Кофе

Я увидела его спину — и сразу узнала. Осанка, чуть сутулые плечи, способ держать телефон. Пять лет. Можно было развернуться и уйти. Я не ушла.

— Привет.

Он обернулся. Пауза — короткая, но я её прожила целиком.

— Привет, — сказал он. Без удивления. Как будто мы виделись на прошлой неделе.

Сели за столик у окна. Говорили про работу, про каких-то общих знакомых, которых я уже не помню. Я не вникала сильно. Смотрела на его руки и думала: вот же они. Руки я помнила лучше, чем думала.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он.

— Знаю, — ответила я.

Он засмеялся. Этот смех — низкий, чуть хриплый — я не вспоминала пять лет. А он никуда не делся.

На улице мы остановились. Он сказал: я тут живу рядом — и замолчал. Не договорил. Дал мне решать. Он всегда умел это — молчать в нужный момент, не давить.

Я подумала секунду. Не о том, стоит ли. Я уже знала, что пойду. Думала о другом: как это называть потом — слабостью, ностальгией, просто телом, которое соскучилось?

— Пойдём, — сказала я.

У него дома всё было чужое — мебель, запах, свет из окна. Только он был прежний. Он расстёгивал моё пальто медленно, и я стояла и позволяла, и думала: вот что значит пять лет. Что я ушла — это одно. Что я хотела его всё это время — совсем другое, и эти вещи жили во мне отдельно, не мешали друг другу.

Когда он коснулся моей шеи — там, где всегда, — я закрыла глаза.

Тело не забывает ничего. Оно просто ждёт.

Он провёл пальцами по моей шее, вниз — по ключице, медленно, как будто вспоминал маршрут. Я почувствовала, как кожа отвечает раньше, чем я успела что-то решить.

— Ты всё та же, — сказал он тихо.

Я не ответила. Потянула его за рубашку.

Мы добрались до спальни не сразу. Сначала — прихожая, его руки на моих бёдрах, моя спина у стены. Он целовал меня так, как целовал всегда — без спешки, основательно, как будто это само по себе уже всё. Я помнила это. Злилась, что помню так хорошо.

Он снял с меня свитер. Посмотрел — долго, молча. Я не отводила глаза.

— Иди сюда, — сказал он.

В постели он лёг рядом и просто гладил меня — живот, бёдра, грудь — без цели, без торопливости. Это тоже было его. Он никогда не торопился. Я когда-то злилась на это, хотела быстрее, требовательнее. Сейчас лежала и думала: боже, как я по этому скучала.

Когда его рука скользнула ниже, я уже была готова — давно, ещё с улицы, ещё с того момента, как услышала его смех. Он почувствовал это и ничего не сказал, только коснулся точнее, увереннее — он знал, как и где, он всегда знал — и я выдохнула сквозь зубы и закрыла глаза.

Он не торопил. Работал пальцами методично, внимательно, слушал меня — не слова, я не говорила ничего, — слушал дыхание, движение бёдер, напряжение в животе. Я забыла, что так бывает. Что можно вот так лежать и чтобы тебя читали.

Когда я уже почти не могла — он убрал руку. Поднялся надо мной.

— Смотри на меня, — сказал он.

Я открыла глаза. Он вошёл в меня медленно, до конца, и остановился. Просто смотрел. Я чувствовала его внутри — полно, тяжело, хорошо — и смотрела в ответ, и это было почти невыносимо, эта пауза, этот контакт.

Потом он начал двигаться.

Не резко, не жёстко — ровно, глубоко, с каждым разом чуть сильнее. Я обхватила его бёдрами, потянула ближе. Он опустил голову, коснулся губами моего виска, моей щеки, угла рта — и я повернулась и поцеловала его по-настоящему, жадно, и он ответил, не сбивая ритма.

Я кончила тихо — сжалась вокруг него, зарылась лицом в его плечо, выдохнула что-то без слов. Он продолжал, медленнее, давая мне дойти до конца, а потом ускорился и кончил сам — резко, с коротким звуком, лицом в мои волосы.

Мы лежали. Он не убирал руку с моего живота.

За окном был день. Обычный, чужой, никак не изменившийся.

Я думала: вот зачем я не ушла от кассы. Не потому что слабая. Потому что иногда тело знает что-то, чего голова ещё не догнала.

Он спросил:

— Хочешь чаю?

— Хочу, — сказала я.

И это тоже было правдой.