Аллея

Аллея


Шестьдесят один год я мотал километры по этой трассе. Мимо одной и той же безымянной деревни. Лето, раскисшая осень, январский гололед, миллион раз пролетал мимо, не прижимая тормоз. Дела. Вечная суета, которая кажется важной, пока не упрешься взглядом в вечность.
Но сегодня рядом на пассажирском сидел старший брат. Музыкант, художник, человек, умеющий видеть сквозь лобовое стекло то, чего другие не замечают.
Он резко рухнул рукой на торпеду:
-Тормози, малой. Приехали. Пошли.
Я глянул на его больную ногу, на костыль:
-Куда ты? А нога?
-Нахер ногу, отрезал он,  Пошли, говорю.

Старое католическое кладбище зажало дорогу на резком изгибе. Машину кинули метрах в двухстах, прямо на обочине.
Чуть дальше ,новое кладбище. Голая земля, даже деревья еще не успели пустить корни. Свежий гранит, дорогой полированный мрамор. С фотографий смотрят живые лица. Молодые, улыбающиеся. Какая-то дикая, глянцевая реальность, кажется, они просто вышли покурить и сейчас вернутся. Живее нас, живых.

А между старым и новым погостом длинная  липовая аллея. Уходит куда-то в бесконечность, режет горизонт. И силуэт там, в самом конце, едва различимый в мареве.
Один сиротливый обелиск. От него поросший свежей травой длинный, пустой, как расстрельный ров, участок до типовой бетонной фигуры скорбящего воина. Майская жара давит на темя. Вековые липы ещё не гудят от пчел. И тексты на граните они такие, от которых сушит во рту.

 Сожженные. Расстрелянные. Тысячи пленных, пацанов из РККА, офицеров, партизан. И ни одного имени. Только цифры, от которых веет ледяным подвалом.
Мы стоим с братом. Два немолодых мужика, повидавших в этой жизни достаточно грязи и цинизма, чтобы ничему не удивляться. Но здесь рефлексы сбоят. Волосы на загривке встают дыбом, кожа деревенеет, и в тридцатиградусную жару становится пронзительно, до дрожи, зябко.
Вдали, на лысой горе, где недавно вырезали лес, обнажилась серая коробка старого дота Линии Сталина. Пустая глазница амбразуры смотрит прямо на нас. Земля вокруг серая, мертвая, словно бой закончился только вчера, а не в сорок первом.
Вокруг бушует весна. Шальные желтые одуванчики лезут из каждой щели. Чуть поодаль, лениво помахивая хвостами, бродят сытые колхозные коровы. Жуют траву прямо у края этой братской могилы. Жизнь прет напролом, ей плевать на скорбь.
Мы бредем обратно к машине по пыльному проселку. Двести метров , как два километра. Молчим. Музыки в салоне не хочется.

Оба понимаем без слов. Так по всей Беларуси. Куда ни ткни штыком или плугом, попадешь в кость. И так продолжается последние четыреста лет.