7. Актовый зал средней школы 15

В застывшем воздухе актового зала ещё таяли тонкие ноты парфюма. Средняя школа №15 погрузилась в тишину. Из массивных прямоугольных окон лился холодный, серебряный лунный свет, увязая в полупустых бокалах на длинных, застеленных скатертями столах. На занавесе центральной сцены висела сделанная из цветной бумаги надпись: «В добрый путь».

Вчерашние школьники уже ушли в этот путь, навстречу взрослой жизни. Завтра их ждала экзаменационная нервотрёпка, а пока они мчались вглубь ночи, унося с собой свои надежды и страхи.

Я оставался за родительским столом в глубине зала, медленно потягивая кислый брют. В противоположном конце помещения, в такой же задумчивости, сидела женщина с густыми волнистыми волосами — в лунном свете они казались пепельными. Она смотрела на меня; в её взгляде отражалась печаль и читалась уверенность. Мы были знакомы давно.

Больше двадцати лет назад мы начали свой «добрый путь» из этого же зала, из которого только что проводили собственных детей. Я наполнил два бокала выдохнувшимся шампанским и пошел к ней. Приблизившись, я невольно отметил, как годы изменили её черты: острые линии сгладились, зоркий когда-то взгляд стал туманным, а уголки глаз и губ исчертили мелкие морщины. Мы поздоровались — почти без напряжения. Я протянул ей бокал. Она улыбнулась. В элегантном платье из чёрного бархата она совсем не походила на ту девчонку, которую я каждый день видел в школьных коридорах. Я сел рядом и снова оглядел зал. Шампанское в бокале стремительно исчезало, оставляя во рту привкус кислоты и горечи

— Я чувствовала себя лишней на этом празднике, — она опустила бокал на скатерть, раздался приглушённый стук.

Я был с ней солидарен.

— Как твои дела? — чтобы хоть чем-то занять руки, я потянулся за открытой бутылкой «Советского брюта».

— Не могу сказать, что плохо, — её тонкие пальцы с аккуратным маникюром и золотыми кольцами обняли ножку бокала. — Но и особого счастья я уже давно не испытывала.

Мне тоже давно его не хватало — хотя бы во снах. Суматоха, быт, привычная череда чёрных и белых полос. Но пока она говорила, к горлу подкатывал забытый, горький вкус сожаления.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю?

Порывом ветра распахнуло форточку. Рассыпанные по полу конфетти взлетели в воздух, и лунный свет превратил их в искусственный снег.

— Я догадываюсь, — тихо ответила она.

Пальцы её свободной руки медленно впились в рукав моего пиджака. Этого мимолётного прикосновения хватило, чтобы почувствовать тепло её кожи. Хватило, чтобы вспомнить, как это тепло когда-то сводило меня с ума.

                *   *   *

Мы были знакомы слишком давно. Ещё детьми мы прибились к одной компании, где центром притяжения был Пётр — отличный парень, сентиментальный романтик и творческий самородок. С седьмого класса он безнадёжно любил её. Я же всегда был сложным в общении, и одиночество оставалось моим верным спутником, пока я не встретил Петю. Его чрезмерная чувственность тоже многих отталкивала, так что вкус изоляции был нам обоим знаком. Мы быстро сблизились.

Помню, как он читал мне свои стихи, посвященные ей. Как просил помочь с письмами, полными нежных слов. Однажды я два дня ходил без сигарет, потому что отдал Пете последние деньги на билеты в кино, чтобы он мог её пригласить. Время шло, его ухаживания переросли в роман. Их пара всегда казалась мне хрупкой и нелепой, но я помалкивал.

Она менялась на глазах, и однажды эти перемены заставили меня посмотреть на неё иначе. Скорее всего, меня выдал взгляд — прежде безразличный, а теперь испытывающий, тяжелый, полный желания. А потом раздался телефонный звонок. Она никогда не звонила мне первая. Удивление смешалось с внезапным трепетом. Разговор о домашнем задании быстро сменился предложением встретиться вечером на аллее неподалеку от моего дома. И я согласился.

Золотистые тополя и березы качались под порывами сырого ветра, в мокром асфальте отражались синие фонари. Мы сидели на скамейке, поминутно оглядываясь и боясь встретить Петра. Страх смешивался с азартом. Наш разговор казался случайным и беспредметным, но за интонациями угадывалась общая глухая тоска.

Её картина мира разительно отличалась от той, что рисовал Пётр. В его рассказах она была окружена абсолютной заботой, а их будущее давно казалось решенным. До выпускного оставалось несколько недель — Пете верилось, что они уйдут в свой «добрый путь» рука об руку. Но она прижималась ко мне и дрожала. Жить по его сценарию она не хотела, а других — сочинить не могла. Она не верила в то, о чём говорила, и сомневалась во всём, что называла «любовью».

Мой разум в те годы не отличался хладнокровием. Мне следовало оборвать этот разговор, оттолкнуть её и уйти. Стоило признать себя подлецом и сбежать с этой аллеи. Но я этого не сделал. Я обнял её, уткнулся лицом в светлые густые волосы и вдохнул их чистый запах. В ту секунду всё потеряло смысл. Я потерял друга. И потерялся сам.

Все мои мысли были заняты ею. Днем я примерял сочувственную маску, фальшиво сопереживая Петру. Он, с дотошностью следователя и болезненностью автора, часами искал причины внезапного охлаждения своей возлюбленной. Вечерами же, сбросив тяготы этого притворства, я устремлялся в мрачные лабиринты спального района. Целуя её руки и пытаясь угадать, что будет дальше, я питал свою неокрепшую любовь.

Резко прозвучал дверной звонок. В пустой квартире мгновенно стало душно. Повернув ключ в замке, я открыл дверь. На темной лестничной клетке стоял Пётр. Его губы подёргивались, глаза горели яростью.

— Она никуда не поедет со мной, — его голос глухо отскочил от бетонных стен. — Она останется с тобой.

Эти слова прозвучали как приговор. В ошеломлении я не мог выдавить ни звука. Пётр резко вскинул руку — синтетическая ткань его ветровки сухо шелестнула. Короткий, тяжелый удар пришелся точно в челюсть. Я повалился на пол в прихожей, в глазах поплыли багровые круги.

— Ты предал меня, сука! — голос Петра сорвался на хриплый крик. — Ты лгал мне прямо в глаза, держал за идиота!

Он шагнул в квартиру, наклонился и, схватив меня за шиворот, рванул к себе. Только тогда, совсем близко, я увидел, как его глаза заволакивает слёзная плёнка.

— С самого начала, — продолжал он, задыхаясь, — ты всё прекрасно понимал. Слушал, как я говорил о ней с придыханием, как мечтал, как страдал. И продолжал кивать, изображая на этой физиономии, — он снова рванул меня за шиворот, — лживое сочувствие. Ты как преступник, который возвращается на место преступления. Всегда! Тварь! Возвращается!

Очередной удар оборвал его крик. Вспышка боли — и картинка перед моими глазами поплыла, пока окончательно не провалилась в темноту.

Сборы на выпускной стали пыткой. Я неохотно надел приготовленный матерью костюм и подошёл к зеркалу. Из отражения на меня смотрело серое, помятое лицо, расцвеченное ссадинами и наливающимися синяками. Я признавал справедливость этого наказания. Мало того — я цеплялся за эту мысль, чтобы заглушить подступающий стыд чувством самоуничижения.

Выйдя на балкон, я закурил. Над крышами хрущёвок собирались тяжёлые грозовые тучи. Я не хотел идти на официальную часть, не хотел показываться там вместе с ней. Это вызвало бы лавину слухов и косых взглядов. К тому же это было бы верхом подлости по отношению к Петру.

Раздался телефонный звонок. Я поднял трубку. Голос её дрожал от горечи:

— Ты сказал своим, что не пойдёшь?

— Нет. А ты?

— Тоже нет. Мои идут со мной, мне не удастся сбежать без лишних расспросов.

За окном нарастала духота, пахло близким ливнем. Постукивая новыми туфлями по асфальту, я шёл к школе. Из подъездов то и дело выскакивали разодетые одноклассники. Приветственно кивая им, я продолжал свой путь. Сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало. Из-за густых деревьев показалась неприметная пятиэтажка Петра. Шаг за шагом я приближался к его дому, тщетно пытаясь унять нарастающую панику.

Скрипнула подъездная дверь. Я затаил дыхание — нет, вышел не он. Пальцы немели от дрожи. В тот момент я понял: меня душит не страх, а стыд и сожаление. И избавиться от них можно было только одним способом.

Я нажал на стёртую кнопку. За дверью эхом отозвался звонок. Когда он стих, тишина навалилась на меня вместе с бетонными стенами подъезда. Я позвонил ещё раз. Всё так же пусто — ни шагов, ни голосов, ни шорохов.

В актовом зале средней школы №15 вовсю гремел праздник. Из хрипящих колонок лилась музыка, звенел смех, бились бокалы. Приглушённый свет ламп окрашивал лица в золотистые тона. На занавесе центральной сцены висела всё та же бумажная надпись: «В добрый путь». Банты, кружева, пиджаки, выпускные ленты — всё смешалось в пёстром, суетливом движении. Я чувствовал себя чужим на этом празднике; глаза лихорадочно искали в толпе один-единственный взгляд.
За столами поодаль рассаживались родители. Выпускники кучковались классами. На сцене лениво репетировали дежурные речи директор и завуч, готовились к раздаче стопки дипломов, скучал штатный фотограф со вспышкой наготове. Скоро должны были приглушить свет и объявить танцы.

Я встал среди своих. Петра в толпе не было. Она — в строгой чёрной юбке и белой рубашке — стояла на другом конце зала. Лишь изредка, встречаясь со мной глазами, она едва заметно улыбалась, и в эти секунды тревога ненадолго отступала.
Но одноклассники при виде меня опускали глаза. Вокруг поползли змеиные шепотки, и в каждом из них я отчётливо ловил своё имя. На сцену вышла завуч — грузная женщина в нелепом, тесном платье. Держа перед собой альбомный лист, она замерла у микрофона, выискивая кого-то в толпе. Зал притих, сосредоточив внимание на сцене.

— Ты это читал? — раздался за спиной испуганный голос одноклассника.

Я обернулся. В его дрожащих руках колыхался тетрадный лист, густо исписанный чернилами. Музыка стихла. По залу прокатился глухой шорох, на сцене что-то происходило, но я видел только лист бумаги, где неровные буквы складывались в строчки:

«Не в силах унять свою боль, я хочу рассказать о ней всем. Я искренне полюбил и был обманут. Мне стыдно за мою слабость и я хочу поделиться этим стыдом. За моей спиной развернулась грязная интрига, которая нанесла мне увечье. Несовместимое с правдой. Несовместимое с жизнью. Мой, как я считал ранее, лучший друг втайне охмурял мою девушку, тем самым втаптывая меня в грязь ложью и предательством. Низменные люди, искусные лжецы, он нанесли мне самую большую боль в жизни. Не найдя иного способа излечить свою душу и тело, я решил покончить с этой болью. К сожалению, это возможно решить только радикальными мерами. Простите меня за слабость, но я вынужден обвинить в этом....»

Я поднял глаза на одноклассника:

— Откуда это у тебя?!

— Нашёл в почтовом ящике. Пётр отправил это послание всему классу, — его глаза хаотично бегали.

— Как?..

На сцене директор что-то коротко сказал технику у пульта, и музыка загремела вновь. Под пристальными, тяжелыми взглядами я бросился вон из зала. В пустом коридоре удалось наконец перевести дыхание. Сзади щелкнула дверь. Я обернулся и увидел побледневшее лицо девушки:

— Что случилось?

— Ты это видела? — я протянул ей смятый листок. Из-за дрожащих, влажных пальцев чернила на бумаге уже начали понемногу расплываться.

В наш «добрый путь» мы отправились без музыки, аплодисментов и напутствий. Ближе к ночи, когда все разбрелись посиделками по компаниям, мы вернулись из отдела милиции, где часами давали показания следователю. На улице растянуло тучи, и в тёмно-синем небе зажёгся неровный диск луны. Косметика стекала ручьями по белоснежному лицу девушки. Пропитанный потом пиджак казался неподъёмным. Я скинул его прямо на пол и сделал несколько шагов к центру помещения.

В застывшем воздухе актового зала еще таяли тонкие ноты парфюма. Пространство было залито серебряным лунным светом, увязавшим в полупустых бокалах на длинных, покрытых скатертями столах. А на занавесе центральной сцены сиротливо висела бумажная надпись: «В добрый путь».

В тишине раздавался звонкий стук туфель. Мы держались за руки и пытались уловить ритм беззвучной музыки, превращая её в танец. Парадоксально, но в тот вечер школьный зал оставался единственным местом в городе, где вопреки шоку и стыду мы чувствовали себя спокойно. Наше место истины, где мы наконец сбросили маски. Место преступления, на которое мы вернулись.

                *   *   *

— Я догадываюсь, — тихо повторила она, возвращая меня из воспоминаний. Пальцы её руки всё так же крепко сжимали рукав моего пиджака.
И этого прикосновения хватило, чтобы вспомнить, как тепло её кожи когда-то сводило меня с ума. Хватило, чтобы понять: подобного тепла я больше в жизни не ощущал.

Голова раскалывалась. Я поднялся и жестом пригласил её на танец.

— Нет, не нужно, — серьёзно и тихо ответила она.

Она встала, перекинула сумочку через плечо и пошла к выходу:

— За двадцать лет я ни разу сюда не приходила. Никакие встречи выпускников или родительские собрания не могли заставить меня переступить этот порог.

— Так почему ты пришла сегодня?

Она промолчала, лишь неопределённо качнула головой. В зале снова раздался звонкий, размеренный стук её каблуков. В дверном проёме, откуда в полумрак зала пробивался мертвенный свет люминесцентных ламп, она остановилась. Её улыбка — в которой можно было прочесть всё что угодно и так и не угадать правды — заставила мои глаза налиться слезами.

Наконец, она обернулась:

— Потому что преступник всегда возвращается на место преступления.

Сквозь пульсирующую головную боль я едва смог выдавить вопрос:

— А то, что мы в итоге разошлись разными путями… это не преступление?

В ответ сомнение в глазах и непонятная улыбка. Молчание, изрубленное размеренным ритмом удаляющихся шагов. Холодное прикосновение лунного мерцания. Иглы и молоты внутри головы. Шепотный трепет моих губ, в котором едва различалась лишь одна фраза: «В добрый путь».