы они росли над собой.

    Гитара в оркестре простая, затертая временем, но звук явно не фабрики имени Луначарского. Чистый и глубокий. Беру аккорд, второй... Володя поворачивает голову:
     - Что-то знакомое...
     - Это я в полях подобрал. Мелодия откуда-то возникла в голове. То ли где-то слышал, то ли сам...
     - А ты напой!
     И при первых же двух тактах Володя улыбается:
     - Бери гитару, и идем в зал.
     В зале темно, и только на сцене дежурный свет. Володя садится за пианино, берет аккорд.
     - Та-ак, у тебя в соль-мажоре?
     - Ну, да...
     И Вовка начинает играть. Боже, как красиво! И эта мелодия, и полутемный зал. Я зачарованно слушаю и немного жалею, что не могу вот так. Хотя, наверное, смог бы. Если бы в свое время не променял улицу на музыкальную школу. Впрочем, нет, не жалею. У улицы тоже были свои прелести. А музыка никуда не делась...
     - Это группа Badfinger. И вещь называется Without You. Если не ошибаюсь, 1971 год. Действительно, красиво. Давай я тебе посложнее накропаю аккорды, а ты потом сам разберешь. Уже дома.
     И начинает писать на листке из блокнота. Володя у нас умница. Как-то, что называется, «на раз» разобрал «Как прекрасен этот мир». Все расписал, каждому. И в конце репетиции она звучала не хуже, чем у «Самоцветов». Впрочем, нам до них, как до неба...

     - Базаров! Саша! Ты здесь?
     Это дневальный из моей роты. Маячит на входе в зал.
     - Что случилось?
     - Тебя старшина, срочно!
     Ип-п-пона карусель! Явился, гад! Никак прознал про партию, и пришел насладиться в последний раз? С тоской смотрю на Вовку. Тот участливо разводит руками. Знает наши с Субботой отношения...
     - Может, майору позвонить?
     - Не надо человека тревожить. Справлюсь как-нибудь.
     - Ты это... поосторожнее там.
     Жму руку и бегу в казарму. Полковой народ уже на улице. Строятся на вечернюю прогулку. Кто-то уже запел. Сейчас начнется разнопесенное разноголосье. Полтора десятка подразделений начнут ходить вокруг плаца, и каждое со своей песней. И кто кого перекричит!... У входа в казарму меня встречает Страус, и вводит в курс дела. Говорит, что Суббота еще с порога меня и Леху к себе затребовал. С вещмешками и шинелями!... И с какого перепугу? И смотрит вопросительно и тревожно. Ну, я то знаю, с какого. Но жму плечами и бегу в расположение.

     ... Каптерка у нас на одно окно. По обеим стенам шкафы, потому пространство узкое и к воспитанию очень даже подходящее. И чего только шкафы эти не услышали за свой век? Правда, старшина наш не особый мастер красного словца. Загнет раз-другой, и повторяется. Образования не хватает. В этом плане до зампотеха полка ему еще шагать и шагать! У того квалификация тянет на заслуженного мастера спорта по этому делу. За десять минут может столько про тебя сказать, что вспотеешь от избытка информации. И язык какой чудный! Песня!... Впрочем, у старшины язык тоже своеобразный. Типа суржика. До белорусского ему, конечно, далеко, но и до русского не короче...
    Леха уже в каптерке. Стоит с вещмешком у ног. Обернулся на меня, грустно пожал плечами. А Суббота газетку читает, подковывается в политическом плане.

     - Разрешите, товарищ прапорщик?
     - Заходь, голуб! И што гэта я цябе у ленкомнате не бачыу? Или для цябе распарадак дня не указ?
     - Никак нет, товарищ прапорщик! Указ! И программу “Время” я смотрел...  В клубе... Мы там ноты переписывали. Третий концерт композитора Антонова-Овсеенко для арфы с духовым оркестром. Там во второй части наш дирижер нашел интересное прочтение...
     - Ну, дакладай!
     - Что? Второе прочте...
     - Навины дакладай, голуб!
     - А-а-а... Так точно! Значит, так... Генеральный Секретарь Коммунистической партии Советского Союза товарищ Брежнев Леонид Ильич, претворяя в жизнь решения очередного съезда партии и ее Центрального Комитета, выступил с речью перед членами Политбюро Центрального Комитета КПСС, в которой наметил пути совершенствования советской экономики в свете решений упомянутого выше съезда. Так, он обратил внимание на перспективное развитие тяжелой промышленности и...
     - Ладна, балабол, хопиць! Цябе сбрахаць, што сигарэту выкурыть!
     - Никак нет, товарищ прапорщик! Он именно так и сказал. И еще он говорил, что...
      - Вещмяшки к асмотру, голуби!
      Ну, так бы сразу и сказал. А то новости ему рассказывай. Кошусь на Лешку. Тот молча выкладывает на плащ-накидку все содержимое мешка. У меня дикое желание все высыпать, но зарываться в моем положении, да еще по пустякам... Короче, тоже аккуратно все выкладываю. И началось! Котелки наши были рассмотрены чуть ли не в лупу, был обнюхан каждый миллиметр их девственной поверхности. То же коснулось комплекта белья и портянок, мыльно-рыльных принадлежностей и сапожных щетки и крема. Даже остроту иголок проверил, и в конверты заглянул. За дверью шум, команда на вечернюю поверку. Старшина смотрит на часы.
     - Шынэли развярнуть!
     Они у нас в теплое время к мешкам приторочены. Считается, что так мы быстрее по тревоге выйдем. Ну, и с врагами справимся тоже быстрее. Типа, пятилетку в три года!... Разворачиваем. Шинелки вытертые, местами прожженные, пуговки мятые... Короче, заслуженные и выслужившие свой срок тоже. Но старшина и их со всех сторон обнюхал, и хлястики с пуговками на разрезе посчитал…
   За дверью скребется дежурный по роте. Не терпится парню о результатах вечерней поверки доложить. Наверняка заодно и полюбопытствовать, что же тут происходит. Старшина хрюкнул ему, чтобы, значит, отбой сыграли, а сам уже до х/б нашего добрался.
     - И где “падменка”?
     Леха тычет пальцем в умывальник. Мол, там висит, сохнет. А я-то свое рванье в бане оставил. Но бессовестно вру, что тоже в умывальнике, и на той же веревке. Суббота кивает. Видел, мол. И уставился на наши сапоги.
     - Кру-у-ГОМ! Правую нагу на насок -СТАВ!
     Проверил каблуки наши. Мы уже приготовились  х/б с себя стаскивать, но Суббота, видимо, устал. Присел на стульчик свой и командует:
     - Усе бирки с имущества спароть. Имущество назад у мяшки, и на полку. Адежу сваю тут складете. С сапагами. И рамни тож... С падъему штоб у парадках были!
     - А портянки?
     И вопросительно смотрю на старшину. Но Суббота наш тоже с юмором дружит.
     - С сабой забярэшь!!!
     Потом встает и выдает долгожданное.
     - Та-а-ак, галубы! Мне па делам трэба.... К часу вярнусь. Лычки штоб прышили. И штоб тиха тут было! Ясна?
     - Так точно, товарищ прапорщик!
    Суббота выходит и... запирает нас в каптерке. Сморим друг на друга. Леха и выдает:
     - Даже в туалет не выпустил, гад! В шкаф ему нассать, что ли?

     Мне смешно, но тоже чую некий позыв. Не так, чтобы уж совсем невмоготу, но через час, наверное, мой мозг забудет про приличия. Шарюсь по шкафам, и вот оно, счастье! Старый термос с зачем-то разведенной хлоркой. Вот она - параша наша! Но это на крайняк. У каптера ведь тоже ключ есть!...
     - Слушай, а с чего бы это он нас закрыл? Боится, что сопрем здесь что-нибудь?
     - А ты и не понял? Значит, тебя надо еще на полгода оставить здесь, чтобы поумнел! Гы-гы-гы...
     - Нет, серьезно.
     - А если серьезно, то после ЧП в пехоте бережет он нас от возможного гнева народного. Выполняя приказ командира полка.
     - Во-о-от оно что! … Га-га-га...
     - И себя, любимого, тоже! Гы-гы-гы...

     Лычки решили клеить. ПВА - вещь проверенная. Утюг тоже нашелся. Ротный ленты не пожалел. Хватило бы сделать трех сержантов и одного ефрейтора. Потому, сначала потренировались на погонах, коих в столе у Субботы великое множество. К третьему погону опыт был приобретен, а после четвертого мы уже были специалистами. Приклеили и к погонам на рубашки. Потом пожалели, ибо в том же столе нашли узкую ленту красного цвета. Но не переделывать же! Короче, через час младшие сержанты Базаров и Синицын были готовы к строевому смотру по случаю увольнения в запас!...
      Развлечений в каптерке не было, потому я расстелил шинель на полу и с удовольствием вытянул ноги. Леха возился со своим альбомом. А я в 737-й раз представлял себе, как иду по родной улице, вхожу в дом, поднимаюсь... нет, взлетаю на этаж, подхожу к двери, нажимаю на звонок, прислушиваюсь... А оттуда шепот;

     - Пацаны, эй!... Базар, Синица, где вы там?
     Открываю глаза. Леха стоит у двери:
     - Кто?
     - Это я, Лаптев. Дневальный... Короче, пацаны, там это... Страус и другие.. ну, третий период... В общем, кучкуются. Рвать вас хотят!

     Тва-а-а-ю звездочку от велосипеда! Как же мы забыли!!!...
     - А с какого перепугу именно сегодня?
     - Да ладно вам, пацаны. Все уже в полку знают, что завтра партия!...
     Смотрим друг на дружку. В полку в незапамятные времена заведен странный обычай. В ночь накануне увольнения третий период службы хватает дембелей, и обрывает с них все, включая трусы. Вместо них вручают другие, размера на три больше, но обязательно с цветочками. Так якобы происходит передача стариковских полномочий. Традиция во многом спорная, многими не принимаемая. К примеру, прошлой осенью кто-то вздумал сопротивляться. Оборвали так, что все тело было в синяках, царапинах и потертостях. Представляю, как он с таким камуфляжем домой явился...
     В том, что в коллективе имеются стукачи, есть некий положительный момент. Предупрежден - значит, вооружен! На случай, если найдут ключ, фиксируем ручку двери ножкой табурета. Понимаем, что просто оттягиваем момент. Такие, как Страус, не успокоятся до утра. И точно. Не проходит и минуты, как в замке начал проворачиваться ключ. Потом дверь осторожно потянули, дернули посильнее. Выругались, конечно, но не громко, соблюдая приличия. И сразу угрожающий шепот:
     - Эй, Базар! Выходите, пока дверь не вынесли! Мы вас не больно... гы-гы-гы... оборвем!
     - А трусы подготовили?
     - Ага! Размер один - 58-й, а цветочки разные. Так что, выбор будет! Га-га-га...
    Смотрю на Леху. Мол, что, сдаемся? Тот отрицательно мотает головой и шепчет в дверь:
     - Страус! Наши условия такие. Выставляете пикеты, чтобы старшина или дежурный не нагрянул. А сами дожидаетесь в умывальнике. Мы тут порешаем, кому какие трусы, и выйдем. Обещаем!
     - Согласны!
     Толпа удалилась. И я тут же предлагаю надрезать бритвой все швы на х/б, чтобы легко разорвалось, без царапин. Леха отрицательно трясет головой. Типа, старшина х/б наше старое уже сосчитал, и проблемы с ним нам ни к чему. И не торопись, мол. Начинает рыскать по шкафам. И среди других сокровищ каптерки нашел таки пару брюк неопределенного цвета и возраста, но с определенным запахом плесени. Бросает их мне.
     - Надрезай швы!
    А сам продолжает шарить. И вот уже вся каптерка завалена барахлом, а мы натягиваем на себя нательные рубахи и эти штаны. И торжественно выходим. Босиком. Словно на расстрел...
    ... Оборвали нас культурно и взаимовежливо. Трусы оказались впору. В том смысле, что в них впору с самолета без парашюта сигать. Мне достались синие, Лехе зеленые. А цветочки одинаковые – красные. Лишь после этого в умывалку ввалились «деды». Те, которым эта процедура предстоит на днях. Поздравления, объятия, фото на память. Поржали, перекурили это дело в умывальнике, и разбежались...

     Старшина явился точно в час. И чудные запахи каптерки были тут же разбавлены не менее чудным запахом портвейна. Ну, или какого другого плодово-выгодного пойла. Оглядев нас, покорно стоявших с парадными кителями в руках, довольно хрюкнул и махнул рукой. Типа, свободны до утра, голуби! И мы на цыпочках проскользнули в храпящее-стонущее во сне спальное помещение, и рухнули в койки, заправленные чистым и пахнущим прачечной бельем. День прошел. Еще утром были в лесу, а завтра...уже завтра... И мы уснули с улыбками на счастливых лицах...

     На подъеме присутствовал Реутов. В синем тренировочном костюме, весь из себя легкий и стройный, он носился по казарме, рычал и сбрасывал одеяла с замешкавшимися с выполнением команды. Мы с Лехой демонстративно зевали и потягивались, но уже стоя, и наши трусы не могли не привлечь его внимания.
     - Ну, что, товарищи младшие сержанты? Сегодня прощаемся?
     Мы пожали плечами и кивнули
     - Жаль, конечно! Сегодня вы. На очереди Коробов и Штанько. За год экипаж на сто процентов обновляется. Будь моя воля, я бы вас оставил…
     Мы переглядываемся, пожимаем плечами. Его можно понять. Но ведь не мы решаем...
     - Ладно, парни, на физзарядку сегодня можно не ходить! Решайте свои вопросы...
     И убежал на выход, где уже стояла готовая к пробежке рота. Мы с Лехой переглянулись и заржали. Такой облом с этой физзарядкой! А мы так собирались, так собирались... Даже запыхались!

     На завтраке мы уже в парадном. Хоть и должны были соблюдать степенность, но вчера не ужинали, а потому размазню из гречки смели “на раз”. Зато огромные горбушки свежего белого хлеба с кружком масла и тремя кусочками сахара торжественно передали нашей молодежи. Под грохот ложек по столам и крики “ура!”. Дежурный по столовой и присутствовавшие офицеры и прапорщики только улыбались. Традиция! Причем, не самая плохая!...
     Минут за двадцать до развода прибежал запыхавшийся ротный. Осмотрел нас, пощелкал пальцем по лычкам и повел в канцелярию. Предстоял ритуал прощания со Знаменем, и Неверов не хотел, чтобы мы выглядели телками. Ну, и давай нас тренировать. Рассказ, показ, тренировка. За «раз» освоили, за «два» закрепили. Ну, а «три» будет уже там, на плацу…

     И вот она, торжественная минута! Весь полк на плацу. Оркестр, встреча командира, вынос Знамени. Ну, и нас выводят перед строем. Наглаженных, сверкающих и благоухающих. Пятнадцать первых ласточек!... Начальник штаба зачитывает приказ. И вот оно - прощание! Признаться, я никогда до этого не замечал за собой и признаков сентиментальности. А тут... Рубанул строевым, опустился на одно колено, взял рукой прохладную ткань, прикоснулся щекой... И сердце замерло. И слезы откуда-то. Шел назад и еле удержался, чтобы не смахнуть. Сколько раз видел Знамя, на первом посту стоял, а тут прикоснулся, и... Вижу, что и Леху проняло. Дышит глубоко...

     А потом мимо нас  торжественным маршем прошел полк. И начался обычный развод. А нас в штаб, за документами. И тут случилась первая засада! Начальник финансовой службы уехал в банк. А нам положены так называемые продпутевые. Мне, например, сущие копейки. А вот Лехе уже побольше, потому как Саратов подальше, чем Гомель. А кое-кому и до Челябы надо было трястись. В общем, нас с вещами усадили в клуб . Чтобы начфина этого дожидаться. Вовка Худолей, ничтоже сумняшеся, через дирижер-майора выхлопотал возможность покинуть часть пешком, и немедленно. Ну, а деньги, если таковые ему положены, чтобы добраться до своего Червоноармейска, завещал оркестру. И как только разрешение получил, тут же натянул джинсы и пришел прощаться. Обнялись, пожелали и Вовка, весь из себя гражданский, потоптав напоследок армейскими своими ботинками наш горячо любимый плац, растворился в суете львовского пригорода.

   Часов до одиннадцати нам было весело. Песни, шутки, мечты вслух... Забегали ребята, наскоро прощались. Пришел и Реутов. Пожал руки, сказал дежурные слова  пожеланий. Потом вздохнул, грустно усмехнулся.
   - А мне вот еще полтора года служить. С Паниным уволюсь.
   - А, может, останетесь, товарищ лейтенант? У Вас получается, поверьте нам. Если бы все офицеры были такими…
   - Да ладно вам, пацаны. Хотя жене вроде нравится такая жизнь. Так что, будем думать.
   Тут я спохватился.
   - Товарищ лейтенант, вспомнил. В моей машине, в «бардачке» кабины, кран колесный лежит. Новенький. А у Панина на правом переднем квадрат сточился. Только пассатижами можно открывать. Пусть Страус… Штанько..
   - Сделаем, товарищ младший сержант! Спасибо еще раз за службу! Мне бежать надо…

   Взгрустнули. Поезда от вокзала уже вовсю уходили без нас, а начфина все не было. Хотели уже к начштаба делегатов посылать. Ну, чтобы «простили» нам эти деньги. Но обошлось. «Финик» таки прибыл
     Выдача денег была организована прямо в автобусе. По одному заходили, получали и рассаживались. Одновременно, на входе в ПАЗик, комсомолец полка и ПНШ трясли наши чемоданы. Лениво так трясли, для виду. Почти ничего и не забрали. А потом прибежал наш сопровождающий, лейтенант из станционного батальона. И мы, наконец, поехали! У КПП грянули ”УРА!”, и полк остался в прошлом.

    Уже в городе двое наших, увидев такси, проявили к нему бурный интерес. Сопровождающий нас лейтенант сдался, и эти двое продолжили движение уже в «Волге». В сторону аэропорта. Оттуда до Тбилиси быстрее, чем на поезде. Впрочем, они вполне могли и мимо проехать. На такси до Тбилиси не так уж и дорого, если ты настоящий кацо!..
   Вокзал встретил нас суетой, ароматами креазота, туалета и беляшей. А также приличным количеством патрулей. Патруль для солдата - явление нежелательное, а для дембеля и вовсе смерть. Особенно, если патруль этот сплошь из курсантов местного военно-политического училища. Будущие военные журналисты и начальники клубов, а в просторечии щелкоперы и баянисты-кинопередвижники, - они имели какое-то патологическое влечение к соблюдению формы одежды. И не только своей. Их наметанный глаз сразу выделял каблучок чуть выше родного, расклешенные брючки, вставочки в погонах и кучу других ухищрений увольняемых в запас воинов, стремящихся выделиться среди остальных, и искренне полагающих, что это красиво. Сколько было споротых погон, оторванных аксельбантов, выпотрошенных чемоданов и других невосполнимых потерь! Короче, шла война, и победитель в ней был известен заранее. Наш лейтенант знал об этом, да и заинструктирован был начальником штаба полка насмерть. То есть, умри, но посади дембелей в поезд. Чтобы потом, на каких-нибудь подведениях итогов, командиру полка не ткнули в нос количеством задержанных патрулем воспитанных им защитников Родины. И вот посадил нас лейтенант на лавочку, чтобы, значит, мы были на виду, а сам билеты добывать отправился.. Сидим, варежками хлопаем. Девочки, конечно, вокруг нас имеются, но патрулей таки больше. Ходят кругами, аки стервятники. Косят желтыми от вожделения глазами, ждут чего-то. И ни в туалет сходить, ни беляша откушать. Одно развлечение – прощание с ребятами. Первой уехала основная масса. Те, кто на Киев и дальше на восток. Когда Леху обнимал, слеза выкатилась. Таки два года душа в душу. И вернее товарища не было!...

     Пока лейтенант сажал их в вагон, к нашим поредевшим рядам подкатил патруль. Разумеется, курсантский. И начальник этого патруля, обычный курсант, но с четырьмя нашивками на рукаве и тремя лычками на погонах, потребовал у нас документы. А документы-то у лейтенанта! Конечно, следующая команда:” Встать! На выход шагом марш!”. Нашивок у нас было в два раза меньше, зато в наглости и решимости защищаться можно было утонуть. Ну, мы и послали этого служаку по известному адресу. Тихо так послали, чтобы внимания не привлекать. Их трое, нас семеро. Отошли юнкера эти под зубовный свой скрежет. А вскоре и лейтенант вернулся. Патруль при виде его куда-то пропал, но чуем, что где-то недалеко затаился. Мы, пользуясь передышкой, порешали свои вопросы и с туалетом, и с беляшами. Даже разомлели. И посетили нас мечты покинуть этот город как-то нестандартно, что ли? С шампанским, например. Пока беляшами разживались, засекли этот напиток в недалеко стоящем ларьке. Но лейтенанта по понятным причинам в мечты свои сокровенные не посвящали. Хотя парень он, конечно, хороший!

   Нас четверо на рижский поезд. По бутылке на брата – это самое то! Разработали операцию. Она была простая, как грабли. У латыша Юриса была “гражданка”. Спортивный костюм, то есть. Под прикрытием товарища он следует в туалет, и там переодевается до неузнаваемости. Короткую прическу маскирует картузом из газеты. Армейские ботинки, частично укрытые штанами, издалека катят за приличные туфли. В руках свернутый в трубочку журнал. Товарищ остается в туалете караулить “парадку”, а вполне так себе респектабельный гражданин с проходящего поезда идет в ларек за шампанским. Затем следует обратное его превращение в «дембеля», и возвращение на базу.
  Пока лейтенант сажал вторую группу, операцию эту провернули. Прошло удачно Сумка, правда, изрядно потяжелела. Но эта тяжесть грела душу...

     Наконец, тетенька из репродуктора прокукарекала посадку на наш поезд. Кильватерным строем выдвигаемся на перрон. Тут же на горизонте рисуются курсанты и параллельным курсом следуют туда же. Силы почти равные. Но мы надежно прикрыты лейтенантом. Чувство опасности начисто подавлено ощущением долгожданной свободы. Садимся, значит, в свой вагон. Общий, конечно. Других солдатику и не положено. Проводница, крашенная блондинка неопределенного возраста, косится на нас недоверчиво. Типа, знаем вашего брата. Но мы мило здороваемся, чинно следуем на свои места, и культурно на них располагаемся. До отправления минут двадцать. И тут случилось непредвиденное. Лейтенант, считая задачу выполненной, жмет нам руки и исчезает в привокзальной суете. И оставляет нас сиротами. А сироту всяк обидеть горазд. Вот и курсанты эти, уже человек восемь, кучкой стоят напротив вагона и о чем-то совещаются. Партсобрание у них, что ли?... И тут один поворачивается, и пальчиком так... раз-раз-раз... Манит, значит. Типа, выходите, поговорим. А мы так устали за два года, что не до разговоров. Только и сил осталось, чтобы доехать до дому. И мы ему ручками в ответ. До свидания, значит!... Но они, хоть и будущие культпросветработники, культурой особо не блещут. И с матом и угрозами приступают к операции по нашему извлечению из вагона. Для этого делятся на две группы. Одна пытается пройти в наш вагон, другая ломанулась к соседнему. Типа, с тылу зайти. С тактикой у них неплохо, а вот с психологией, увы... Особенно, если это психология крашенных блондинок неопределенного возраста. Проводница грудью встала на их пути.
     - Без билетов не пущу!
     - Но мы...это... провожающие.
     - Знаю я вас! Потом из вагона не вытуришь до самой Риги! Провожайтесь через окно!
     - Мы патруль!!! Мы при исполнении!!! А в Вашем вагоне сидят нарушители воинской дисциплины!
     - У меня в вагоне пассажиры с билетами. А вот вы нарушаете, мешая посадке. Я сейчас милицию позову…

    Уж и не знаю, была ли львовская милиция в авторитете у курсантов, но они поумерили свой пыл. Вторая группа тоже потерпела поражение. Сгрудились на перроне, пялятся на нас злобно, слюной истекают. А мы кителя свои скинули, и погончики друг дружке к рубашкам пристегиваем. Которые солдату и сержанту срочной службы категорически не положены. Стоя пристегиваем, чтобы юнкерам в окошко было видать. Рискуем, конечно. Но, как говорится, кто рискует, тот не пьет шампанское. А Юрис уже и стаканы приволок, и обертку рвет с горлышка…

     Когда вокзал поплыл назад, пробка из бутылки с легким хлопком покинула горлышко, освободив пенящуюся и пьянящую жидкость. И мы глотали ее пополам со свободой. И кричали «Ура!». И все в вагоне понимали нас. И улыбались. А мы ходили по вагону, и всех желающих угощали шампанским...

 ... Толчок в плечо заставил открыть глаза. Света... Михайловна? Проводница зашептала в ухо:
   - Ты, что ль, в Лунинце сходишь?
   - Ага!
   - Тогда просыпайся. Через пятнадцать минут твоя станция!
     Протер глаза. В вагоне темень. Мои дружки спят. Где-то рядом храп, тихий разговор. И перестук колес. Иду в туалет. Через приоткрытое окно врывается свежесть ночи. Мелькают редкие огни. Это уже родина. Белоруссия! Чищу зубы, умываюсь. Вода теплая, с привкусом железа и хлора. Но все лучше, чем эта похмельная сухость во рту. После шампанского была еще водка из ресторана. И, кажется, самогон. Но это уже без меня...
   Будить ребят не стал. Все сказано еще вчера! Поблагодарил Светлану Михайловну, и вот я уже на пустом перроне, а поезд громыхает где-то далеко  на севере.

     Лунинец не тот город, чтобы по нему ночью гулять. Но и в душном здании вокзала особо не поспишь. И касса не работает. Пришлось оккупировать лавочку. Жесткое ложе с лихвой компенсировали свежий воздух и соловьи. Их пение не могла заглушить ни вечно суетящаяся железная дорога, ни редкие проезжающие мимо автомобили. Лежал, курил, слушал... И представлял, что уже вечером буду дома. Матушка, конечно, стол накроет. Гости набегут, как было на проводах…. Или не надо гостей? Подумаешь, событие! Вернулся и вернулся... Посидим, поговорим. А потом пойду гулять по городу! Или не пойду?... Пусть уже мать порадуется. А военкомат, друзья и прочее завтра...

    - Что, служивый, от поезда отстал?
    Передо мной стоял милиционер. Пришлось встать, показать документы.
     - Значит, до Речицы?
     - Так точно!
     - Долго тебе еще здесь куковать! На Житковичи только утром... Оттуда на гомельский… К вечеру доберешься. Голодный, небось?
      - Да не то, чтобы...
     - Ясно. Пошли, что ли, чайку попьем! Тут рядом, в отделении.
     - Спасибо, но я уже до утра как-нибудь...
     - Пошли-пошли, сержант. Служили, знаем...

       И мы пили чай в дежурке. И ели домашние пирожки с картошкой. И говорили, говорили... А потом я еще пару часов придавил на топчане. Хороших людей везде много. А если они еще и белорусы...
     ... Пересадка в Житковичах заняла не так много времени, но его хватило, чтобы в столовой плотно заправиться замечательным борщом и котлетами. А потом... потом я в обыкновенном газетном киоске!... Увидел... И не поверил!!! И взял в руки... маленькую пластинку. Нашу, фирмы “Мелодия”. Такую еще миньоном зовут. А на пластинке четыре песни “The Beatles”!!! Такого до службы я еще не видел! Разумеется, немедленно ее купил за восемьдесят пять копеек. И начал расспрашивать киоскершу, где бы ее прослушать. Ну, мало ли... Свежи в памяти были гибкие «ребра» с Рахманиновым вместо заявленных тех же “битлов” или “роллингов”. И еще раз убедился, что хороших людей много. А если они еще и белорусы... В общем, в дизель-поезд я влетел на секунду раньше, чем закрылись двери. Зато пластиночку прослушал и драников поел...
     Поезд этот особо не торопился. Устало пыхтел, дергался вагонами и долго стоял на остановках. Видимо, отдыхая. И пассажиры под стать. Лениво вагон покидали. И не менее лениво в него садились. А глядя на них, не торопилось и время. День словно застыл в солнечном мареве. Пачка сигарет «Львiв», которую вскрыл утром, предательски опустела. Пришлось стрельнуть «Приму», и я сделал открытие, что, при всем моем уважении к львовской «табачке», ее гродненская сестра оказалась приятнее. К всеобщему одобрению оккупировавших тамбур курильщиков. Мне даже в карманы этих сигарет насовали! И я в сотый раз убедился, что хороших людей много...
     И вот уже мелькают за окном знакомые с детства места. Горбатый мост, переезд, вокзал...

     От вокзала пошел пешком. Путь неблизкий. Ну, так и я не устал. Всматриваюсь в лица встречных, невольно ищу знакомых. Чувствую и на себе любопытные взгляды. Город у нас небольшой. Как говорится, все всех знают. И, как подтверждение, оклик в спину:
     - Базар?... Саня?
     Поворачиваюсь. Лица знакомые, а имен не помню. Знаю только, что с нашего района. Малые они тогда еще были, а теперь вон какие вымахали! И клеша сантиметров по пятьдесят! Модные пацаны! Обнимаемся, конечно. От предложения тут же отметить это дело вежливо отказываюсь. Плыву дальше. Кто-то машет рукой из проезжающего автобуса. Но не успеваю рассмотреть. А уж пока по своей улице шел, устал обниматься. И вот он - дом! Взлетаю на этаж... Знакомая до боли дверь... Делаю глубокий вдох и жму кнопку звонка...
 -  Здравствуй, мама!....


                Октябрь 2021 года.