Кивоновы Письма I

Пишу этот сказ я, Кивон, для тех, кому это интересно, и наслушавшись тех, кто мне говорил обо всём, о чём спрашивал я. Много есть в мире всяческих сказов. Есть нумбрийские песни придворные, что всё говорят про своих Альфруинов, а больше-то в толке и ни о чём, ведь всё для них – средство к признанию Альфруиновой силы. Есть песни простого нумбрийца – веселы да колючи. Есть хроники южных земель – исчисленья царей их, трагедии их домов. Альвагонские есть сказанья о старых героях, есть кастанийские басни о труде и достатке, любовные есть местурийские песни. Не пишут лишь гальбарийцы – как говорят они сами, не родился средь них ещё мудрец иль поэт, и одни пастухи лишь у них со словами играют, песни поя и сказки сочиняя, коих столько же, сколько самих рассказчиков. И чужое пастухи эти перепевают, да только так быстро преображается оно, что перестаёт узнаваться на третьем уже пересказе. И пишут ещё каада – но только лишь сами они и могут писанье своё разобрать.

И есть теперь это – записки Кивона. Веками назад был я сыном знатного Гаута, что правил людьми и стадами. Но состарился Гаут и умер, и мы, его дети, каждый землю свою себе взял, разделили мы прежнее царство. Жадны одни и щедры другие, и первые съели вторых. Всех же жадней оказался нумбриец, что пришёл в наши земли по старой обиде и всех подчинил под конец, кроме Кивона. Скрывался тогда я в лесах со своими людьми, в горах и ущельях. Стёрт был мой род, ну да то и нестрашно – давно перестал я быть Гаутовым сыном. Был я безродным бродягой, был и крестьянином, был слепым стариком без зубов, девой был бойкой я и кастанийским торговцем в бегах. А однажды древа куском я был – полено мною назвали и служили ему. Но грибы потом проросли в том полене, и стал мой народ задаваться вопросом – а полено ли царь, иль коварный опёнок? Так сместили смутный сей двор, и стал Кивон каменщиком, что дома людям строил. Многими прочими я побывал, всех не упомнить, а сейчас кто – неважно.

1. Нумбрийская история по мнению простого нумбрийца, писаная со слов нескольких опрошенных одним моим другом на полуострове, бывшим там по делам рыбного промысла, с сохранением всего яркого и опусканием всего скучного, а также продолжение её, писанное уже мною самим по тому, что известно мне.

Жил-был когда-то мирный народ, что в холмах пас собак да чертополох собирал, чтобы пиво варить из него. Вверх по холмам их начинались снега, где жили нелюдимые шаманы со смуглой кожей, вниз по холмам же начиналась долина, где богатый король пас коров. Ни пустоты безнадёжной, ни богатства лугов не имел этот средний народ, что жил средь ухабов и скал – но имел он сыр от собак и суп из крюкастых цветов. И был у них вождь, на вид тихий; со всеми он пас собак.

Но вот как-то раз одна из собак, облепившись головами репейными, пробежаться решила вниз по холму и в луга угодила цветущие. Там жирный пастух, коров берегущий под страхом смерти, со зреньем плохим, собаку сию признал за чудовище горное, плотоядного монстра, что сожрать хочет всех коров да им самим закусить. Пробежала собака та мимо, гавкнула рядом да обратно в холмы подалась, но не было толстяку покоя – доложил королю, король же – дружину созвал и пошёл в те холмы разбираться.

С трудом пролезали дружинники толстые сквозь узкие горные щели, король же их, что всех толще, и вовсе не очень пытался. Войной уж то было и не назвать – искололись те толстяки об колючки, да куснули их псы пару раз, и подались они восвояси, дальше жиреть со своими коровами. Но не понравились вождю те походы, и залез он на холм, в снега, и женился там на шаманке, и с нею он вместе всё захватил, что было захватывать там. То было нетрудно – враг так растолстел, что и выйти на бой не смог.

С королевством же вождь этот стал королём – корону отлил и монеты чеканил, и были красивые то монеты, и корона была та на славу придумана, как венок репейный, да только из серебра. Но, как осел он да успокоился, и стала жена его по порядкам его собак расчёсывать да шерсть их в полотна прясть, не понравилось то жене, не по её то было натуре. Любила она только кровушку пить из черепов своих бабок, да под нос бормотать, да разговаривать с морем. Не понравилось ей житьё, и решила она жизнь всем попортить, убивать начала детей мужа. Но только младшего она погубила, и сказал ей потом король, чтоб не шалила, а не то в море он бросит её саму. Дал он ей имя иное, по-своему её назвал, подчинил нрав дурной, и было с тех пор терпимо им жить.

И пошли времена, и пошли их потомки, за королём король, пока не насчитали их пять. Умер первый от старости дряхлой, умер второй от старости большей, третий же умер от тоски несусветной, четвёртый – от врождённой болезни. Пятого мальчиком ещё утопили, да только вот вышел затем он из моря и сделался всё равно королём. Был норовом крут этот мёртвый король, которому юность оставили воды, и расширил он земли своего королевства, захватил он три царства южнее себя, царей их пленил, обогатил страну.

Не брал себе жён тот утопленник-царь, детей он из моря вылавливал, и выловил семь. Утопленный раз – второй раз не утонет, и всё никак он не умирал, хоть и старели потомки. Так что решил он однажды корону сложить на голову первому сыну да гулять в открытое море податься, и с собой захватил он пленённых царей. Имена колдовские он дал своим детям, чтоб жили они дольше обычных имён, и каждый из них по семье основал, сделав имя своё семейным.

На этом обычно заканчивается ясное изложение, а дальше начинают идти противоречащие друг другу истории и перечисления того, какая из знатных семей за что отвечала. Альфруинова ветвь всегда остаётся правящей, что понятно, но быстро путаться начинает нумбриец в Арвандах и Аккальтинах с Аррайнами, порою роднит он Вудерет с Вудестаном (беда в том молвы о его родстве с Альфруинами), Ирдевен-дочь он всегда мешает с Ирдевен-королевой, а про Дрегиль обычно не находится, что рассказать. Потому далее изложу я, повинуясь собственной любви к подобного рода изложенью, то, что известно мне самому, Кивону, о потомках Вечноюного, на основании всего, что многие друзья мои помогли мне собрать.

Определю сначала порядок их возрастной: Альфруин VI был старшим, младше него на два года – Арванд, затем на год младше – Вудерет, старшая дочь, после неё через два года – Ирдевен, затем спустя год – Аккальтин и Дрегиль, что были двойней, и ещё спустя три года, самым младшим из всех, был Аррайн. Потому, если взять, например, Аррайна в десять лет, то Дрегиль с Аккальтином будут по тринадцать, Ирдевен – четырнадцать, Вудерет – шестнадцать, Арванду будет семнадцать, Альфруину же – уже девятнадцать. Этой картине я верю наиболее всего, хотя есть и иная, которая утверждает, что вторая после Альфруина – Вудерет, а Дрегиль и Аккальтин не близнецы, и что Дрегиль младше его на два года. Эта вторая всплывает снова и снова в южных источниках, но ей противоречат внутренние летописи самого Альфруинова дворца, куда был вхож один мой любимый друг, что сорок лет прослужил там на кухне.

Далее следует затронуть их воспитание и учение. Первенец всюду был со своим венценосным родителем и готовился им к правленью, но другими занимались люди из свиты его. Всех трёх младших сынов обучал поначалу Хигдильд, дочерей же – Ирдевен-королева. Однако известно, что Арванд затем пожелал с Эйгирстаном общаться и направился в южные земли, дабы у него учиться искусству войны и хозяйству. Аррайн же много общался, хоть и тайком, с Хагестаном, прежним королём альвагонским, и, говорят, немалое влиянье его на себе испытал. Аккальтин же остался с Хигдильдом, постигая наследье каада и искусство имён в том виде, в каком сохранились эти материи при дворе после изгнания Эльмарет. Что до дочерей, то Вудерет взялась постигать монетное дело и стала править чеканным двором, а равно и копями нумбрийскими. Ирдевен же занялась историей и языками, и, говорят, в совершенстве постигла наречья южных земель и их книги, и собирала она имена, в чём Аккальтину была подспорьем, и не раз в общении была с Эйгирстаном и потомками его на юге. Дрегиль же море любила и, говорят, в лодках рыбацких была с малого возраста, чем огорчала королеву-кормилицу и беспокоила двор. Но по зрелости её то окупилось: стала она совершенствовать и рыбацкое дело, и китобойное, и немало тем самым обогатила Нумбрию.

2. Об именах и истоках их там, где это известно.

Сложное дело – эти все имена, у всякого народа те разные.

У нумбрийцев, иначе – у средних людей, на всякое имя есть женская пара, и всегда здесь понятно, кто муж и кто дева: если Биарон он, она – Биарет, коль Ернульфар, то – Ернульферет, если же Яндрикс – Яндригерет, у Гаута жена – Гаутерет, у Ирмса подруга – Ирмасерет, и всякому ясно, кто где.

Не таковы уж каада, люди в снегах – одни имена у них и на мужа, и на жену, и не сказать по названью, кто там кто: мужчина ль Куад, жена ль его Утту иль деверь её, сестра ли иль папа Уанун.

У гальбарийцев же, толстяков, едящих коров, разны имена для мужчин и для жён, и много ворованных, но всё невпопад: Бангаст и Эрбандар – всегда то мужи, а жёны – всегда Калавиль да Гетанья, и, если возьмут у псарей они Гаута, то уж не возьмут Гаутерет, а, раз им понравилась Яндригерет, то Яндрикс к ним будет не вхож.

И бывают ещё имена южнее, из трёх тех царств, что захватил Альфруин, и непонятно, откуда пришли, у кого их украли, но нет уж совсем никакого в них строю. Много там Станов среди мужей, – Альвистан, Игирстан, Гедестан, – и много там Ильдов, что и мужами, и жёнами могут предстать, – Ангильд и Ангильда, Эмрильд и Эмрильда, – и есть там морозные имена, что форм не меняют, и чаще жёнам те принадлежны – Сивен и Дривен, Каутир и Лентир, Эйте и Кинте, Гаурун и Симрун.

Странное место тут занимает само Альфруиново имя. Король срединных людей не от них своё имя имеет, ведь нет у него женской пары, да и не звучит оно по-нумбрийски. Истоки его, думаю я, придётся искать в прибрежных камнях именных, о которых мало кто знает, как появились они. Раскиданы те по брегам полуострова Нумбрии, и много в них странных и древних имён. Камень начальников буртра, который по нумбрийскому же преданию разрушила мать Вечноюного, определённо из их был числа. Всего скорей, если верны догадки, сам Альфруинов камень давно уж не на берегу, а где-нибудь в Альфруиновом замке, хранится надёжно стражей и невесть каким колдовством, но того не известно точно – догадка сие без свидетельства.
Сам Альфруин, как известно, немало с именами играл, всё придумывал новые. Зная его, положу, что и свои имена выбивал он на каком-нибудь камне, чтоб был у них собственный якорь, и не только народная память, как у обычных имён. Но все имена, что придумывал он, какую бы форму он им не давал, были всегда одиноки – Эльмарет не имела Эльмара, Арванд не имел Арванрет. Хотя его Вудерет, как считается, дань Вудестану, а Ирдевен – и вовсе в честь королевы. Но, вспомнив историю, можно сказать, что эти двое прообразов отличались изрядным одиночеством, и будто специально поэтому и были взяты.

3. О собачьих промыслах и репейных делах.

Хотя Альфруины и сделали из нумбрийца и рыбака, и землекопа, и солдата, но всё ж не смогли они до конца у того отнять его собственных дел, исконно нумбрийских, столь интересных и странных, что не мог я позволить себе оные не рассмотреть и не изложить детально.

Начну, пожалуй, с собак нумбрийских, и опишу для начала, каковы бывают их породы.
Многочисленнейшей породой, крестьянином-простолюдином в мире нумбрийских собак является знаменитый нумбрийский торфяной пёс. Это собака, холкою немногим выше колен стоящего человека, с телом коротким и шерстью довольно обильной, чаще всего в серой или серо-бурой расцветке, реже в черноту, порой с пятнами, с хвостом обычно закрученным и со стоячими ушами. Стаи их порою весьма велики, по уму своему они чаще всего независимы и спокойны, в случае же опасности – храбры, а порой и отчаянны. Шерсть их, особенно с шеи, где вырастает она у них в воротники, есть первый у нумбрийцев материал для одежд своих и тканей. Стоит заметить, что распространены они не только у нумбрийцев, но наличествуют в великом количестве по всему полуострову, и у гальбарийцев, например, в более светлошёрстной, подчас коричневой или бежевой форме (именуемой луговым псом) есть они же, используемые ими как собаки для пастушества и защиты от волков. В селениях же у каада можно отыскать белых ледяных псов, которые по существу своему то же самое. Славятся псы сии также непромокаемостью шерсти своей и прекрасным плаваньем, и могут, говорят, перемещаться от одной береговой точки полуострова к другой целыми стаями вплавь. Иная слава их – у их голоса, которым делятся они охотно и часто. По лаю торфяных собак, ветром доносимому, моряки порой понимали, что они у берегов Нумбрии. Также они прекрасные певцы под нумбрийскую собачью флейту. Но даже и помимо всего этого, торфяной пёс есть просто древний и исконный обитатель полуострова, про которого говорят, что было у него тут своё королевство до людей и их скота, и что питомцами у него были лоси да медведи.

Вторая порода, известная в Нумбрии с древнейших времён, именуется скальной собакой, или собакой холмов, и славна она своим ростом и силой. Нумбрийские вожди держали их в качестве личной стражи, применяли их и в качестве воинов в бою, и в качестве охотников в ловле всякого зверя, и известны они также были у буртра, где именовались пиратскими псами. В холке скальный пёс подчас может достигать пояса человека, шерсть его недлинная и жёсткая, но порою лохматая, длинно его тело и ноги, вытянута и голова, и ото лба к морде заметный переход, уши висячие, и порою имеет он бороду впереди морды, а порою не имеет. Цветов бывает он разных – серый, рыжий, коричневый, чёрный, с полосами или с пятнами. Хвост его длинный и чаще прямой, с длинной шерстью, на конце порою слегка загнут. По уму своему скальный пёс спокоен и сдержан, и всегда различает он, где его дом и где чужие места, и своих от чужих отделяет. Бегать способен быстрее оленя, кусать же умеет мягко, чтобы держать, а не перегрызать – и потому используется в охоте на птиц и всякого мелкого зверя, а не только на оленя и лося. На юге полуострова скальных псов заметно меньше, ибо не ценят гальбарийцы этот пёсий народ, отчего и считается он уже исконно-нумбрийским, в отличие от пса торфяного, который владеет повсюду землёю. Голос его басист, но редко его услышишь, и боятся этого голоса люди и звери. Знают эту породу и гальбарийцы, и южные люди, и всяк её помнит как воина Нумбрии, что вместе с людьми пришёл их захватывать. Во всяком из дворцов Альфруинов есть стража из двадцати четырёх скальных псов в панцирях стали и серебра.

По преданиям известен из всех собачьих народов Нумбрии один, который можно было бы назвать народом королей среди всех собак. Называют их конедавами и говорят про них, что размером они с лошадь, разум имеют людской, а не говорят лишь потому, что не считают это для собаки приличным. И, хотя никто из друзей моих никогда не встречал ни одного конедава, многие рассказчики помещают его в правление Альфруина I, говоря, что это он запугал Гаута и заставил его отступить, а другие рассказчики – прямиком под Вечноюного, то рассказывая, как наводил он ужас на местурийцев, то повествуя, как перекусил он альвагонскую лодку напополам. Есть о нём и предания, исходящие из доальфруиновых времён. Многие рассказы о великом этом собачьем витязе весьма стары и восходят, как говорят ненумбрийцы, к презрению простых нумбрийцев к конникам и конному передвижению, или же к скоту и скотоводству.

Таковы три нумбрийские породы собак, – две общеизвестные и одна, пожалуй, более сокровенная, – что известны на полуострове со времён, предваряющих правление Альфруинов. При самих Альфруинах, однако, нумбрийское собаководство получило значительное развитие. По воле Альфруина Великого в Нумбрию для разведения завозились породы из самых дальних концов света, и уже ко времени Альфруина II существовали десятки пород, помещённых в постоянно обновляемый список благородных собачьих родов в Нумбрийской правде. Появились всевозможные псы-силачи и псы-рыбаки, псы песен и псы молока, а также псы, что могли охотиться на мелких вредителей вроде мышей и крыс, и почтовые псы. Ко времени Вечноюного иерархия собачьих племён и народов была столь цветиста и сложна, что требовала отдельного собачьего историка при дворе для их учёта. Среди придворных слуг числились собаки, которые подносили представителям королевской семьи и свиты кубки, свитки и прочие предметы, а также имел место пёс-менестрель и пёс-шут. Известны также псы имён, что разводились каада, а затем и храмовниками культа Вечноюного, и носили особые имена, бывшие, как говорят, запретными для людей; говорят также, что давали им имена, которые были забыты или стёрты средь людей.

Теперь же, когда рассмотрел я сами породы в той степени, в какой это было достаточно, могу я перейти и к тому, чтобы рассмотреть исконно-нумбрийские занятия, связанные с собаками, а именно – добычу молока, добычу шерсти и пение.
Молоко собачье весьма жирно – куда жирнее коровьего, и притом весьма несладко. Оно легко взбивается в масло, сыр же из него получается рассыпчатый и неклейкий. Чаще всего хранят и едят его в таком же рассыпанном виде, но порою спрессовывают в плотные комки и обваливают их снаружи в золе, в соли или в их смеси, дабы образовалась сухая и твёрдая корка. Доят собак обыденно женщины или старухи, и, как говорят, это довольно хитрое дело, требующее немалой изворотливости и сноровки, поскольку в нём доярка чаще всего конкурирует с десятком голодных щенков.

В нумбрийском жилище стены внутри дома всегда покрыты каким-либо защитным слоем до уровня колен или пояса, дабы избежать того, что сами нумбрийцы называют “собачьей патиной”. Это следы пота и грязи собак, которые остаются на нижней части жилых стен, когда у их основания постоянно возятся и ночуют четвероногие. Чаще всего стены на этом уровне закрываются плетёными циновками из чертополохового волокна, но в более богатых домах это могут быть и каменные основания стен, и керамические изразцы, и ткань, и деревянная обивка, и даже декоративный металл с литыми или выбитыми барельефами – последнее имеет место в Альфруиновых дворцах и, как говорят, в резиденции королевы-кормилицы.

4. Нумбрийский чертополох и его применения.

Растение, которое в остальном мире считают сорняком, нумбриец применяет для всего, для чего разбивают другие народы целые поля и обеспечивают на них сложные порядки смены посевов. Всякая часть чертополохового растения, – корень его, стебель, лист, цветок, плод, – находит множество применений.

Из корней нумбриец делает пиво и сладости, из молодых побегов – похлёбки, зрелые шипованные стебли он применяет в бою и в ремёслах вроде выделки шерсти или приготовления волокна самого же чертополоха на нити и ткани, цветы варит и засаливает (помимо того, что дают они чертополоховый мёд), зёрнами лечит он всё подряд, кормит собак и воинов, а также делает из них подобие муки и, мешая с собачьим сыром, изготавливает лепёшки для выпекания.

На пиве из чертополоха следует остановиться отдельно. Издревле известно пять его родов, различных в том, как приготовляют измельчённые корни для сбраживания. Процесс этот называется “взбадриванием” и может делаться четырьмя обыденными путями и одним особым. Первые четыре пути – через вмешивание одной из четырёх вещей в измельчённый корень с последующим нагреванием в печи: кислых ягод вроде клюквы, морошки или брусники, молочной сыворотки, хвойного настоя или щавеля с кислицей. Пятый же путь заключается в покрытии их некими определёнными родами грибка и настаивании до определённого срока в тёплом подвале с последующим заливанием водою. В любом случае, в конечном итоге получается сладкая жидкость, которую варят и затем сбраживают, отчего и получается означенное пиво. Затем же, если нужно дать ему крепость, его перегоняют в огромных керамических котлах на раскалённом песке, благодаря чему оно начинает быть способно гореть синим и использоваться как лекарство или чистящее средство. Вторая перегонка – удел уже не глиняных котлов, но малых медных кубов – создаёт ещё более редкий и горючий напиток, который не замерзает в зимнюю стужу и пьётся лишь из крошечных серебряных чашечек высшей нумбрийской знатью.

Традиционное нумбрийское средство для питья – длинный и узкий сосуд из высушенной и урезанной собачьей бедренной кости. В некоторых случаях они имели плоское дно, благодаря чему могли стоять, в других же – нет, и оттого могли храниться только в подвешенном виде или положенными горизонтально. Эти последние символически подразумевают необходимость опустошить содержимое прежде, чем сосуд будет отпущен, и применяются в нумбрийской церемонии кругового питья, известной как тилль. Получая сосуд в тилле, человек обязан сказать некое благопожелание или восхваление, или же произнести клятву, после чего отпить и передать сосуд следующему – по солнцу в старой традиции, или против солнца – в традиции Вечноюного. По мере опустошения сосуд пополняется пивом руками самой старой женщины, участвующей в тилле. При дворе Альфруинов это традиционно были королевы-матери либо старые женщины каада, однако в правление Вечноюного сосуд пополнял он лично, сам воздерживаясь, как и они до него, от питья.