Н. Рамазанов. Мои воспоминания об М. П. Бибикове

Николай Александрович Рамазанов (1817–1867)

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ М.П. БИБИКОВЕ


Бывают на свете такие люди, что и умрет человек, и могила его заносится снегом несколько зим кряду, а всё видишь перед собой покойного как бы живым. Особенно случается это при сходках и встречах старых знакомы, коротких людей, с нравственными интересами которых был душевно связан любезный человек. В такие минуты как будто и голос умершего слышится, во время таких бесед и вздохнет кто-нибудь при случае да скажет:
— Эх, нет между нами милейшего Матвея Бибикова! Он вполне бы сочувствовал великодушному поступку N., или таком-то событию, и не замедлил бы на эти случаи, пожалуй, и импровизацией.
— Отличный был человек! — скажет другой. — И как досадно, что смерть так рано вырвала его из нашего кружка!
Вслед за этим и пойдет речь о покойном как о живом: начнутся воспоминания, и как светлы, как отрадны эти воспоминания, как они обобщают живых с отшедшею душой!
Надо полагать, что Матвей Павлович Бибиков родился в селе своих прадедов —  Баловневе, Данковского уезда, Рязанской губернии. В Баловневе Маттео   и родился баловнем, сперва природы, одарившей его тонким умом и добрейшим сердцем, потом окружавших его детство и отрочество обстоятельств, которые не только не дали огрубеть и не причинили изнаночного направления прекрасным способностям юноши, а, напротив, развили их вполне человечески, сохранив в нем всю любовь к ближнему и ко всему прекрасному. Постоянно проникавшийся изящным и стремившийся к нему всю свою жизнь, Бибиков был один из беспечнейших людей вселенной; восторженный при проблеске благородства в знакомом или незнакомом ему человеке; всегда непритворно довольный всем, что посылала ему судьба в изобилии или в крайности, которую, впрочем, по безграничной доброте и нерасчетливости, он чаще испытывал; готовый петь и плясать при виде чужого счастия и болящий всем сердцем при виде опечаленного собрата; грустивший искренно даже по собаке, потерявшей хозяина, естественно, Матвей Павловича привязывал к себе всех встречавшихся с ним в жизни.
Развитие его совершалось под немалым влиянием энциклопедистов XVIII столетия, покоившихся в щеголеватых переплетах на полках библиотеки прадеда, деда и отца. Бибиков, воспитанный во всей аристократической роскоши и вместе патриархальности, по духу и жизни своей никогда не признавал сословных перегородок и был волен, независим как птица: что думал, то и говорил, что мыслил, то и исполнял. Хотя он и был в Московском университете, но не столько методическое образование, которое, как кажется, несколько тяготило его, сколько самая жизнь и начитанность поставили его чуть не двумя головами выше той среды, в которой он родился.
Подробностей молодости я не знаю. Лишь сущность одного эпизода из его недолгого служебного поприща мне хорошо известна.
Дядя Бибикова, бывший губернатор одной из среднеполосных губерний России, дал племяннику при себе место чиновника особых поручений; оказался же Маттео чиновником особых приключений, из коих одно и сообщаю. Случилось, через губернский город гнали множество быков, которые тут были остановлены прасолами для ночлега. В бардах заготовили скоту корм, но в одну из этих бард упал впотьмах мертвецки пьяный работник, погруз в ней с головой, и вероятно задохся прежде нежели изглодали его проголодавшиеся быки. Наутро это необыкновенное происшествие огласилось в городе, и вся городская администрация, от большого до малого, завопила об уголовном преступлении быков. На ком взыскивать? Бессловесных животных, которых нельзя же было призвать к допросу и которым должно было следовать к прожорливым столицам, тем не менее задержали, а гуртовщиков скрутили и привели утром к губернатору, при чём присутствовал Бибиков. Прасолы повалились в ноги начальнику города, вопия, что ни они, ни быки их не причастны случившемуся. Дядя Бибикова, человек очень умный, призадумался однако над таким новым уголовным делом; Маттео же обратился к нему с французскою речью следующего содержания:
— Любезный дядя, будьте в этом случае Соломоном: обратите внимание на то, сколько от создания мира съедено быков людьми, и, заметьте, ни разу быки не протестовали против этого; а теперь пьяный человек, дошедши до степени худшей животного, сам повалился и попал под зубы четвероногих. Кто же виноват: проголодавшиеся ли быки, идущие питать человечество в двух столицах, или пьяный рабочий, потерявший образ человека?
— Ты прав! — ответил губернатор и тут же отдал приказание немедленно освободить прасолов и быков их из-под ареста, и разрешил им дальнейшее путешествие; а Матвей Павлович в то же время от других властей города, их жен и их знакомых прозван был вольтерианцем и масоном.
Но вот, пришло время, вольтерианцу-масону стали невыносимы захолустье и служба в нем; душа его рвалась поглядеть прекрасное, и Бибиков, с небольшими средствами, ринулся заграницу, где, как говорят у нас иногда иронически: славны бубны за горами. Но на поверку выходит, что действительно бубны там хороши, и особенно хороши в горах итальянских, где давно уже, а теперь в особенности, эхо повторяет слова целого народа: «Хотим единства и блага нашему отечеству!».
Крайне впечатлительный Бибиков приехал в Рим, обомлел, увидев всё его окружающее, и, имев на прожитие в столице папы денег всего на два, на три месяца, прожил в ней пять лет. Что он делал там все это время? Поверхностный взгляд наших баричей-туристов положительно говорил: ничего! А кто из Русских знал лучше Рим и всю его подноготную? Кто первый входил в Ватикан и Капитолий по понедельникам и четвергам? Кто первый знал о новом произведении художника в Риме, будь то Американец, Голландец, Швед, Итальянец или Русский? Кто спорил до слез с католическими попами и доказывал им, что мы не только не отщепенцы Христовой церкви, а ближе к ней всех монсиньоров, кардиналов, и проч.? Кто как не Бибиков? — Кто, наконец, из Русских в нашу бытность в Риме ближе сходился с поэтами, писателями, учеными, артистами, медиками, журналистами и другими более или менее замечательными деятелями Италии? Кто был знаком всему Риму, начиная от генерала капуцинов до трактирных каммергеров; от иезуитов до площадного rufiano и папского Швейцарца; кто в остерии делил трапезу за 20 байокков с простолюдинами, кто утешал бедных, нищенствующих в Риме и сулил им лучшую будущность, как опять не тот же Бибиков? Кто вполне справедливо оценял произведения гения и талантов, кто тоньше разбирал их ошибки, кто ставил искусства превыше всего как плод высокой образованности, если, не Матвей Павлович? — Салтарелла, moro (игра), папская процессия, cortelatto, заточенные бандиты, vendetta, горы, натурщицы, водопады, нищие, фанатизм, любовь, изуверство, ослики, ханжество, отрепья инквизиции, одним словом, всё высокое, отрадное, с другой стороны всё нравственно-уродливое, отвратительное нахлынуло на душу Бибикова, и он сделался импровизатором, которому рукоплескали и Русские, и Итальянцы, и других наций художники. Мы слушали его с большим удовольствием, удивлялись его даровитости, но в то же время были так ленивы и беспечны под итальянским небом, что не записывали этих импровизаций, почему, за исключением очень немногих, все они, увы! улетучились из памяти.
После пятилетнего пребывания в Риме, Бибиков, извещенный из дома о болезни отца, получил деньги на уплату долгов и на обратный путь в Россию, куда и отправился напутствуемый от всех нас, художников, дружеским прощальным обедом. На расставанье с нами и Римом, он плакал как ребенок, обещая писать нам.
Минуло порядочное время, как один из наших товарищей возвратился из Венеции, и на вопросы наши: не встретил ли Бибикова, отвечал: «Как же, видел: он живет во Флоренции, и опять без денег; целые дни проводит в галереях, роется в библиотеках и архивах и уже познакомился там почти со всеми художниками».
Итак Бибиков, попав проездом во Флоренцию, прожил в ней ровно три года, после чего возвратился, наконец, в Баловнево и застал отца своего еще в живых. Тогда, вдали от обожаемой им Италии, всё знаемое им о ней и испытанное в ней стало у него проситься наружу, — и Бибиков взялся за перо, удачные попытки которого сулили впереди много дельного и любопытного, словом, много такого, что близко познакомило бы Русских с жизнью Италии и особенно с художественною стороною ее. Им написаны: История одной фрески, Художники в Италии, Римская Кампанья, Патито, Уличные зрелища, Понте-Молло, Черваро-Фест, Ужин, Пари, Итальянский роман, Старый палаццо. Не позабыл в то же время он и своего родного: так написаны им Бабушка, Необыкновенная дуэль, Детский роман, Рассказ русского живописца, Семейные записки: Старый дворецкий, Няня . Немало осталось после смерти Бибикова неоконченного, начатого; и всё это вместе с напечатанным там и сям составило бы добрую книгу, а о том, чтобы собрать всё это и издать, вероятно, когда-нибудь позаботятся имеющие на то право: грешно было бы дать затеряться трудам ума наблюдательного, согретого любовью ко всему прекрасному.
Я предполагаю со временем сообщить читателям Зрителя письма Бибикова ко мне. Теперь же привожу здесь лишь отрывок из его письма, касающийся личности всеми любимого нашего ваятеля, Петра Андреевича Ставассера, так рановременно скончавшегося в Риме.
Когда я написал Бибикову, что собираю материалы для биографии Ставассера , он отвечал мне, из своего Баловнева, следующее:
«Ставассер из головы не выходит. Помню, раз, отобедав у Лепре, он вздумал предложить мне идти с ним домой, на Санта-Тринита, не обыкновенным путем, а стараться, пробираясь через дворики, которые, он уверял, знал как свои пять пальцев, добраться до Скалинады. Я, разумеется, обрадовался этому предложению. Вот мы и пошли. Из иных двориков падроны ди каза (хозяйки домов), к крайнему нашему удовольствию, гнали нас. Уж зачем и как пробрались мы в один дворик на Via Frattina подле Пропаганды, не знаю; только пробрались и видим: черноглазая полунагая девочка играет с совершенно нагим ребенком как с котенком. Она свернула бумажку в клубок, надела на ниточку и дразнила им загорелого братишку. Картинка, как теперь помню, была прелестная, достойная кисти Штернберга. Полюбовавшись ею издали, мы подошли к девочке и попросили у ней фольэту вина. Ты помнишь, как Ставассер уморительно говорил по-итальянски: в разговоре с девочкой он старался выказать всё свое знание итальянского языка: Si potrebbe и si potei мешались с bella ragazza, с che occhi, per bacco! и с другими разными словами, которые очень удивились, что они вместе . Девочка, по естественной сметливости, догадалась в чем дело: оставила на наше попечение своего братишку, отправилась бегом за фольэтой и мигом воротилась. Добрейшее милейшее создание! — сказал Ставассер, потянув вино прямо из фольэты, потому что девочка забыла принести с собой стакан, и передал ее мне, то есть не девочку, а фольэту. Побалагурив и вполне утолив жажду, Ставассер отборнейшими фразами спросил девочку: сколько ей надо за вино? — Уж ты, пожалуйста, ни гу-гу, — сказал он мне, — я хочу заплатить за нас обоих. Девочка посмотрела ему прямо в глаза, расхохоталась над самым его носом и сказала, замахав руками: Che? Ma niente! Volete una altra foglietta?  Такой ответ в устах римской бирбачонки, признаюсь, удивил и обрадовал меня, а на Ставассера он подействовал еще больше. Приняв серьезный вид, он взял руку девочки, пожал ее крепко и сказал: Sapete, cara ragazza, io vi stimo!  Мне было смешно, а слезы навертывались на глаза. Ставассер взял из рук ее клубок бумажки, которым она дразнила ребенка, вынул из кармана червонец, завернул его в клубок и подал ребенку, потом взял меня под руку, и мы отправились опять куда-то в дворик. Странная вещь, ведь кажется ничего необыкновенного с нами не случилось, а мы вышли из дворика как будто вышли из церкви. — А что, Петя, ты верно получил вексель из посольства? — спросил я Ставассера. — Какой чорт вексель! — отвечал он, и расхохотался до слез. — Я нынче занял червонец у Антонио».
Оканчиваю эти беглые воспоминания о Бибикове грустным рассказом, не лишенным однако и доли отрады.
После смерти Матвея Павловича, в 1856 году, несколько человек, пользовавшиеся расположением покойного, изредка собирались в кондитерской Педотти править тризну по любимом человеке и, без сомнения, поговорить о нем. В один из таких вечеров сидели мы в крайней курительной комнатке за стаканами швейцарского пунша, до которого был охотник и Маттео. Среди задушевных разговоров о покойном, вдруг отворяется дверь эстаминета, входит очень красивый собой молодой студент, и обращается к нам с вопросом:
— Господа, позвольте узнать, будет сегодня здесь Матвей Павлович Бибиков?
Все мы, пораженные неожиданным странным вопросом, ничего не могли ответить. Студент повторил вопрос, объясняя, что он очень хорошо знает о частых посещениях Бибиковым этой кондитерской, но что быв в отсутствии из Москвы и не зная адреса Матвея Павловича, рассчитывал наверно застать его здесь. Вслед за этим он просил нас сказать ему адрес Бибикова, на что кто-то из нас ответил, что Бибиков опасно болен и видеть его в настоящее время невозможно. Сильно взволновался этими словами молодой человек и с горячим участием стал расспрашивать о степени опасности болезни человека, которому, по его словам, он был обязан на всю жизнь. Из дальнейшего разговора мы узнали, что студент, учась в Московском университете, имел неприятность с кем-то из начальствующих и вследствие оскорбления его самолюбия оставил университет и уехал в деревню, находившуюся в близком соседстве с Баловневым; там-то встретил юноша Бибикова, который крайне пожалел о нем, говоря, что не только учащиеся, но и зрелые ученые, и опытные художники нередко вытерпливают обиды и оскорбления, что однако не заставляет их покидать ни науку, ни искусство. После нескольких бесед с Матвеем Павловичем, молодой человек стал вновь студентом, и, поздно узнав о пребывании Бибикова в Москве, искал его, чтобы еще поблагодарить за добрые внушения.
До полуночи длилась наша беседа, и только под конец ее мы решились сказать студенту о смерти Бибикова. Юноша заплакал навзрыд и опрокинулся на диван, — и мы разошлись грустные, утирая слезу рукавами шубы.

Н. Рамазанов

(Зритель общественной жизни, литературы и спорта. 1862. № 9 (16 февраля). С. 278–282).


Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой