Счастливого пути. Часть 3

              Две недели в Алуште перевернули её душу — как море переворачивает гальку: сегодня чуть-чуть, завтра ещё немного. А потом смотришь — и берег уже не узнать.
              Мария сняла комнату у Бориса Ильича. Старик оказался не только акварелистом, но и хозяином небольшого домика в частном секторе — белые стены, виноградник во дворе, терраса, увитая плющом, и старая черешня.
—  Вам, голубушка, отдельное жильё ни к чему. Будете одна — скиснете. А со мной хоть поговорить есть о ком. — Сказал он, когда Мария пришла к нему на третий день. — Занимайте вторую комнату, всё равно пустует.
              Она согласилась. Заплатила за месяц вперёд. Жизнь пошла неспешная, почти монастырская. Подъём в восемь. Кофе на террасе, без сахара, Мария так и не привыкла сластить, хотя Борис Ильич каждое утро пододвигал ей сахарницу. Потом – прогулка к морю. Потом акварели.
              Он учил её терпеливо, с прибаутками.
— Вы, Мария, не бойтесь воды. Вода, она умная. Сама ляжет, куда надо. Вы только кисть направляйте, а она,  сама.
Мария пробовала. Сначала получалась грязь — серые, мокрые пятна. Но к концу первой недели на листе вдруг проступило небо — лёгкое, мартовское, с розовым налётом заката.
— О, — сказал Борис Ильич. — Глаз прорезался. Поздравляю, Мария.
Она сама удивилась. Смотрела на свой рисунок и не верила — неужели это её руки рисовали? Те самые, которые двадцать лет мыли посуду, стирали рубахи, вязали свитера и гладили Степана по голове?
              Вечерами они вдвоём сидели на террасе, пили чай с чабрецом — Борис Ильич сам собирал траву в горах. И разговаривали, обо всём. О советской власти, о войне, о том, почему люди разбегаются как тараканы, когда проходит любовь. Борис Ильич рассказывал о своей жене, Валентине, которая ушла от него к какому-то инженеру.
— Представляете, Машенька, к инженеру, — усмехался он, тряся седой бородкой. — Я тогда в Союзе художников состоял, мои работы на выставки возили. А она — к инженеру. Говорила: у него руки золотые. А у меня, выходит, медные?
Мария смеялась. Впервые за долгое время — не через силу, а по-настоящему.
— А вы, Борис Ильич, не жалеете? — спросила она его снова, как в первый день.
— Ни разу, — ответил он твёрдо. — Жалеть надо  о том, Машенька, чего не сделали. А я сделал. Я уехал. Пишу картины. Я жив. А она, Валентина-то, с инженером своим мучается. Слышал, он пьёт горькую. Так что, Маша, когда муж уходит — это не всегда горе. Иногда — это трамплин.
— Трамплин?
— Ну да. К новой жизни. Прыгаешь — страшно. А как взлетишь — красота.
              Мария думала об этом ночами. Лежала на своей узкой кровати, слушала, как шуршит за окном виноградник, и перебирала в голове прожитые дни. Она почти не вспоминала Степана. Не специально, просто он стал выветриваться, как запах нафталина из старого шкафа. Остались только самые яркие картинки: как он обнимает её на кухне, как целует в макушку, как смеётся, запрокинув голову. Это было — как кино. Чужое, красивое, давнее.
              На шестнадцатый день она получила сообщение на телефон от Степана. Открыла сообщение на террасе, трясущимися руками. Борис Ильич деликатно ушёл в дом, загремел чайником.
«Маша здравствуй. Не знаю, прочитаешь ли ты это. Но если прочитаешь — не отвечай сразу. Дай себе время. И мне дай. Ты уехала, и я остался в пустой квартире, с этим чемоданом. Знаешь, он стоит в прихожей, я его раскрыл. Жду, что ты вернёшься и разберёшь вещи в шкаф. Прости меня, Маша. Я не смог прожить и трёх дней у Анны, ушёл. Это было так ужасно. Не подумай ничего плохого, Анна хорошая женщина — правда, хорошая. Аккуратная, заботливая. Но она — не ты, Машенька. Я соскучился по тебе. Я живу один в нашей квартире. Ты не хочешь вернуться? Я не прошу сейчас. Я прошу — подумай. Я буду ждать. И чемодан не закрою, пока ты не скажешь «да» или «нет». Прости меня, Маша.  Жду. Твой Степан».
Мария прочитала сообщение дважды. Потом ещё раз медленно, по слогам. Слёз не было плакать. Она положила телефон на стол, вышла во двор. Виноградник шуршал. Море дышало за домами. Вернулась в комнату. Открыла отцовский саквояж, на дне лежала старая фотография: она и Степан в Алуште. Стоят, обнявшись, улыбаются. Молодые, загорелые, счастливые. Она посмотрела на фото, потом в окно  — на море.
— Чего ты хочешь, Мария? — спросила она себя  вслух.
В ответ только чайка пролетела низко над крышей, крикнула резко, тревожно и улетела в сторону гор. Мария взяла телефон и написала ему всего две строчки: «Степан, я подумаю. Не закрывай чемодан. Мария». Нажала на кнопку «отправить». И вдруг улыбнулась — легко, по-девчоночьи, как на той старой фотографии. Потом повернулась и пошла к морю.
              А вечером, за чаем, Борис Ильич спросил:
— Ну что, Мария оттаяла?
— Оттаяла, — ответила она. — Не совсем, но…
— Ну и хорошо, — сказал он. — Чайку ещё?
— Давайте.
Она смотрела на тёмное окно, за которым шевелился виноградник, и думала о том, что жизнь — странная штука. Только собралась начать новую, как старое постучалось в дверь. Тихо так: «Маша, я буду ждать».
— А вы бы вернулись? — спросила она Бориса Ильича.
Он долго молчал, крутил в руках чашку, потом сказал:
— Я бы нет. Но вы не я. И любовь не моя. Тут, голубушка, сердце подскажет. А оно, сердце-то, оно не обманывает.
              Мария кивнула. Легла спать, укрылась байковым одеялом. Саквояж стоял на своём месте, у изголовья, как верный страж. Она погладила его кожаную крышку.
— Спи, — прошептала. — Завтра новый день.
И море за окном живое, вечное, тихо вздохнуло в такт её дыханию