Продолжение Лунной программы

Начали обживаться на новом месте. Через пару дней прибыл строительный батальон — те самые «рабочие Советской армии». Форма у них была особенная: гимнастёрки с отложными воротниками, а на воротничках — кирка и лопата, как печать на судьбе. Мы с ними особенно не сходились. Они сами рассказывали: служили в Н-ской  дивизии, участвовали в учениях — атаковали территорию в химзащитных  костюмах и противогазах  через  некоторое время  после атомного взрыва. После этого всех тихо демобилизовали: сняли погоны, повесили эмблемы  кирку с лопатой — и всё, уже не солдаты, а «рабочие». Такой вот способ забыть о людях, которые прошли через радиацию.
Батальон строил нам казармы, столовую, штабной блок с гауптвахтой и медпунктом. Раз в две недели им выдавали зарплату, и они уходили в город. Там напивались до беспамятства, а потом комбат посылал грузовик — собирали их по улицам, как осенние листья .
Доктор, капитан Мельников, провёл с нами беседу: — Ребята, это Нарымский край. Здесь концентрация ранее осуждённых и сосланных на поселение,  заразных болезней — вагон. Желательно с местными не общаться.
Напугал он нас основательно. Я, идя по тротуару, при встрече с местными старался даже не дышать. Но молодость — она как весенний ледоход: если пошла, то пошла. Первыми «в прорыв» пошли водители — им чаще приходилось бывать в городе. Завели подружек, и никто ничем не заболел. Пример оказался заразительным — и весь личный состав занялся поиском подружек. У некоторых получалось весьма успешно.
Мой друг Юрий познакомился с директрисой гастронома — лет на десять старше его. Возвращался сытый, довольный и нос  табаке. Москвич сержант Алексеев и вовсе женился на секретаре райкома комсомола и остался жить в Колпашеве.
Стройка шла полным ходом. Не хватало только клуба — и я решил действовать. Вся стройка велась из деревянного бруса, который привозили с ближайшего деревоотделочного комбината. Работали там заключённые.
Однажды, получив почту, я зашёл в магазин, купил карамель, чай, сигареты «Памир» и печенье. Пошёл на проходную комбината. — Кто держит зону? — спрашиваю солдата. — Михалыч отвечает а зачем от тебе понадобился ?
Передай ему авоську от Эдуарда.
Через минуту посыльный вернулся без авоськи: — Михалыч благодарит и спрашивает, что надо. — Скажи: нужна срочная поставка по наряду - комплект стройматериалов для барака клуба.
Ответ пришёл быстро: — Подгони заявку и комплектацию от командира части.
Михалыча я ни разу не видел, но авоськи уходили регулярно, а взамен приходили пиломатериалы. Через три месяца стоял новенький клуб — с библиотекой, радиоузлом и комнатой куратора КГБ. Всем этим хозяйством заведовал я (кроме КГБ). Проблема оставалась одна — печи. Стройбат построил  десять одинаковых кирпичных монстров: квадратные, тяжёлые, без колосников, словно их проектировал человек, который видел печь только на картинке. Дрова в них горели быстро, как бумага, а тепла давали — ноль. Заготовка, распиловка и колка сырых брёвен занимали у меня и моего помощника, рядового Никитина, половину свободного времени. Печника у строителей не было — получилось, что получилось.
В одну из пятниц я пошёл в городской Дом культуры — посмотреть танцы, развеяться. Картина была типичная для сибирской глубинки: девушки сидят вдоль стены, ребят почти нет, музыка играет, но никто не спешит на танцпол. Возле входа топчется мужик в телогрейке, без шапки, в рабочем фартуке. Голубые глаза, спокойная улыбка — будто он здесь хозяин.
— Чего стоишь? Иди танцуй, — говорит он мне .
Так я познакомился с Калистратом Сергеевичем Богдановым — человеком, который в обычной толпе выглядел бы незаметно, но стоило заговорить, и становилось ясно: перед тобой не простой рабочий.
В 1917 году он учился в Императорском Пажеском корпусе Санкт Петербурга. После революции корпус расформировали, и он уехал к дяде священнику в Томск. Потом его переселили как «чуждого» в Колпашево. Увлёкся идеями Толстого, «пошёл в народ», обучился печному ремеслу — и так и остался мастером, который мог из груды кирпичей сделать живое тепло. Забавно из Императорских Пажей в Печники.(Счастье , что не  к Высшей мере)
Я сразу понял: вот кто мне нужен.
— Посмотрите мои печи, а то я с ними замучился. — Могу, — сказал он просто, будто речь шла о починке табуретки.
Взял у него паспорт, оформил пропуск в жилую зону. Привёл в клуб. Он подошёл к печке, посмотрел, засунул голову в поддувало, выпрямился и сказал:
— И это ты называешь печью? Руки ноги оторвать тому, кто это сложил, и выбросить, чтобы больше не шкодил. Зачем же так сразу отрывать руки, исправить можно , не исправить а разрушить а уж потом...
Сказано было без злобы — как врач, который видит запущенный случай и уже прикидывает, как лечить.
— Помочь могу, — продолжил он. — Если будешь подручным. Все печи трогать не будем — оставим на лето. А пять тебе хватит — их и переделаем.
Заказал мне листовую жесть, кусок швеллера — и дело пошло. На дворе февраль, мороз под сорок , думаю как же он обрушит печи с трубой, а в крыше дыры ? Первое, что он сделал — подрезал расшивку кирпичей под трубой, подставил доски, под них четыре бревна. Труба осталась висеть в воздухе, как подвешенная на невидимых нитях, а печку он разобрал до основания.
Потом начал выкладывать кольцо за кольцом, делая хитрые ходы, обтягивая всё металлическим листом. Установил колосники, поддувало, духовую заслонку. Через три дня была готова круглая печь — два ведра угля хватало на целый день. Через неделю все пять печей были готовы.
— Чем могу отблагодарить? — Дай литр спирта, если не жалко.
Спирта у нас хватало. В клубе стало тепло, сухо и по домашнему уютно — впервые за всю зиму.
Со спиртом связаны ещё две истории. Спирт выдавал капитан Мельников  доктор. Процедура была строгая: приходил Мельников на раздачу с пузырьком, отсыпал в мензурку какой то порошок и всыпал его в каждую флягу. Спирт становился ядовито жёлтым. Затем давал расписаться, что спирт технический и употреблять его смертельно опасно. Мы с грустью подписывали и уходили.
Не будучи жестокими к животным, мы решили проверить. Разбавили чайную ложку спирта водой и влили нашему коту. Кот свалился через пару минут, как подкошенный. Я прихватил его и по дороге за почтой заехал в ветеринарную клинику. Попросил старого пьяницу Василича посмотреть, от чего умер наш кот.
Василич покрутил кота, понюхал, послушал и сказал:
— Ваш кот жив, живее всех живых. Просто мертвецки пьян. Как мне потом сказал доктор , он  насыпал нам кондитерский краситель, после этого мы пили не разбавляя эту желтую жидкость спокойно.

Со спиртом у нас, как оказалось, приключения только начинались. Весной я заболел болотной лихорадкой — штука крайне неприятная. Комаров в тех местах было столько, что казалось, они держат край под своим управлением. Днём они кусали как обычно, а к вечеру начиналось самое весёлое: зуд такой, что хотелось кожу содрать, волдыри между пальцами, жар, слабость. В общем — полный капец.
Наш Академик доктор лечил меня хинином. Я уже начал желтеть, как лимон, а толку — ноль. Хожу по части как привидение, чешусь, матерюсь, спать не могу.
Однажды, возвращаясь с почты, я зашёл к Калистрату. Он сидел у себя, как всегда, в телогрейке, будто мороз на дворе, хотя была уже весна. Я рассказал ему всё — и про хинин, и про зуд, и про то, что скоро, кажется, начну выть на луну. Рассказываю и чувствую — сейчас расплачусь, так мне было худо.
Калистрат слушал внимательно, не перебивая. Потом кивнул, будто нашёл в моей истории нужную строчку, и полез в свой шкафчик. Достал пузырёк с коричневой жидкостью.
— Вот, — говорит, — изготовил из твоего спирта и живицы от коробочек  мака. Начни с пяти капель два раза в день. Потом добавляй по две капли в день. Три четыре дня — и всё пройдёт.
Я смотрю на пузырёк, как на последнюю надежду. Он продолжает:
— Китайцы меня этому научили. Говорили, что лучше настойка из женьшеня, но он у вас тут не растёт. Подойдёт и маковая живица.
Я усмехнулся — сил смеяться не было, но усмешка вышла сама собой.  А вот лихорадка прошла. На третий день зуд исчез, на четвёртый я уже ходил как человек, а не как ходячая чесотка.
Доктор потом уверенно заявил, что вылечил меня он — ведь он дипломированный. Я не возражал. Пусть будет так. Главное — я снова был живой.
А пузырёк Калистрата я потом ещё долго хранил. Как талисман.
Когда клуб наконец построили, нужда в моём переносном генераторе отпала. Я поставил его в склад, а кино стал крутить от стационарной сети. У нас на подстанции  стояли два дизель генератора от подводной лодки — мощные, надёжные, но с характером.
И вот тут начались новые приключения.
Когда я показывал кино днём, дежурный по подстанции тихонько приходил в клуб, садился в уголке и смотрел фильм. А дизели тем временем ставил на малый ход — чтобы не шумели и не жрали солярку. Ему — удовольствие, а мне — мучение: частота падала, кинопроектор замедлялся, изображение плыло, звук тянулся, как резина.
Я устал ругаться с электромеханиками, которые дежурили на подстанции. Они только плечами пожимали: — Да всё нормально.
Тогда я придумал, как с ними бороться.
Взял ведро с водой, подал на него фазу, а ноль привязал к кирпичу. На верёвке опускал кирпич в ведро — и от такого нахальства дизель начинал глохнуть. Свет в клубе тускнел, как перед концом света, и механик пулей бежал на подстанцию, чтобы спасать свою технику.
Повторялось это регулярно. Я опускал кирпич — он поднимал обороты. Я поднимал кирпич — он возвращался смотреть кино.
Мне всё это надоело. Решил: хватит. Буду работать от своего генератора.
Пошёл на склад — генератор стоит, а двигателя Л -6 нет. Пропал. Как корова языком слизала.
Спрашиваю своего земляка Васю Слюсаря: — Где движок? Он мнётся, глаза в сторону: — Наверно, стройбат… Получали что то, и пока я отвлёкся, спёрли. Продали рыбакам на лодку.
— И чем мне теперь крутить генератор? Он только репу чешет.
Разозлился я так, как никогда. Спереть у меня — это уже было слишком.
Пошёл по стройплощадке. Смотрю — стоит нерабочая бетономешалка, а на ней такой же Л 6. Родной, как брат-близнец.
Вечером приехал на командирском Уазике с другом Колей. Зацепили бетономешалку, привезли на берег Оби. Сняли Л -6, аккуратно уложили в машину, а бетономешалку… сбросили в Обь.
Пусть плывёт, если сможет.
Стройбатовцы потом искали свою бетономешалку, ходили по части, спрашивали, ругались. А я тем временем прикрутил Л- 6 к генератору, покрасил зелёнкой — чтобы не придрались — и спокойно крутил кино от своего источника.
Те, кто спер мой мотор, наверно, догадывались, откуда взялся новый. Но молчали. В Сибири молчание — тоже форма уважения.
Когда нас привезли на колёсном пароходе «Богдан Хмельницкий», к нему была прицеплена баржа с частью наших машин. Остальные машины с водителями остались ждать зимника по Оби — других дорог там не было, да и сейчас, говорят, мало что изменилось. Сибирь живёт по своим законам: где река — там дорога, где лёд — там трасса.
Плывший с нами старший лейтенант Медведев — боевой мужик, разжалованный за что то из капитанов — ходил по палубе, как волк по клетке. Видно было: человек привык командовать, а не плыть пассажиром.
В какой то момент он собрал нас и спросил громко, чтобы слышали все:
— Кто может водить гусеничную технику?
Ну куда же без меня. Всё, что пахло бензином, соляркой, маслом — это было моё с детства. Я выскочил первым, даже не подумав.
Медведев посмотрел на меня, прищурился, будто проверяя, не шучу ли я, и кивнул:
— Пойдёшь со мной.
И вот тут началось очередное приключение, которое, как всегда, потянуло за собой следующее…
Мы с Медведевым зашли на баржу — надо было согнать АТС, средний артиллерийский тягач. Машина серьёзная, высокая, как дом на гусеницах. Я влез в кабину, огляделся. Ищу ключ — нашёл. Повернул… и ничего. Ни щелчка, ни лампочки. Тишина, как на кладбище.
Поднял сиденье — аккумулятор подключён. Кручу ключ туда сюда — ноль эмоций. Приборы стоят, как вкопанные. Стыдно до слёз: вызвался первым, а завести не могу.
Сел, сосредоточился. Устроился поудобнее, закрыл глаза, положил руки на подлокотники — и вдруг правая рука легла на какую то большую кнопку. Позже я узнал, что на гусеничной  технике масса отключается отдельно . Тогда же я просто нажал.
И — о чудо — всё ожило. Стрелки забегали, лампочки загорелись. Повернул ключ — дизель взревел, как будто только этого и ждал.
По установленному трапу, аккуратно работая рычагами, я вывел АТС на берег. Понравилось. Настолько, что я тут же вернулся на баржу и согнал ГТС 47 — болотoход, который впоследствии стал моим личным транспортом в Колпашеве.
Медведев в суматохе разгрузки ничего не заметил. Но позже, когда всё улеглось, подошёл ко мне:
— Фаерман, а зачем ты спёр у геологов ГТС 47?
— А что делать? — говорю. — Он же без дела стоял.
Медведев махнул рукой:
— Да хрен с ними. Им ещё подгонят. Они всё равно ошиблись — пробурили скважину возле нашей части на нефть, а оттуда попёрла горячая вода. Фонтан горячей воды пёр в небо метров на 6 а мы раздевались до трусов и прыгали перед фонтаном фотографировались ,какие закалённые ) Геологов погнали дальше,  к Уренгою. Авось пронесёт.  С ГАЗ-47 была интересная история, но это уже продолжение следует