Притяжение тайги

(Действия рассказа происходят в Красновишерском районе Пермского края.)


"Лес, он у каждого свой. Кто-то находит там опасность, кто-то небывалую и таинственную красоту, а кто-то себя."

Холодное, промозглое утро 3-го ноября 1998-го года, берег Вишеры, ещё задолго до рассвета. На причале, что за гаражом Сплавной Конторы, поёживаясь на пронизывающем вишерском ветру, в ожидании катера на Романиху, стояли три товарища, коллеги по увлечению - молодые охотники. Собственно я-то вообще в первый раз собрался на охоту, а вот Андрюха и Витёк были уже "матёрые" таёжники, по сравнению со мной, конечно, - у каждого из них было по два года охотничьего стажа. Андрей решил заняться капканным промыслом, и у нас в рюкзаках побрякивают по пять штук новеньких куничьих капканов первого номера - помогаем Андрею с доставкой. Четвёртый наш товарищ Серёга Южанинов уехал накануне и ждал нас в деревне. Стоим мёрзнем, катериста всё нет, запропастился где-то. Рядом с нашим катером-водомётом пришвартован речной буксир - большой катер, который в былые времена таскал вниз по Вишере длинные сцепки плотов из связанных меж собой брёвен. Теперь, с закрытием молевого сплава, ему нашлась другая работа - перевозить через реку паром с лесовозами. Эти два катера-ветерана - это всё, что осталось от некогда мощной речной флотилии, насчитывавшей десятки разных судов. Из трубы пассажирского отделения буксира тонкой струйкой вьётся дым - топят печку-буржуйку. Может и нам зайти погреться? Там как будто услышали, раскрылась дверь, и на палубе появилась фигура человека с горящим светлячком в руке - кто-то вышел покурить. В темноте, чуть подсвеченной прожектором с одиноко стоящего столба, различаем знакомые черты лица, да, точно, это же наш общий знакомый - дядя Гриша Бутов, отец нашего товарища Серёги. "Дядь Гриша, привет! Ты чего тут, сторожишь?" - "О, привет-привет, племяннички, нашли дядю!" - нарочито строго басит он в ответ. "А, ну так бы сразу и сказал, здорова Григорий Павлович!" - "Ну вот, а то дядя-дядя, племяннички понимаешь! - уже смеётся он нам, - да я тут товарища пришёл попроведовать". Григорий Павлович Бутов имел вид довольно импозантный: высокий и статный, залихвацки развивающийся чуб волнистых волос, некогда чёрных как смоль, а теперь уже с прожилками седины, карие глаза, сверкающие озорными искорками, тонкий нос с горбинкой. Дополняла картину суконная шляпа с небольшими, круто загнутыми вверх полями, с боку на ней был приколот металлический значок в виде головы собаки, кажется, породы гончая. Внешне Григорий Павлович был похож на Григория Мелехова из романа "Тихий Дон", только в шляпе вместо папахи, ему ещё шашку да лампасы и был бы вылитый казак! Его предки и были донскими казаками, но жизненные перипетии занесли их на Урал, а сам Григорий Павлович родился в вишерском посёлке Петруниха.

В прошлом этот лихой казак был настоящим охотником-промысловиком, его охотничий участок находился на далёкой реке Ошмас, что в переводе с коми-пермяцкого означает Медвежья Река. Долгие зимы проводил он в полном одиночестве, периодически обходя многочисленные путики от зимовьЯ к зимовьЮ, лишь верные спутники собаки в помощь. Иногда в установленный день привозил ему продукты на попутных лесовозах сын Сергей. От лесовозной дороги Серёга шёл на лыжах несколько километров до батиной избы, там оставлял принесённое, а в город увозил добытую отцом пушнину, в основном куницу, изредка попадался кидус - гибрид соболя и куницы. Позже, закончив с промыслом, Григорий Павлович работал мастером в Сплавной Конторе, а сейчас трудился в лесхозе лесником.

"Ну да чего там мёрзнете, как цуцыки, идите в каюту грейтесь!" Спускаемся в натопленное помещение, "ночной капитан" угощает нас "купеческим чаем". "Что на охоту собрались, на Романиху? Добре, нече дома сидеть, сходите протряситесь, а если добудете чево, дак меня зовите, мясо таскать я пойду!" Железные стены кают-компании сотрясаются от громкого смеха - да, поднял настроение дядя Гриша - подзадорил! Ещё успеваем выслушать охотничью байку, коих у дяди Гриши всегда был ворох под рукой, и вот на берегу замелькал, рыская из стороны в сторону в чьих-то руках, небольшой фонарик. Ну наконец-то, идёт наш капитан-катерист. "До свидания, Григорий Палыч!" - "Давайте, охотнички, с Богом, ни пуха ни пера!" Пришли двое - капитан и помощник, помощник чем-то напомнил мне Лома - старпома капитана Врунгеля, но ни к чему эти аналогии, у нас ведь не какая-нибудь яхта "Беда", а водомётный катер КС-100! Светя друг другу под ноги, катеристы поднялись по трапу, старпом залез под капот моторного отсека, а капитан прошёл в рубку. Через какое-то время двигатель мощно взревел, извергая клубы ядрёной копоти, но потом подуспокоился и заработал уже равномерно и не так громко. Помощник махнул нам рукой - можно подниматься на борт. Мы заскакиваем по трапу на палубу и проходим в небольшое пассажирское отделение, старпом уже разжигает маленькую печурку, плеская на дрова соляру для ускорения процесса - сейчас будет тепло. Немногословный капитан находится впереди на небольшом возвышении, в полутьме видны его манипуляции с какими-то тумблерами и рычагами. И вот снова взвыл натужно дизель, катер завибрировал всем телом, затрясся пол под ногами, или правильней сказать нижняя палуба.

Пространство за иллюминаторами было черно, и лишь по лёгкому покачиванию стало понятно, что мы отчалили от берега и отправляемся в плавание. Двигатель вышел на рабочий режим, и капитан повёл наш КС вверх по реке к неведомой и загадочной Романихе, в окрестностях которой, где-то там в тайге, должна была состояться моя первая охота.
Непроглядную тьму ноябрьского утра пытался пробить луч фары, установленной на крыше кабины, но силы были явно не равны, и слабому источнику света удавалось освещать лишь небольшое пространство реки впереди по ходу судна. Воды в Вишере было мало и приходилось двигаться строго придерживаясь "ходовой", то есть фарватера, и управление неповоротливым катером сейчас требовало определённого мастерства. Наш рулевой безусловно обладал необходимой квалификацией, что было понятно по его действиям и командам, которые он периодически отдавал помощнику, сопровождая их ёмким словцом: "Колька, в берег свети, чё ты крутисся как щеколда, щас в ряж впишемся!"- командовал он, энергично вращая штурвал. Колян остервенело шарил лучом большого аккумуляторного фонаря вдоль берега, указывая ориентир, резкими движениями он как бы пытался растолкать вязкую, тягучую пелену темноты и тумана. Срубы ряжей, в простонародье прозванные "быками", тянулись изогнутой цепочкой прямо посредине реки, и между ними и берегом была довольно широкая полоса воды, но из-за мелководья пригодным для прохода судов оставался лишь узкий, местами буквально несколько метров, коридор ходовой-фарватера.

Также, где-то в темноте поджидала нас и другая опасность в виде островов: Бахарёвские (2шт.), Талицкий, Южаниновский, Романихинский. Даже и не знаю как, наверное, при помощи встроенного навигатора, нашему капитану удавалось совершать своевременный поворот и избегать неприятностей. Впрочем и скорость хода приходилось держать примерно среднюю - тише едешь - дальше будешь. Как-то, несколько лет спустя, мне довелось наблюдать как романихинские мужики сталкивали с Талицкого острова залетевший на него, наверное вот в таком же тумане, под управлением молодого и не опытного катериста, водомёт.

Наш катер прудил водную гладь, поднимая высокую волну. Вишерские острословы прозвали КС - "утюгом", из-за внешнего сходства корпуса судна с этим сугубо сухопутным предметом, и при взгляде сверху, катер, разгоняющий волну перед собой, был действительно похож на утюг, двигающийся по поверхности разглаживаемой простыни-реки. Где-то в темноте, невидимая для нас, проплыла громада Ветлана и ещё одна цепочка ряжей, стоящая напротив него. Когда-то эти деревянные гиганты, обитые бронёй из листового металла и связанные меж собой бОнами, образовывали огромную запань - этакий кошЕль-накопитель брёвен, удерживая своей мощью тысячи кубометров древесины. После запрета лесосплава вся сила и мощь этих гидротехнических сооружений стала никому не нужна. Величественные деревянные конструкции постепенно разрушались под действием времени и "металлистов", которые срезали стальные тросы, удерживающие бОны, срывали защитные латы с груди бойцов-ряжей, и весенний лёд безжалостно разрушал их, уже ничем не прикрытые, тела.

Так - медленно, почти на ощупь, мы продвигались к конечной точке нашего маршрута. Поездка показалась мне очень долгой, находишься как будто в вакууме бескрайнего и беспросветного космического пространства, лишь вибрирует под ногами палуба корабля-звездолёта. Это потом, обзаведясь собственной шлюпкой Казанкой и Вихрём, я пролетал это расстояние (15км.) за полчаса, даже быстрее, если пустой - налегке, а тогда мы ехали, как мне показалось, целую вечность. Но, рано или поздно, всё когда-нибудь заканчивается, вот и наш тернистый путь подходил к завершению. Наступил долгожданный рассвет, катер приближался к повороту реки, за которым вовсю уже властвовал ветер. Туман, нехотя расступаясь, ещё цеплялся лохматыми щупальцами за прибрежные кусты, но всё же постепенно уступал пространство утреннему солнечному свету. Наш гордый фрегат, высвободившись из цепких лап назойливого тумана, весело добавил ходу. Мы вышли из-за поворота и пред нами предстал величественный вид:

Благодарен судьбе и друзьям
За ту, нашу случайную встречу!
Помню я: расступился туман,
И открылась деревня над речкой...

На крутом берегу, казалось у самого обрыва, стояли старинные избы, они были подобны древним воинам, вросшим в родную землю, их железные крыши-шеломы тянулись друг за другом от реки куда-то вверх в гору, и выглядывали через ветви густых елей вдоль берега выше по течению. Верные стражи как будто всматривались в приехавших по реке уже подслеповатыми от времени глазами-окнами, как бы вопрошая: "Кто это к нам пожаловал?!" Старые рубленные дома - это деревня Романиха. Влево от деревенских изб, вниз по склону к речке Романихе, были видны дома из бруса - это посёлок, пристроенный к деревне в шестидесятых годах, с началом работы здесь леспромхоза.

На берегу в ожидании транспорта уже стояли люди. Водомёт, сбавив скорость, приблизился к месту высадки-посадки, и, приветственно обдав встречающих рёвом сирены, ткнулся стальным носом в сырой галечник. Старпом опустил трап, мы, поблагодарив команду за благополучное завершение поездки, торопливо сошли на материк, а новые пассажиры тут же стали подниматься на борт. Сначала пропускали школьников, - всё-таки катер в первую очередь предназначался для них. К причалу вдоль берега и сверху по узкой тропке всё тянулся и тянулся деревенский люд, всего человек, пожалуй, более двадцати, думалось: "И как же они все поместятся на такое небольшое судно?" Романихинцы ехали в город по своим делам, кто-то за продуктами, кто-то на работу, а другие, погостив на родине, возвращались в цивилизацию. В маленькую каюту все конечно не войдут - там сядут школьники, их примерно человек десять, а те, кому не хватит места расположатся на верхней палубе, открытые всем ветрам, укрыться можно было только за поднятым капотом моторного отсека, там специально лежала доска-сидушка. Но выбирать особо не приходилось, ведь для тех, у кого не было своих лодок, катер служил основным средством связи с большой землёй, альтернативой был лишь автобус, вкруговую через Вишерогорск, но он ходил всего раз в неделю. Только после ледостава и крепких морозов строили из брёвен переправу на другую сторону Вишеры, чуть ниже по течению деревни Епишина, пробивали зимник напрямую через болото и деревню Талица, тогда межу городом и Романихой начинал курсировать автобус-вездеход ЗИЛ-131, доставляя школьников и прочих пассажиров.

Высадившись на берег, идём вдоль реки вниз по течению. Пройдя немного, ощущаю странный запах. "Да это сероводородный источник тут, вон видишь ключик у самой реки", показывает мне Андрей, - здесь даже санаторий хотели строить, говорят, вода-то лечебная." Специально подхожу, чтобы попробовать, - вода как вода, только запах тухлых яиц, а на вкус, вроде, обычная. Рядом, в нескольких метрах, бьёт ещё один ключ, но он ничем подозрительным не пахнет - простая родниковая вода. Почему-то вспомнилась сказка о мёртвой и живой воде - чуднО! Дальше поворачиваем вправо и поднимаемся круто вверх. Тропинка под ногами основательно выбита коровьими копытами, наверное это сероводородный источник пользуется такой популярностью у крупного рогатого скота. Быть может и молоко у них целебное?! Вот будешь пить по кружке каждый день и станешь таким же крепким и краснощёким как наш друган Серёга Южанинов! Тропинка ныряет вниз, пересекая дорогу, и снова крутой подъём - идём к дому родителей Серёги. Сверху открывается вид на посёлок Красновишерского леспромхоза, точнее на то, что от него осталось.

Здесь следует обратиться к воспоминаниям местных жителей: до леспромхоза в деревне Романиха существовала промартель. Зимой артельцы работали на лесозаготовках, лес возили со стороны посёлка Мясная (посёлок Малая Ясная), поначалу даже лошадьми, после окончания лесозаготовительного сезона люди переходили на работу в колхоз. Посёлок начали строить в 1967-м году, строительство вело Красновишерское СМУ.

Вспоминает Плотникова Зинаида Николаевна: "Мастером строительного участка был мой папа - Лыкасов Николай Фёдорович. Было построено более двадцати двухквартирных домов, у меня где-то есть даже план застройки. Население было около 400 человек или немного более. Когда я пошла в 1-й класс в 1970-м году (мы были первые первоклассники в новой школе), в школе насчитывалось более 100 учеников. Людей на Романиху переселяли с закрывающихся посёлков, вокруг которых уже была выработана лесосырьевая база: Петруниха, Светлый, Ораловский... Было красиво: дома стояли ровными улицами, вдоль которых были проложены тротуары, около каждого дома построили дровенники, туалеты и большие мусорные ящики, которые вычищались весной. Кстати, был даже работник ассенизатор (о такой профессии сейчас, наверно, не знают). Это было всё в посёлке, деревня, как частный сектор, - удобства строили сами. Ещё в посёлке работало два магазина, один из которых назывался дежурка, были три квартиры под общежития и для приезжих типа гостиницы - много приезжало сезонных рабочих - их называли вербованными, из Украины, Молдавии. Появились детский сад, пекарня, клуб, столовая, библиотека и общественная баня. В посёлке было шесть двухэтажных восьмиквартирных домов, в одном из них располагались: медпункт, контора леспромхоза, почта с отделением сбербанка. Одна двухэтажка предназначалась для работников сплавной конторы, которые трудились в запани и на зачистке берегов. Установили дизельную электростанцию, которая обеспечивала электроэнергией посёлок с деревней и леспромхозовский гараж, а также деревню Епишина, в которой на тот момент ещё стояло пять жилых домов. Была ещё заготконтора, куда население сдавало ягоды, грибы, сено, корьё."

Сейчас же от всей этой инфраструктуры почти ничего не осталось. "Лихие девяностые" беспощадным катком катились по всем городам и весям нашей необъятной страны, отменяя и перечёркивая былые достижения социализма. Жизнь во времена бурной индустриализации, словно кровь по венам, хлынувшая в самые отдалённые таёжные уголки, оживляя и преображая не знавшие цивилизации места, теперь неумолимо уходила из периферии. Словно кто-то безжалостно перетянул тугим жгутом эти живительные потоки, и некогда энергичный и производительный организм постепенно засыхал и отмирал. Пришёл в упадок и посёлок Романиха, ветшая и пустея, он тихо грустил о временах своей молодости и расцвета. Уже никто не стремился сюда на заработки, никто не ехал "за туманом и за запахом тайги." Из всех благ цивилизации осталась только ДЭС, давая электричество по нескольку часов в день, да в клубе, разместившемся теперь в помещении бывшего детского сада, по выходным проводились дискотеки для немногочисленной оставшейся молодёжи. Ещё работал медпункт, тоже переехавший из пришедшей в негодность двухэтажки в домик поменьше. Из шести двухэтажных домов осталось лишь два, но только в одном из них в квартире на первом этаже ещё кто-то жил, но скоро расселят и этих последних жильцов, и обе двухэтажки пойдут под снос. Их серые стены с пустыми оконными проёмами напоминали страницы старого альбома из которого вынули все фотографии. Вот ещё недавно через эти окна выглядывали на реку люди, рассматривая проезжающие катера и лодки, двери подъездов с шумом хлопали, выпуская и запуская снующую туда-сюда детвору. Сейчас тут навсегда поселилась тишина. Из семи лесозаготовительных бригад осталась лишь одна, леспромхозы сдавали свои позиции, отдавая лес на растерзание новым частным "лесопромышленникам."

Серёгины родители жили в брусовом доме на две семьи. Рядом с домом - баня, летняя кухня, через улицу - хлев для скота, гараж с мотоциклами, бродят козы, бегают собаки, в общем всё как положено в деревне. Серёгин отец, Борис Петрович, выглядит так, как я себе и представлял настоящего охотника-таёжника: немногословный, на первый взгляд даже суровый, бакенбарды и татуировка на руке придавали ему ещё большей брутальности. А Серёгина мама, Любовь Васильевна - воплощение подвижности и энергии - ни на минуту не задерживается на одном месте, всегда чем-то занята, да и немудрено, если держишь хозяйство, то приходится шевелиться и успевать делать несколько дел сразу. Борис Петрович ранее работал водителем автомобиля ЗИЛ 157 - "Труман", возил в лес бригады лесорубов, а теперь перешёл на дизельную электростанцию дежурным машинистом. Также, в случае необходимости, он выполнял работу электромонтёра и ремонтировал местные электрические линии. Любовь Васильевна трудилась в лесу приёмщицей леса - она измеряла диаметр срубленных стволов, тем самым вычисляя кубатуру - объём заготовленной бригадами древесины. У каждого из них за плечами было по тридцать лет рабочего стажа в леспромхозе, всё здесь, на Романихе.

Нам сообщают, что вахтовка с лесниками уже ушла в делянку, и мы на неё опоздали, уехал с ними в лес и Серёга, прихватив с собой собак. "Он сказал, что сначала в Петрунихе капканы на норку будет проверять, там его и встретите", - пояснил нам Борис Петрович. Что ж, делать нечего, идём пешком, жалко, что опоздали на машину, могли бы часть пути проехать, ну да ладно, я же новобранец - значит должен преодолеть все трудности и невзгоды. Прощаемся с тётей Любой и дядей Борей, и идём вниз через посёлок, мимо здания бывшей пекарни, мимо нынешнего медпункта, к лесной тропинке. Тропа довольно широкая, скорее даже лесная дорога. Выходим на поляну, на ней наблюдаем длинный стол на вкопанных в землю столбиках, рядом лавочки и большое костровище. "Это здешняя Тропа Любви, - поясняют мои спутники, - тут местная молодёжь собирается вечерами, играют в игры всякие да на мотоциклах гоняют". Ну а что, живописно, романтично даже - отошёл сто метров от дома, и вот ты уже в лесу - класс! Подходим к какому-то ручью, " Это речка Малая Романиха ", - информирует меня " бывалый " Андрюха - всё-таки он сюда не первый год уже приезжает. Несмотря на небольшую ширину, берега ручья обрывистые и высокие, поэтому здесь перекинут мостик из двух брёвен - по нему и переходим. Идём дальше, всё по тропе рядом со скошенными покосами, нас провожают высокие, припорошенные снегом, стога сена - сочная видать тут трава в низине у реки. Вот и ещё одно водное препятствие - это уже Большая Романиха. Её правый берег в этом месте пологий, река разливается широко, и потому тут мелко - брод. Да и всё бы ничего, но я пошёл на охоту в коротких сапожках, ну точно - новобранец! Андрей в болотниках, и потому он берётся меня перенести на спине, а Витёк, забрав рюкзаки и ружья, идёт вперёд, проверяя глубину. На середине реки небольшая канавка, и Витькиных высоких сапог едва хватает, чтобы не начерпать воды, да уж, в моих коротких сапожках тут точно делать нечего. Запрыгиваю на спину Андрюхе и мы неспеша идём через быстрое течение, ещё и камни под ногами - не поскользнуться бы. Но переправа проходит благополучно и напарник ставит меня на лежащее у воды бревно: "Всё, слава Богу, обошлось!" И тут, расслабившись на радостях и забыв про осторожность, я соскальзываю с бревна обеими ногами в воду - плюх, и вода набирается в оба сапога! Вот же незадача! Ох как же дорого обойдётся мне потом моя оплошность! Стягиваю обувку, снимаю, напитавшие воды, как губка, шерстяные носки, и выжимаю их, но это не очень-то помогает - шерсть так просто не высушишь. Запасных носков тоже ни у кого не оказалось - иду в сырых, а погода всё-таки ноябрьская - снег лежит, ноги быстро начинают подмерзать.

Мы вышли на изрезанную колеями лесовозную дорогу и теперь идём по ней. Эту дорогу местные называют "трасса", по ней вывозят древесину из делянок, доставляют дрова для населения, романихинские мужики уходят по ней в лес на охоту, как и мы сегодня, или на рыбалку, по многочисленным мелким речушкам, в которые на лето заходит хариус. Дорога ровным длинным пробором расчертила пышную шевелюру тайги. Густые ели и пихты растут здесь вперемешку с лиственными деревьями, лист с которых уже давно облетел, и обнажённые берёзки и осинки стыдливо прячут свою наготу за стоящими рядом вечнозелёными подругами. Трасса была отсыпана камнем, который зимой черпали экскаватором с русла Вишеры, а летом развозили самосвалами. Самые топкие болотистые участки застелены брёвнами, это так называемая лежнёвка. По началу лес вывозили слабосильными ЗИЛами 131 и 157, возили сортиментом - шестиметровыми и четырёхметровыми брёвнами, тогда магистраль содержалась в идеальном состоянии, говорят, что даже на велосипеде можно было свободно проехать по ней. Но позже появились мощные Уралы и Кразы, вывозка пошла уже хлыстами, дорога стала неизбежно разбиваться под тяжестью длинных возов, появились колеи.

Лога, подходящие к трассе, даже имеют каждый своё название: Антошинский, Верблюд, Командировочный, Пластиничный. В Командировочном логу когда-то был перевалочный пункт для этапируемых заключённых - "командировка". Здесь стоял барак, в который под конвоем привозили зэков, а с колонии на Лопаче за ними приезжал другой конвой и сопровождал к месту отсидки. Дорога состояла из постоянных подъёмов и спусков - с горки на горку, теперь понятно, почему лог Верблюдом назвали - две горки рядом, одна за другой, были похожи на верблюжьи горбы. Идти приходится, часто лавируя между колеями и выбирая участок почище, а там где встречаются огромные лужи, то и вовсе идём по бровке у самого леса. "Ничего, скоро разделочная площадка будет, там вагончик есть с печкой, вот и посушишь свои носки" - подбадривают меня товарищи. Действительно, километра через три выходим на изъезженную тракторами широкую поляну, на которой стоит передвижная будка на колёсах. Где-то в лесу слышен надрывный рёв трелёвочного трактора и завывания бензопил - работает бригада лесорубов. На поляне плотными штабелями уложены хлысты леса, такие же охапки лежат где-то в лесу возле делянки - они ждут зимы. Зимой, когда дорога основательно промёрзнет, челюстной погрузчик закинет дерева на лесовозы, и повезут зелёных красавиц в город на ВЦБЗ, для дальнейшей переработки и превращения в бумагу. Во времена же молевого сплава лес, раскряжёванный на сортимент, складывали в штабеля на берег Вишеры и по Большой Романихе, ближе к устью. После, в определённое время, трактор сталкивал брёвна в реку и они отправлялись в плавание, часть брёвен, с помощью специальных направляющих бонов, заворачивалась в одну из запаней ниже по течению, а другие плыли прямиком на бумзавод.

На наше счастье вагончик лесников открыт, в нём топится печь. Нас встречает улыбчивый паренёк невысокого роста, возрастом чуть постарше нас, пожалуй. Заходим, внутри нехитрый интерьер: стол, накрытый цветастой клеёнкой, у стола длинная лавка - здесь бригада обедает, в углу фляга с водой, по стенам развешана спецодежда, запасные цепи для бензопил, какие-то запчасти лежат на полу. В воздухе стоит крепкий запах соляры вперемешку с ароматом хвои. Знакомимся, парня зовут Олег. "Здарова, а я Серёга, подсушиться можно?" - "Сушись, конечно, сейчас дров подкину - пожарче будет". Печь, подкормленная сухими поленьями, бодро загудела, я развешиваю носки на проволоку, натянутую над печкой. " Эт тебе полдня их сушить надо - шерсть однако, вот портянки - другое дело, те махом сохнут ", - со знанием дела замечает Олег. "Теперь-то понятно, буду знать на будущее", - соглашаюсь я. Сидим, примерно, с полчаса, но пора идти, а то Серёга нас уже заждался, наверное. Надеваю слегка подсохшие носки и сапоги, благодарим Олега за приют, и в путь. Дальше дорога не езжена, грязи поменьше, но и идти приходится по щиколотку в снегу. На снегу стали хорошо видны разные следы обитателей здешнего леса ("там на неведомых дорожках следы невиданных зверей..."). Вот глухариные наброды, вот здесь стремительно пересекла дорогу шустрая белка, а это куничий след, куница - универсальный всеядный хищник, всегда найдёт кого сцапать, вот и сейчас, наверняка, скрадывает свою добычу. Пару раз натыкаемся на следы лося, правда не свежие, слегка припорошенные. Мигрировать лосям ещё рано, может у некоторых молодых самок ещё не закончился гон, вот и бродят они в поисках своего "женского" счастья. Но самые свежие следы на снегу - это конечно протекторы Серёгиных сапог и лапы двух его собак. Через несколько километров доходим до перекрёстка, отворот влево в Петруниху - нам туда. "Тут напрямую недалеко уж до избы, а если через Петруниху идти, то приличная петля добавится, ты как вообще, ноги мёрзнут, может в избу пойдёшь?" - интересуются мои заботливые напарники. Я конечно же отвечаю, что всё в порядке - пройду сколько надо. Так и быть, идём вкругаля. Постоянные подъёмы и спуски - сопки и лога, это совсем не похоже на те равнинные леса вокруг города, куда я обычно ходил по грибы и по ягоды - мышцы на ногах подзабиваются с непривычки. Так вот, в горку и затем под горку переваливаем в речку Петруниху. Подойдя к ней, видим бобровую плотину и заводь, наполовину покрытую льдом. Бобры ещё совершают свои вылазки на заготовку кормов, это видно по цепочкам следов, тянущихся от воды и свежим погрызам на осинах. По старому полуразвалившемуся мосту переходим на другой берег и снова в подъём по какой-то заросшей дороге.

Серёги пока не видать, его следы уходят дальше. А между тем ноги мои уже стали сильно мёрзнуть, озноб передаётся в колени, и на каждом шагу ощущается боль в суставах, пока терпимая, но немного начинаю прихрамывать на левую ногу. Идём в подъём по диагонали вдоль склона высокой и длинной сопки (или, как говорят местные охотники - "гривки"). Через пару километров пути вновь выходим на широкую дорогу. " Опять трасса?" - спрашиваю я. "Да, трасса, только зэковская, по ней раньше зэки лес возили", - просвещает меня Андрей, - вон там, в вершинке Петрунихи, у них командировка была - они на вольном поселении жили, даже на Романиху ходили на дискотеки. Там, чуть подальше, через два поворота, находился склад ГСМ, стояли ёмкости под бензин и соляру, сарай для бочек с маслом." Видно, что по дороге техника уже давно не ходила - она подзаросла мелким кустарником, а местами толстым зелёным ковром её покрывал мох. Пройдя за первый поворот подвергаемся "нападению" лающе-скулящей, от возбуждения, лохматой банды - это кинулись к нам Серёгины собаки. "Эй, студенты, вы где пропали?!" - окрикивает нас Серёга, расположившийся на поросших мхом брёвнах в придорожных кустах, - Я уже устал вас ждать, не приехали, думаю, что-ли!" Я поведал о своей неудачной переправе, ставшей причиной нашей задержки. "Дак конечно, ты бы ещё в калошах пошёл", - съязвил Серёга, - ладно, немного уж тут осталось, там в избе есть во что переобуться". Знакомлюсь с собаками: их клички Найда и Норик. Найда - карело-финская лайка - лёгкая, невысокая на лапах, вечно крутящаяся, как юла, непоседа, пушистая и огненно-рыжая, как лиса, и характер тоже лисий, поманишь угощением - ластится, а только съест лакомство - тут же и цапнуть тебя норовит, хитрюга! "Эту сучку мне с Акчима дядь Вася привёз", - рассказывает биографию своих подопечных Сергей, - а кобель - это с Мясной, там у них своя зверовая порода собак, похоже, помесь с западниками, вишь какой длиннолапый и поджарый". Пёс был полной противоположностью своей подруге - очень спокойный, невозмутимый даже, с ним у меня сразу возникло взаимопонимание - мужик, одно слово! Да он ещё и хромал на заднюю правую лапу, прям как я, только у меня левая, да и не лапа - нога. "А что у него с лапой, Серёга?" - "Это медведица его когтями зацепила, позапрошлой весной дело было, я рыбачить ходил в Петруниху, ружьё не брал, ну в общем нарвалИсь там, она с медвежатами была - вот и кИдалась, дак и Норик ей спуску не дал, только вот запёрся в кусты, там она его и прихватила - легко отделался ещё." С уважением смотрю на Норика, вот это характер, настоящий помощник и друг - такой в беде не бросит!

"А я тут смотрите чего нашёл", - зовёт нас за собой Серёга, и мы продираемся куда-то через чапыжник - мелкую поросль берёзы, рябины и осины, - услыхал вороньё каркает всё в одном месте, ну я и пошёл поглядеть, а тут вон что - волки лося порвали". Мы вышли на небольшую поляну, на краю которой была свалена и забыта кем-то куча брёвен - на целый лесовоз. Центр поляны был вытоптан множеством волчьих лап и копытами несчастной жертвы. "Вон с той стороны они его гнали, от Соплеса похоже, хотел от них в чапыжнике оторваться, да не смог - молодой ещё был, прошлогодок, похоже", - как опытный следопыт поясняет нам Серёга. Всё, что осталось от лося - это лишь куски шкуры и фрагменты костей, видно, что несколько дней тут пировала волчья стая, съев всего лося подчистую, а потом и мелочь всякая лесная поживилась - куницы, лисы и вОроны. Таков закон тайги - здесь ничего не пропадает зря - смерть одного становится источником пропитания и продолжения жизни для других обитателей леса. "Да, дела, несчастный лосёнок, вот разбойники серые что творят!" - впечатляюсь я. Для меня, как для человека далёкого от охоты, всё это в диковину, всё в новь. Дальше идём по зк-трассе под предводительством Серёги. Подошли к огромному вырубу, по обеим сторонам дороги обширные пустоши - это зэки "постарались" - учреждение В-300. Отсюда открывается потрясающий вид на многие километры влево и вправо - на юг и на север. Я с интересом смотрю по сторонам и потом расспрашиваю Серёгу, что за местность вокруг. Экскурсовод Серёга: "Эта гривка длиннющая, с десяток километров, пожалуй, по ней проходит граница Красновишерского и Чердынского районов, и ещё она является водоразделом для здешних речек. Все реки, берущие исток с южного её склона: Большая Романиха,Талая Петруниха и прочие - впадают в Вишеру, а речки с северного склона: Лопач, Байдач, Соплес, впадают в Низьву, а Низьва в Колву". - "Понятно, Петруниха от нас справа сейчас, вон в далеке Полюд виднеется, а там что, на север, внизу под гривкой?" - "Там Соплес течёт" - "А вон за той следующей гривкой?" - " Там Лопач и Байдач, до них далеко очень." Даа, как всё интересно, и названия рек все незнакомые, неслыханные до сих пор! Соплес какой-то, что за название такое? - чуднО! Я делаю предположение, что Соплес - это сокращение от слов "сопочный лес", а что, быть может это первые лесоразработчики, появившиеся здесь в тридцатые годы, так назвали эти места - "сопочный лес", сокращённо - соплес. Ну и ручей также назвали соответственно, заодно. Обрадованный своим неожиданным открытием, обозреваю необъятные просторы. Вдалеке над зеленью леса висит голубая дымка. Какая ширь, дикая красота и неизведанность окружающих лесов притягивает и завораживает, смотришь и даже с места сходить не хочется!

Зачерпну я жадно ладонью
Чистой, быстрой воды ручьевой,
Убегает ручей - не догонишь,
Всё зовёт он меня за собой,
Вдаль за сопку всё манит мечтами,
Где простора пьянящий прибой,
Там, где сосны тугими стволами
Взвили ввысь небосвод голубой!

С трудом оторвавшись от созерцания, спешу догонять товарищей.
Серёга планирует дальнейшие действия: "Мне тут с гривки вдоль лога спуститься надо, там у меня несколько капканчиков куничьих стоит, нужно насторожить - кто со мной?" Тут уж я беру "самоотвод" - с коленями моими совсем беда, иду как "железный дровосек" из сказки, которому не смазали шарниры. Каждый шаг происходит с уже почти слышимым хрустом - подморозил я ноги - боль становится просто невыносимой, а если где-то встал неловко, и нога подвернулась, то аж круги перед глазами идут от боли! Да и пройденное расстояние для меня было слишком большим, с непривычки. Эх угораздило же меня на охоту напроситься!

Собрались мы как-то на днях все вместе, бывшие одногруппники, в одной компании, в семейной общаге, где я тогда проживал. И тут ребята заговорили про охоту - собираемся, мол, вот на днях, дёрнуло же меня за язык напроситься - вот и мучаюсь сейчас! Сидел бы дома да играл себе в компьютерные игры - мечтаю я про себя, да чтоб я ещё хоть раз...! В общем, Андрюха с Серёгой ушли настраивать капканы, нас же с Витьком отправили к избе, указав маршрут, и дав задание сразу растапливать печь. По лесовозке доходим до указанного отворота и там сворачиваем на едва заметную секретную тропинку. Проходим, примерно, с километр - вот и изба, небольшой сруб в одно окошко. Она стоит, замаскировавшись в высоких ёлках и отлично вписавшись в местный ландшафт на правом склоне широкого лога. Место под строительство пришлось выравнивать лопатами. Да тут, собственно, почти и не было ровных участков - сплошь лога, глубокие и мелкие, короткие и длинные - местность как будто сгружена неведомой огромной силой. Заходим в небольшой тамбур - всё, конец моим мытарствам на сегодня - рюкзак с плеч долой и отдых! Снаружи изба кажется очень маленькой, - как же мы тут вчетвером поместимся? Да уж "отель", я заглядываю вовнутрь. Внутреннее убранство было организовано "по-спартански": в ближнем правом углу небольшая прямоугольная "буржуйка", обложенная с боков кирпичами, дальше, вдоль стены, двуспальные нары, к противоположной стене прибита лавка, сколоченная из двух широких плах, на ней "валетом", подогнув ноги, тоже помещались два человека, промеж лежанок под окошком одноногий столик, дальним торцом прикреплённый к стене. В общем, нормальное охотничье зимовьё, не самое просторное, и потолок низковат, но пойдёт, это оно на первый взгляд показалось мне неказистым, а когда печь протопишь, да уляжешься уставший на нары - просто номер люкс! Растапливаем печь, Витя сходил за водой, - лог был проточный, а вскоре подошли и наши компаньоны. Собаки, уже признав нас за своих, лают приветливо и виляют хвостами - ну что закручинился, охотничек, давай играть! Далее мы все получаем от Серёги-бригадира задания: Андрею - дров нарубить на костёр и котелки с водой на костровуху подвесить для варева нам и собакам, да ещё нужно заварить в ведре пихтовую лапку и вскипятить с ней Андрюхины капканы, чтоб смыть с них заводскую смазку и отбить запах железа. Мы же с Витей принялись снимать и разбирать подвязанные к потолку, подальше от мышей, тюки матрасов, подушек и одеял - нужно всё расстелить и расправить, чтоб равномерно прогрелось и просохло от жара печи. Сам же Серёга принялся потрошить добытую им дичь - глухарку и рябчика, сегодня у нас будет настоящий охотничий шулюм! Ещё были добыты из под собак три белки, но их ободрать можно и позже. Так, занятые каждый своим делом, встречаем вечерние сумерки. Печь пышет жаром, её стальные щёки разогрелись докрасна, и она гудит, как паровозная топка, переваривая берёзовые поленья. Мы снимаем влажную одежду, развешиваем её сушиться на гвозди и проволоку над печкой. Взамен моих сапожек, отправленных на сушку, мне были выданы валенки-обрубки, тяжёлые от резиновых калош, но зато сухие и тёплые - ноги начинают отогреваться. На печи имелась съёмная конфорка - туда установлен чайник, а на костре, побулькивая и благоухая ароматами, варится аппетитное яство. Собаки тут же, рядом у костра, лежат и внимательно следят за процессом приготовления, устало приоткрывая то один, то другой глаз. Мы отдыхаем, в ожидании ужина играем в карты при свете керосиновой лампы - "летучей мыши". Сытная похлёбка, а затем душистый чай с малиновым и смородиновым листом, клонят уставших охотников в сон. Неспешно, вполголоса идёт беседа - обмениваемся пережитыми за день впечатлениями и эмоциями. Физическая нагрузка - лучшее снотворное и, под тихий шорох разговора, я незаметно засыпаю. Несмотря на тесноту, я хорошо проспал всю ночь, лишь один раз проснувшись от собачьего лая. " Чего это они там" - спрашиваю с тревогой, - "Да фиг их знает, может какая птица ночная прилетела на огонёк, ничё такого, они всё время по ночам лают, спи уже", - растягивает слова в зевке Серёга.

Раннее утреннее пробуждение - избу выстудило. Витёк закидывает в печь заранее приготовленные поленья и бересту, печь недовольно чуть дымит спросонок, но потом разгорается, и под её монотонный гул мы снова засыпаем. "Ну всё подъём, время уже восемь, нам с Андрюхой ещё капканы ставить!" - решительно прерывает нашу негу "бригадир". Завтракаем и собираемся в путь.
Все вещи за ночь хорошо просохли, даже мои шерстяные носки, одеваюсь, пока вроде терпимо - боль в коленях не такая острая. "Мы с Андреем пойдём параллельно дороге, по склону гривки, там есть хорошие участки хвойного леса, как раз для капканов, а вы спускайтесь ниже, к старым вырубам, где рябинника больше - рябчик должен там быть, - даёт наставления Серёга, - да только вправо далеко не уходите, а то с собаками придётся вас по Лопачам искать". Получив "ц у" расходимся - капканщики налево, рябочники направо. Вот и нам с Витьком выпал шанс отличиться, а то вчера как-то скучно всё было - ни единого выстрела. День выдался тихим - ни ветерка, лес был молчалив и задумчив. Спускаемся под гору, здесь участки целого нетронутого леса перемежаются с вырубками в шахматном порядке. Мы то заходим в тень величавых вековых елей, погружаясь в их таинственный мир, где теряется солнечный свет и звуки, то выходим на звенящий простор отработанных делянок, временами огибая глухие завалы. " Это зэки так понавалили - как попало - чёрт ногу сломит, им-то что, спросу с них никакого - срок идёт и ладно!", - запнувшись об очередную колодину, возмущается Витя. Старые выруба, оставшиеся после леспромхоза, выглядели гораздо чище и аккуратнее. Одинокими великанами высились над опустошёнными делянками кедры, они стояли, словно единственные выжившие из всего войска в беспощадной битве. Кедры было запрещено вырубать, и даже зэки их не тронули. Местами лес, по которому мы шли, был как будто окраплён бордовыми брызгами - тут уже успел нарасти крупный рябинник, и с его веток повсюду свисали тёмно-красные грозди окостеневших после мороза ягод. В этом году был богатый урожай рябины, а, следовательно, большое количество особей в рябчиковых выводках, как и у других местных тетеревиных. Также кормилась на рябине и куница, закусывая сладкую питательную ягоду бегающими тут же, под снегом, мышами. Конечно, рябчики не клевали мороженую ягоду, но ещё продолжали держаться в этих местах, перейдя на другой корм. Периодически, то тут, то там мы слышали слёты этих серых шустрых птиц, но пока разглядеть их не удавалось. У Витьки на шее, на капроновом шнурочке, висят два манка, один обычный металлический заводской, а второй манок сделан из косточки то ли глухаря то ли зайца, к нему Витя относится с особенным трепетом. "Это у меня от деда ещё остался - весч, только свистнешь - весь рябок тут же слетается, успевай щелкАть только! Металлический манок тонко пищит - это под самца, а костяной более грубый - это он самочку изображает." Ну, сейчас мы покажем класс! Но, то ли нам не хватало мастерства и музыкального слуха, то ли рябок капризничал, но на выстрел к нам никто не спешил. Вот вроде и отзовётся где-то серенький певец, и даже диалог с ним завяжется: " Тиу ти-тю ти-ри-тю!" - "Чего, чего говоришь?" - " Тюить ти-рить ти-ри-рить!" Но нет, на этом разговор прерывается, и оппонент замолкает, или улетает вовсе. Мы уже и самочкой прикидывались и самцом - да всё бесполезно, а все наши попытки подойти скрадом, раз за разом заканчивались досадным фиаско. И вот, удача! - к уже отчаявшимся и приунывшим охотникам, как бы сжалившись, а может быть уверенный в том, что мы ему не причиним вреда, подсаживается на верный выстрел,
(метров 20), молодой рябок петушок! Ну всё, момент истины настал! Витя взводит курки своей видавшей виды "тозовки" шестнадцатого калибра, вскидывает ружьё к плечу и... мгновения до выстрела тянутся как в замедленной съёмке, взгляд мой мечется с рябчика на Витю и обратно, туда-сюда, - "Ну же, ты его гипнотизируешь что ли!?", - думаю про себя. И вот, охотник жмёт на спуск, грохочет выстрел и..., но что это!? - пространство вокруг нас окутывает чёрным дымом, как будто здесь в тайге завёлся дизель KСа. Дым, гарь, а с ними ошмётки древесноволокнистых пыжей накрывают нас. "Дымарь!, - восклицает ошарашенный Витёк, - а я-то думал, что там за буква Д на картонном дробовом пыже была написана! Патронами разжился по случаю у одного товарища, а ему от деда достались, - вот тебе и Д - дедов дымарь!" По лесу разносится вырвавшийся после напряжённой ситуации гогот, распугивая и без того ошарашенных рябков. Ну и где же наша добыча!? - пойдём искать. Мы подходим к той берёзе, где сидел тот смелый рябчик - нет добычи, и даже пёрышка нет, ни единого. Да, улетел наш рябок, но уж точно потрясённый увиденным! На звук выстрела к нам сбегаются собаки - Ну что, охотники, чего добыли, показывайте! Но, оббегав и обнюхав всё вокруг, разочарованные собаки возвращаются обратно к капканщикам - У них там хоть приманкой пахнет, пока-пока, охотнички. Эх, упустили мы единственный предоставившийся нам шанс - может собаки расшугали осторожную дичь, может больно шумно орудовали топорами наши напарники, или просто это был не наш день.

Потихоньку двигаемся дальше. Периодически останавливаюсь, прислушиваясь и оглядываясь вокруг, любуясь картинами почти уже зимнего леса. Лес и все его обитатели притихли в ожидании скорой зимы. Природа словно впала в анабиоз - замедленно и едва слышно пульсируют под "кожей" снежного покрова ручьи-артерии. Ветви деревьев застыли в неестественных позах, оцепеневшие от мороза и охваченные оковами льда. Теперь деревьям остаётся лишь спать, укрывшись снегом, и ждать спасительной весны. Уже не видно и не слышно шумных и неугомонных в летнее время стаек лесных пичуг. У мелких грызунов, не впадающих в спячку, собраны в кладовых припасы, теперь вся надежда на то, что зима не будет слишком лютой и длинной и большинство смогут её пережить. Лишь только охотники тревожат лесной покой - спорится настоящая мужская работа, устанавливаются и настораживаются капканы, помечается затёсками путик. На будущую осень нужно будет понаставить силкИ где-нибудь здесь же попутно - наловил рябков на обманку и можно не стрелять, не тратить патроны. Где-то впереди слышны удары топоров - напарники рубят мелкие деревца - строят крыши над капканами, прибивают перекладины и сбежки. Потом на проволочке над капканом подвешивают приманку. У Серёги с собой трёхлитровая стеклянная банка с плотной капроновой крышкой, в той банке протушенные, а после посоленные вандыши (речной гальян) - приманка для куниц. Запашок, надо сказать, тот ещё, только нюхнёшь - и нос на бок! Такой неописуемо душнОй "аромат" разносится по ветру на большое расстояние, привлекая хищных зверьков. Вандышков Серёге исправно поставлял батя. Каждую осень Борис Петрович перегораживал Большую Романиху плотиной из вбитых в дно кольев, которые оплетались тонкими ветками, дополнительно на кольях растягивалась панцирная сетка от кровати, в оставленный проход вставлялась верша. Поздней осенью, в пору листопада, вандыш массово скатывался на зимовку в Вишеру, и в вершу набивалось его, бывало, по два ведра за раз. Так они вместе и высыпались из плетёной ловушки в большой алюминиевый кан - опавшие листья и осенние жирные вандыши. Конечно, не вся пойманная рыба шла на приманку для капканов, бОльшая часть шла в пищу и щедро раздавалась односельчанам. А уж как вкусны были жаренные вандыши с яйцом, а солёные с чесночком, ммм... ! Звуки работы уже затихли, мы с Витей прибавляем шагу, и вскоре выходим на край обширного голого выруба, на котором и договаривались встретиться с товарищами.

Серёга с Андрюхой уже разожгли костёр, в армейский котелок набрана вода из ручейка, и он водружён над огнём на костровухе. " Чёт у меня ружьё не бьёт!" - сокрушается Витя, " Надо бы по мишЕньке стрельнУть - проверить." - "Щас, погоди, найду я тебе мишень." - Серёга уходит куда-то в лишь ему одному известном направлении. "Это я у склада ГСМ нашёл, валялось ведёрко, вот я и прибрал, только оно проржавело уж, но на мишень как раз сойдёт." Серёга принёс ржавое ведро и установил его на высокий пень. Огонь, батарея, пли! Витя лупит из своей горизонталки, на этот раз выстрел происходит без дымовой завесы, и мы наблюдаем несколько появившихся в боку ведра пробоин. "Маловато попало, тут метров 25 всего" - замечает Андрей. - " Видать того - подрасстрелялась уже ружбайка - стволы не хромированные, вон внутри уже в раковинах всё, так и раритет шестидесятых годов - чё ты хочешь! - жалуется Витя, - А ну, давайте вы со своих пушек!" У парней почти новые современные бескурковки двенадцатого калибра - у Сергея вертикалка иж-27, а у Андрея иж-43 - горизонталка. Я с восхищением смотрю на эти блестящие воронёной сталью чудо-ружья - для меня предмет вожделения и зависти! Бах, бабах - заметно громче шестнадцатого калибра грохочут ружья парней. Ведро приобретает вид решета - вот это кучность, вот это мощА! "На, и ты стрельнИ за компанию!" - предлагают мне. - "Нет, чего баловаться, патроны зря жечь - дефицит ведь!" С патронами и правда тогда туго было - на Вишере только дробь продавали, да и та дорогая и выбора почти нет, а ближайший оружейный магазин в Березниках. Случалось, что романихинские мужики даже рубленые гвозди в патроны вместо дроби заряжали - вот как было от безысходности-то, а тут -" На стрельнИ" - нет я буду охотником сознательным - бережливым! Вот обзаведусь своим ружьём - там видно будет!

На сегодня программа выполнена - капканы установлены и насторожены, теперь уже до следующего раза - до проверки, это когда переправу построят и зимник пробьют. Попив чаю, направляемся в деревню. Вместе с ускорением шага возвращается и невыносимая боль в коленях, опять засверкали звёзды перед глазами, но иду терплю, и отклоняю все предложения отдать свой рюкзак понести кому-нибудь. Так вот - с посохом и с частыми остановками добираемся до Романихи.

Борис Петрович покачивает головой, пуская густые клубы дыма из "козьей ножки". "Да, паря, надолго первая охота тебе запомнится." Парни дружно смеются, шутя и подкалывая. Тётя Люба советует мне втирать в колени пихтовое масло, предварительно распарив ноги в бане. "Как ты сейчас до города-то пойдёшь, суставы ведь это не шутка!?", - сочувствует она. "Ничего, я у дядь Васи лодку возьму с Ветерком - уедем", - обрадовал меня Серёга. Ну а я что, теперь буду знать, как в коротких сапожках в лес ходить, я ведь думал так - прогулка, хорошо прогулялся, аж со звёздами в глазах!

И уж, конечно, все были уверены, что на этом моя охотничья карьера и закончится. Ну а что, сходил проветрился за компанию, ну хапнул горя по неопытности - ну и всё на этом. Но что-то произошло тогда со мной, в этом, казалось бы, фатальном для всех новых начинаний походе. Какие-то позывные тайги нашли отзыв в моей душе. Быть может сказалось то, что охотой в молодости увлекалась моя мама, когда жила их семья на маленьком хуторе, в четыре избы, находящемся в двух километрах от посёлка Песчанка. Охотой увлёк её отец - Гавриил Андреевич Судницын - мой дед, сам он тоже был заядлым охотником, да к тому же работал лесником. Похоже, включились дремавшие до сих пор гены, что-то переключилось в моей голове - голове обычного домоседа, не знавшего ранее ни леса, ни реки. А может это лес на Романихе непростой - колдовской!? - точно! В общем, по прибытии домой вышел я на больничный с диагнозом " воспаление коленных суставов", а пока находился на лечении, занялся оформлением документов для получения лицензии на приобретение ружья. И уже следующей зимой в январе 1999-го года я приехал на Романиху со СВОИМ новеньким ружьём ИЖ-27 двенадцатого калибра! Так начиналась моя охотничья эпопея. И даже появившаяся через год, в результате неудачной хирургической операции, уже хроническая хромота (на правую ногу), не остудила моё всепоглощающее влечение. Вот до чего сильно и неодолимо оказалось притяжение тайги!

Сейчас, уже спустя годы, думаю я: а если б тогда не пошёл я в лес? - ну не попал бы я на то весёлое застолье с приятелями-охотниками, и не напросился бы с ними невзначай!? Не было бы намотано этих тысяч километров по тайге, через пот и кровавые мозоли! Не узнал бы я горечь неудач и великого счастья охотничьего фарта! Не испытал бы восторга познания и единения с природой! Если б не было всего этого, о чём вспоминал бы я сейчас, что грело бы душу!? Нет! - даже думать об этом не хочу! Слава Богу, спасибо судьбе и друзьям, что случилось мне быть затянутым в эту вселенную, имя которой - Тайга!
Лес, он у каждого свой. Кто-то находит там опасность, кто-то небывалую и таинственную красоту, а кто-то себя.

Если вдруг я на жизни дороге устану,
Способ есть сил набраться надёжный один -
Из запасников памяти тихо, украдкой достану,
Галерею бесценных, уникальных картин.

На картинах сюжеты прожИтых историй,
Вместо красок - эмоции, холстом служит душа.
Разложу раритеты вокруг осторожно,
Буду молча смотреть, вспоминать неспеша.

Светлой грустью закружатся воспоминания,
Они словно бальзам лечат раны в душе.
Кисти резче мазки в юной жизни метаниях,
И спокойнее, когда стал постарше уже.

Вот пейзажи, с Природой ничто не сравнится,
Окунусь в них, как будто нырну с крутизны!
В мир Охоты вернусь, что ночами так часто мне снится,
В тех картинах азарт и восторг новизны!

На портретах с годами поблёкли уж лица,
Тех людей, с кем встречали когда-то рассвет.
Многих нет, лишь в картинах дано сохраниться,
Тем, кому благодарен за всё столько лет.

Всё, что я рисовал, собирал по крупицам
Не исправить - черновика у Судьбы, увы, нет.
Да и к лучшему - ведь даже в ошибках таится
Опыт прожитых дней, и себе же бесценный совет!

И пока на Руси будут зимы и вёсны,
Буйство лета и осени скорбный букет -
Не иссякнут! - их вычерпать все невозможно - те волшебные краски,
Не иссякнет в душе яркий жизненный СВЕТ!