Падал прошлогодний снег

 Я долго оттягивала момент этой встречи, разговора, который рано или поздно должен был состояться, я боялась, как собственную смерть. И не потому, что он мог разбить мое или его сердце, а потому лишь, что это событие казалось мне очень утомительным. У меня был слишком много слов и мыслей, настолько, что я не способна была выбрать что-то одно и оттого, долго не могла назначить встречи.
 В моем понимании все должно было пройти безукоризненно, мне хотелось хоть раз попробовать донести до Него свои чувства. Но после нескольких безуспешных попыток я потеряла интерес к Его пониманию, тогда он перерос в холодный расчет, это стало делом принципа: объясниться Ему, почему я стала такой. Момент настал - встреча назначена, на попятную уже не пойти. Опустошение преследовало меня всюду. Конец мая был холодным. Мы договорились увидеться вечером. По своему обыкновению, Он опаздывал, тем самым предоставив мне возможность успеть разволноваться - наконец-то хоть что-то почувствовать. Вместе с сумерками, поднимавшимися из-под еле прогретой земли, поднималось и обжигало горло вполне оправданное возмущение.
 К Его приезду уже стемнело. От воды тянуло влажной зябью. Пахло тиной пруда и скошенной рано утром травой. А от нас разило не пережитой обидой, которая гнила там уже какое-то время. Смрад моего негодования отравлял атмосферу нашей пары задолго до принятого мною решения. Периодически я ворошила эту амбразину, но не осмеливалась вскрыть все гнойники разом, хоть и следовало бы.
- Прости, что опоздал.
- Как обычно, - фыркнула я.
 Ненавижу его идиотское выражение лица, когда он извиняется. Он всегда делает это с такой интонацией, будто бы это я виновата в том, что злюсь на него, а Он просто такой какой есть и я должна смириться с этим. Но можно привыкнуть к холоду, к пасмурной погоде, вечной сырости - в конце концов,  надел пальто или дождевик, укутался пошибче, принял на душу грамм пятьдесят коньяку и уже не так тошно пребывать в вечном ноябре. Но с его пренебрежением я свыкнуться не смогла, тут и коньяк не поможет, в любых объемах.
 Последние пару месяцев был ноябрь, а я переживала его на улице, в картонной коробке, без теплых носков и достойной литературы. Тут любой с ума сойдет, особенно без коньяка... Когда промокнешь, продрогнешь до костей на равнодушном ветру, то быстро устаешь от всего. Хочется раскапризничаться, распсиховаться, плакать, истерить как несносный ребёнок, чтобы пришел ответственный взрослый и взял на себя заботу о тебе, успокоил, обогрел. Временами так хочется, чтобы кто-то хоть изредка о тебе заботился.
 Мы просидели около получаса в тишине парка. Мысли судорожно ворошились, но нужные слова на язык не попадали. Я не помню, кто начал разговор, но в итоге объяснения наши походили на диалог перевозбужденных подростков. Когда я уловила нужный темп, в Его сторону полетели упреки, разумеется.
 Он пропускал их мимо ушей и не прилагал никаких усилий, чтобы вникнуть в мои претензии. Ведь какое дело Эльбрусу, например, что на нем гибнут альпинисты, под его лавинами или от кислородного голодания. Когда человек замерзает насмерть, в холодной горячке за минуту до конца, он чувствует невыносимый жар, словно его кипятком ошпарили, тогда он поспешно сдирает с себя одежду, какое-то время тяжело дышит и затихает. Наконец успокоившись.
 Вот и тогда я «раздевалась» перед Ним, чтобы через несколько мгновений замолчать навсегда. Но как только все закончилось, облегчение не настало. Может и после смерти оно не наступает, и мы остаемся наедине с вечностью с налетом недосказанности на зубах. Кто знает. Объятья разомкнулись, и мы стали прохожими. В последний раз. В этот год в мае выпал снег.