4. Запах лаванды

В комнате Анисы царил полумрак, который не мог скрыть идеального порядка, но лишь подчёркивал его противоестественность. Воздух здесь был плотным, сладким и удушливым. Запах лавандовых духов, её неизменная визитная карточка, здесь казался гуще, смешиваясь с едва уловимой ноткой пыли и старой бумаги.

Тяжёлые бархатные шторы на окне были не просто задёрнуты, а создавали непроницаемую стену. На широком подоконнике стояла лампа с абажуром из тёмно-фиолетового стекла, бросавшая на стены причудливые, изломанные тени. На кремовом фоне обоев вился сложный калейдоскоп из пурпурных ирисов. На деревянном столе были сложены исписанные тетради, наброски карандашных рисунков, какие-то книги. У стенки поглощал свет небольшой металлический шкафчик темного цвета. В другом конце комнаты покоилась массивная двуспальная кровать с изогнутым изголовьем.

Это был не уют. Это была декорация. Обитель для одного человека, созданная по законам её собственного, искажённого мира. Это был её комфортабельный Ад, и она была в нём не пленницей, а богиней.

Аниса достала лезвие. Тонкое, как лёд поздней осени. Причудливой формы вырез в середине металла напоминал кардиограмму. Сердце безудержно стучало в груди. Пары спирта ударили в нос, на миг перебив запах лавандовых духов. Словно молния мелькнул свет лампы на полоске стали.

— Не бойтесь... — голос Анисы звучал гипнотизирующе ровно. Она сидела напротив меня на полу, её обнаженные колени впились в доски паркета. Запах дезинфицирующего средства снова взбудоражил моё обоняние. Накатила отрезвляющая волна. Я резко схватил занесенную над моим предплечьем руку Анисы, сжимавшую лезвие.

Телесный контакт вызвал у неё улыбку:
- Доверьтесь мне. Я знаю, о чём говорю, - она повернула левую руку тыльной стороной к настольной лампе. Серебряные нити давно заживших шрамов заиграли на свету.

Чарующая улыбка, бездонно тёмные карие глаза, воздушные движения свободной руки и напряжение мышц обнаженных ног. Мои пальцы освободили побледневшее запястье девушки. Я закрыл глаза. Холодное прикосновение металла к коже было первым, что я почувствовал отчётливо. А затем — давление. И резкий, обжигающий укол, который пронзил руку до самого локтя. Рука дернулась инстинктивно, но теперь пришел черёд Анисы сжимать моё запястье стальной хваткой. Кровь была удивительно яркой и горячей. Она побежала по коже тонкой струйкой... Это было неправильно, дико... и невероятно остро.

Аниса наклонила голову и примкнула к образовавшейся ране тёплыми пухлыми губами. Боль притуплялась. На смену порожденному страхом спазму в моём животе приходило глубокое затяжное дыхание. Топливом для него служило возбуждение. Я почувствовал, как с потоками крови в нежное тело Анисы принялась убегать не только физическая боль, но и жизненная сила. А уже за ней украдкой просачивалась через пульсирующую рану и боль душевная.

- Это очень необычный опыт, - я старался говорить низким тоном, чтобы изобразить невозмутимость, но глаза мои уже хаотично, в приступе животной страсти, вглядывались во тьму комнаты Анисы, где могла бы найтись колыбель для беспокойной сути греха, - только, честно говоря, я не до конца понимаю цель данного ритуала.

Издав чмокающий звук, губы Анисы освободили порез на моей руке. Девушка выпрямилась и ее короткие смолистые волосы мимолетно сверкнули в свете электронной лампы. Их запах ненадолго вытеснил лаванду.

- Это один из способов почувствовать себя живым, - вытащив из небольшого шкафчика у стола упаковку бинтов, сказала Аниса, - не помню, кто сказал такую фразу: «Жизнь - это боль, и задача наша изыскать способ её минимизировать», - после этих слов она прикрыла порез на моей руке ватным тампоном и стала оборачивать руку бинтом, - так вот, следуя логике этих слов, в момент ощущения пиковой боли, Вы находитесь на пике жизни. Как-то так. - она улыбнулась.

Прежде белоснежные, зубы ее теперь были покрыты кровавой пленкой.

- Очень спорное изречение, - ответил я, - кстати, на Ваших руках я не заметил свежих ран.

- Мне это больше не нужно. - Аниса убрала бинты в шкафчик и со щелчком захлопнула дверцу.

Я смотрел на неё. На её чарующую улыбку, на шрамы, которые теперь казались не следами боли, а элементами сложного узора её души. Она нашла свой способ. Она научилась генерировать эту "пиковую боль" внутри себя, без помощи лезвий. Её философия перестала быть теорией и стала частью её естества. А я... я всё ещё не мог понять, в какой личный узор сложатся мои новые шрамы.  Пока же свежий порез был лишь одним из физических воплощений ран на моей душевной ткани.