Был старый лес веселый днём, А ночью тайны полный

Друзья!
Из Сети

"Алексей Николаевич Будищев
Стрекоза и одуванчик

Был май, веселый месяц май, -
Кому же грустно в мае?
Цветов в полях - хоть убавляй,
А лес, а птичьи стаи?
А небо в звездах и луне?
А тучки на закате,
То в перламутровом огне,
То в пурпуре, то в злате?
Итак, был май. Поля цвели,
В аллеях пели пчелки,
На межнике коростели,
А в просе перепелки.
Был старый лес веселый днем,
А ночью тайны полный.
Там пел ручей, обросший мхом,
И лес смотрелся в волны.
Тюльпаны, пьяные от рос,
На берегу шептались,
А одуванчики в стрекоз,
Как юнкера, влюблялись.
И вот один из них сказал:
"Я прост и беден с вида,
Но страстью жаркой запылал
К вам, милая сильфида!
Среди своих подруг стрекоз
Вы прима-балерина!
Вы рождены для светлых грез,
Для ласк и...серпантина!
И даже пьяница тюльпан
Влюблен был в ножки эти,
Когда плясали вы канкан
В лесу, при лунном свете!
А в сердце пламенном моем
Царицей вы живете!
Для вас я сделаю заем
У медуницы-тети,
Потом и свадьбу в добрый час
Отпразднуем мы с вами.
И буду я глядеть на вас
Влюбленными глазами,
Перецелую, как кадет,
У вас я каждый пальчик!.."
А стрекоза ему в ответ:
"Какой вы глупый мальчик!
"Для вас я сделаю заем
У медуницы-тети",
А много ли - вопрос весь в том -
У тети вы найдете?
Питаться солнцем да росой,
Поверьте, я не стану!
Нет, балерина, милый мой,
Для вас - не по карману!"
Она умолкла. Лес дремал,
Не шевелились травы,
А ветерок в кустах вздыхал:
"Ну, времена! Ну, нравы!"
Настала осень; лес желтел,
Лист падал в позолоте,
Косматый шмель в гостях сидел
У медуницы-тети,
И тетя бедная в слезах
Печально говорила,
Что одуванчика на днях
Она похоронила,
А повенчался с стрекозой
Какой-то жук рогатый,
В параличе, полуживой,
Но знатный и богатый.
Шмель слушал молча. Лес дремал,
Не шевелились травы,
И только ветерок вздыхал:
"Ну, времена! Ну, нравы!.."
<1893>
https://russian-poetry.ru/

...Други!
«Лесная газета» — это уникальный
проект знаменитого писателя-
натуралиста Виталия Бианки, которым
он занимался в течение тридцати лет!
Сборник познавательных статей,
«лесных хроник» и юмористических
заметок последовательно рассказывает
о жизни птиц, зверей и насекомых в
течение всего года. Но год в лесу
отличается от привычного нам и
начинается он с Месяца Пробуждения —
марта. «Лесная газета» включена в
программу обязательного и
внеклассного чтения в школе. Для
среднего школьного возраста".
...Да, Виталий Бианки- великий ПРИРОДОЛЮБ!
Как сейчас не хватает таких  прекрасных писателей и изданий  в  разграбяемой  олигархами России!
В.Н.
*****************
1.МЕСЯЦ ПЕСЕН И ПЛЯСОК
(Третий месяц весны)
С 21 мая по 20 июня Солнце вступает в знак Близнецов
ГОД — СОЛНЕЧНАЯ ПОЭМА В 12-ти МЕСЯЦАХ
Месяц МАЙ — пой да гуляй! Вот когда весна всерьёз принялась за своё третье дело:
начала одевать лес.
Вот когда в лесу начался весёлый месяц — МЕСЯЦ ПЕСЕН И ПЛЯСОК!
Победа, полная победа солнца — света и его тепла — над стужей и мраком зимы.
Зорька вечерняя утренней зорьке руки подаёт — у нас на севере начинаются белые
ночи. Отвоевав землю и воду, жизнь поднимается во весь рост. Сияющей зеленью
новорождённых листьев одеваются высокие деревья. Мириады легкокрылых
насекомых поднимаются в воздух; в сумерках на охоту за ними вылетают
полуночники-козодои и вёрткие летучие мыши. Днём реют в воздухе ласточки и
стрижи, висят-парят над пашнями, над лесом орлы, коршуны. Как на ниточке
подвешенные к облакам, трепещут над полями пустельги и жаворонки.
Отворились двери без петелек, залетали жильцы златокрылые — труженицы-пчёлки.
Всё поёт, и играет, и пляшет: косачи — на земле, селезни — на воде, дятлы — на
деревьях, бекасики — небесные барашки — в воздухе над лесом. Теперь, по слову поэта,
«птица и всякая зверь у нас на Руси веселятся. Сквозь лист прошлогодний
пробившись, теперь синеет в лесу медуница».
Отчего наш месяц май
Прозывают месяц Ай?
Оттого, что тёпел и холоден. Днём солнышко, а ночью бывает — ай! — какой
морозец. Бывает май — под кустиком рай, а то май — коню сена дай, а сам на печь
полезай.
Весёлый месяц май
Каждому хочется удаль свою, силу и ловкость показать. Мало песен и плясок: зубы и
клювы чешутся, охота подраться. Пух, шерсть и перья летят в воздух.
Спешат лесные жители: это послед-ний месяц весны.
Скоро придёт лето, и с ним заботы о гнёздах и птенцах.
В деревнях говорят:
«И рада бы весна на Руси вековать вековушею, а придёт день — прокукует
кукушкою, соловьём зальётся, — к лету за пазуху уберётся».
Лесной оркестр
В этом месяце соловей так распелся, что и днём и ночью свищет да щёлкает.
Ребята удивляются: а когда же он спит? Весной птицам спать долго некогда, птичий
сон короток: успевай соснуть между двух песен да в полночь часок, да в полдень
часок.
На утренних и вечерних зорях не только птицы — все лесные жители поют и
играют, кто на чём и как умеет. Тут услышишь и звонкие голоса, и скрипку, и
барабан, и флейту, и лай, и кашель, и вой, и писк, и уханье, и жужжанье, и урчанье,
и кваканье.
Звонкими, чистыми голосами поют зяблики, соловьи, певчие дрозды. Скрипят жуки
и кузнечики. Барабанят дятлы. Свистят флейтой иволги и маленькие дрозды-
белобровики.
Лают лисица и белая куропатка. Кашляет косуля. Воет волк.
Ухает филин. Жужжат шмели и пчёлы. Урчат и квакают лягушки.
Никто не смущается, если у него нет голоса. Каждый выбирает себе музыкальный
инструмент по своему вкусу.
Дятлы отыскивают звонкие сухие сучья. Это у них — барабан. А вместо палочек у
них — отличный крепкий нос.
Жуки-усачи скрипят своей жёсткой шеей — чем не скрипочка?
Кузнечики — лапками по крыльям: на лапках у них зацепочки, а на крыльях
зазубринки.
Рыжая цапля-выпь ткнёт свой длинный клюв в воду да как дунет в него. Бултыхнёт
вода — по всему озеру гул, словно бык проревел.
А бекас, тот даже хвостом умудряется петь: взовьётся ввысь да вниз головой оттуда
с распущенным хвостом. В хвосте у него ветер гудит — ни дать ни взять барашек
блеет над лесом!
Вот какой оркестр в лесу.
Ночью в лесу
Один лескор пишет нам:
«Я ходил в лес ночью — послушать в лесу ночные голоса. Слышал разные звуки, а
чьи они — не знаю. Как же мне писать про них в «Лесную газету»?»
Мы ответили ему: «Опиши, что слышал, а мы уж постараемся разобрать».
Вот он и прислал в редакцию такое письмо: «Сказать по правде, чепуху какую-то я
слышал ночью в лесу, а совсем не оркестр, как вы пишете.
Понемногу затихли все птичьи голоса, и, наконец, настала полная тишина. Была
полночь.
И вот где-то в вышине началось: загудела низкая струна. Сперва тихо, потом
громче, громче — толсто так, басовито — и опять тише, ещё тише — и смолкла
совсем.
Я подумал: «Ну, для начала и это не плохо. Хоть на одной струне, да заиграли».
А из лесу вдруг:
— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! — да жутким таким голосом, — у меня мурашки по спине
побежали.
«Вот, — думаю, — награда музыканту: хохочут над ним!»
И опять тишина. Долго. Я уж думал — больше ничего не будет.
Потом слышу: кто-то патефон заводит. Заводит и заводит — а музыки нет.
«Испортился, что ли, у них патефон?» — думаю.
Перестали. Тихо. Потом опять заводят: тырр-рырр-рырр-рырр!.. — без конца,
надоело даже.
Завели наконец. «Ну, — думаю, — теперь-то уж пластинку поставят, сейчас пустят».
Вдруг в ладоши захлопали. Звонко так, горячо.
«Как же это? — думаю. — Никто ничего не сыграл, а уже в ладоши хлопают?»
Вот и всё. Потом опять долго-долго заводили патефон, ничего не сыграли, а в
ладоши хлопали. Я рассердился и ушёл домой».
Мы должны сказать, что сердиться нашему лескору не надо было.
Он слышал, как низкая струна гудела. Это какой-нибудь жук над ним пролетел, —
наверно, майский.
Жутко хохотала большая сова нея;сыть.
Такой у неё неприятный голос, ничего не поделаешь.
Патефон заводил — тырр-рырр-рырр-рырр! — козодой — тоже ночная птица, только
не хищная. Никакого патефона у козодоя, конечно, нет: это он так горлом делает. И
воображает, что поёт.
И в ладоши хлопал тоже он, козодой. Не в ладоши, конечно, а крыльями по воздуху
хлоп-хлоп-хлоп! Очень похоже на аплодисменты.
А зачем он это делает, этого редакция объяснить не может: сама не знает.
Наверно, просто так, с радости.
Игры и пляски
Журавли устраивают танцы на болоте.
Соберутся в кружок, и вот один или двое выходят на серёдку и начинают
приплясывать.
Сперва ничего — только подпрыгивают долгими ногами. Дальше больше:
пускаются в широкий пляс и такие коленца выкидывают — помрёшь со смеху! И
кружатся, и прыгают, и вприсядку — ну точь-в-точь трепака откалывают на ходулях!
А те, что кругом стоят, равномерно, в такт, хлопают крыльями.
А у хищных птиц игры и пляски в воздухе.
Особенно отличаются сокола. Они поднимаются под самые облака и там
показывают чудеса ловкости. То, разом сложив крылья, с головокружительной
высоты камнем летят вниз — над самой землёй раскинут крылья, широкий круг
дадут и снова взмоют ввысь. То застынут высоко-высоко над землёй — и висят с
распростёртыми крыльями, как на ниточке подвешенные к облакам. То вдруг
примутся кувыркаться в воздухе через голову, как настоящие небесные клоуны,
турманом-турманом падают к земле, выкидывают «мёртвые петли», кружатся,
крыльями плещут.
https://kartaslov.ru/

****************
2."Времена года" Месяц май
   
   Странен рассвет этого начала, – на загороженном темнотой окне отражается обстановка комнаты, – оптический бред воспоминаний, не совсем ещё свободная от предрассудков область чистого и непредвзятого, но от этого нисколько не враждебная область, напротив: тихий ход часов и молчаливые сумерки высоких комнат будто говорят нам, что в доме никого нет или, что одно и то же, все спят, тем на удивление крепким, обломовским, по-настоящему первозданным сном. Следовательно, можно не думать, что разбудишь кого-то, потому, как понимаешь, – ничего подобного произойти не может, – и открываемая сама по себе дверца шкафа томительно завоет и покажет старомодный галстук. Время неминуемо приближает эту минуту к назначенному часу, – как-то по особенному зычно начинают стучать старые ходики, уже покрытые многолетним слоем пыли; лень спросить и всегдашняя проза по поводу недостаточно разработанной проведеньем сюжетной линии сна, остаются в удел скептику. И тогда мир начинает заполняться значимостью, обрастать ею, и, указывая на вещи достойные внимания, останавливает на них свой взгляд.
      «А Паше можно поросенка с чесноком, у него гастрит»; или: « А, Машеньке можно сливочный торт, ведь она, кажется, на диете». Эти слова уже слышны на лестничной площадке, когда забывают закрыть входную дверь, и вылетают они на просторный двор, окруженный высокими домами. Комнаты впитывают эти слова с присущей им терпеливостью, стараясь, быть может, побыстрее привыкнуть к ним. Но прежде чем дойти до нужного тона откуда-то сбоку, накатывает, поначалу, треск расходящихся швов непрочной материи, (вот сейчас отлетит пуговица и покажется живот); затем слышится глухое покашливание, всего вероятнее в кулак, – мнительная улыбка закроет лицо почти полностью – не видно морщинистых глаз, носа, – и, оправив рукой не то воротник, не то такую же длинную интонацию голоса, опустится на стул. Стул начнёт поскрипывать под тучным мужским телом, усевшимся прочно и видно надолго, рядом послышится такой же трескучий, но уже женский голос, сбивающийся на скороговорку, – и всё это, и треск и скороговорка, говорят о том, что ужин сегодня будет не удачным и очень скоро превратится в полную тарелку молчания.
      Марья Борисовна (по фамилии Штольц) поставит вещевую сумку на стул, снимет перчатки, шляпку, плащ и, осматривая прихожую, снимет ботинки. Растекаясь в полуденных, но уже осенних очертаниях своего возраста, мельком заметив в клочке зеркала сбившуюся с ноги утомительную застёжку улыбочек, зависти, желчи, которые всегда расстегиваются и нет никакого желания нагибаться, она, морщась, повесит плащ, устало скажет о дальней дороге, о том, как долго не была, как много изменилось вокруг – «дом, что ли, покрасили?» Дядя Паша застыв у двери, сделает вид, будто не туда зашел, а вялая его мина в зеркале прихожей, покажет себя анфас. Слушая эмоциональные всплески и не совсем веря в их искренность, подумав сказать «я, на недельку», он посчитает эти слова преждевременными. А пока будет думать, сказать ли их вслух или нет, и пока будет стоять неподвижно, гостья, оставляя за собой раскрытыми все двери, пройдёт по комнатам, оглядит стены, потолки, заглянет в чулан, где на неё посмотрит свесившееся со стены старое пальто, и, наконец, добравшись до гостиной, бухнется в кресла. Все её слова, которые она скажет с видом сначала таинственным, а после с усталой ленцой, давно всем знакомы, – она всегда так говорит, и ещё посматривает, слушают ли её; легкое не по сезону платье, которое она наденет к столу, непременно будет сочетаться либо со скатертью, либо с желтым абажуром, – она всегда внимательно смотрит за такими сочетаниями, обычно расставляет мизинцы, поправляя в зеркале сбившуюся причёску. «Ох, уж эти поезда!» – скажет она вздыхая. И пока будет ждать, снимая плащ и держа его на локтях, что дядя Паша, стоявший рядом, поможет ей его снять, дядя Паша снять плащ не поможет, а будет стоять неподвижно и улыбаться.
      В стороне наших привязанностей, не смотря на силу утопических, церемониальных возвращений к прошлому, им неуютно и скучно. В каждом классе обязательно находился такой вот умный, толстенький, нахмуренный тип в очках, за десять лет, вымолвивший не большое количество слов, и в каждом классе сидела вот такая девочка, когда у всех белый фартук, а у неё чёрный. На покатых плечах чувствуется у них большого веса тяжесть, облокотившись на эти плечи, ладони тонут как в затхлом шерстяном коконе паука шелкопряда, и тут же вылавливается запашок бабушкиных, не очень свежих, недельных, должно быть, пирожков с инжиром. «Скверно на улице, – говорит один, увидев за окном грязную стену. Скверно». «Ох, уж эти поезда», – соглашается другая, – говорит об этом много и долго, что она «крайне несчастна», «во многом потеряла смысл», и хотя, по её словам «вечно утомлена», ездит по городам с таким ожесточением, что уже нельзя точно определить, где её настоящее место жительства.
      И в самом деле, дорога в этот раз показалась «проблематичной» «утомительной», «муторной». «На недельку?»– услышит дядя Паша опять вопрос, но уже у самого уха. Подумав, что «да, вполне возможно, на недельку» он, как всегда, ничего не ответит, а только повесит плащ на вешалку. Еще неделю назад он сам не знал, ехать ему или нет. Жена его, открыв дверь и со страхом увидав почтальоншу, сказала только, чтобы не открывал окон в поезде, а почтальонша побежала тогда по лестнице с таким интересным видом, что стало видно – осталось еще в людях этой профессии мысль, что когда-то за плохие новости могли посадить на кол, – а уже после он долго глядел, как жена укладывает вещи в чемодан, что-то ворчит, о чем-то просит. Он не любит шума и не умеет сосредоточиться, когда вокруг такая суета. Сняв плащ и повесив его на указанный крючок, он, как бы, не участвуя в общей сутолоке, побредёт по темному коридору. Неподвижный его взгляд, и та вязанная, сиреневого цвета жилетка, которую он надевает только по утру, их общая, не совсем понятная мохнатость, часто остаются там, куда не заходят люди посторонние, и прекрасно себе покоятся либо на придвинутом навечно к окну стуле, где сверху стоит или кактус или горшок с геранью, либо на той, давно потемневшей и не интересующей никого картине в темном коридоре. «Устал, поди?» – зададут ему вопрос, открывая перед ним дверь комнаты. А после, когда уже все усядутся за стол и будут спрашивать «куда запропастился дядя Паша?», окажется, что он все стоит на том же месте, кивает головой или спит.
      И вот теперь они сидят за столом, оглядывают друг друга, и не много говорят между собой. Яблочный сироп медленно тянется из ложечки на блюдце, и дядя Паша многозначительно причмокивает ртом. Сидит он посередине стола, и его толстая, не занятая рука блуждает по воздуху. Затем они медленно подвигнут свои взгляды то на один предмет, то на другой; весьма устойчивы в их понимании станут и сами минуты, как бы положившие тянуть время немногим дольше, чем полагается ему тянуться в их присутствии, – и вот гость, заложив салфетку за воротник, легко покачнётся на стуле, и не подумает, что можно, например, упасть, и расшибить себе голову или вазу. «Ничего страшного, Пашенька , – говорят ему, когда за разговором, послышится знакомый звон. – На счастье».
      Глиняные чашки, как известно, не бьются вдребезги. Человек стоит, как бы прислушиваясь к словам, потом, уяснив, как бы говорит: «Успокойтесь, пожалуйста, … всё будет хорошо», и осторожно переступая через осколки, ретируется. И внимательно выслушав некоторые замечания насчёт швов, и удивлённо поведя бровью на то, «что надо немного подержать, а только затем прижать», он долго стоит, как бы не понимая содеянного, чешет щеку рукой, склоняет голову на грудь. Много происходит в его уме важного и непростого, что должно было вызывать удивление, но удивлённым он никогда не бывает. «Много непонятного происходит, на самом деле, и в этом мире, – думает он, стоя над разбитой вазой. И всё, должно быть, от большой рассеянности, от этой вот неумелой попытки жить сообща, – не одалживать запросто нужные вещи, чтобы, когда надо, пожертвовать ими. Глядишь, и образуется сама в голове какая-нибудь вычеркнутая заповедь. А может быть происходит такое битьё совсем по другим причинам, совсем неизвестным нам, от многих, бесконечно многих вещей, которые…. которые не всегда нужны». На самом деле он очень переживает за вазу. «Случайно, понимаешь, … хотел было достать … как его … с верхнего яруса … с полки, … а она упала». Один и тот же галстук, который помнит его студенческие годы, крепко стягивает его шею. Но отдышки нет, вздох, да и голос его, один раз выбрав положенную октаву, никогда не разменивается ни на свист, ни на шепот. Одна и та же интонация, если дело касаемо вещей даже не совсем обыденных, привычна и узнаваема в нём всегда, – и если осенний шелест деревьев за окном слышится весной и подразумевает близкое ненастье или когда розовый, пропитанный сахаром пудинг, качаясь, ставится на стол, а после оказывается слишком приторным, то это значит, что приехал дядя Паша.
      Гостья совсем другая: голосок тонкий, походка с легкостью балерины, и быв, вообще, от природы проста, смотрит на вещи подобно опереттой актрисы. Как философы семнадцатого на восемнадцатый век, а за ними писатели, очень любили говорить о добродетели, о нравственности, об истине, и зачастую не замечая самого, что ни на есть, насущного противоречия своим выводам, она вовсе не говорит об этом. Понятие о «воспитании», об «образованности», общая классическая их форма, не заходит у неё дальше чувства, которое, быть может, одолевает москвича при виде университета с высоты Воробьевых гор. «Вы такой умный, такой умный, – говорит она, оборачивая головой по сторонам, – что я боюсь с вами спорить». «А мы, например, ещё только недавно узнали, что Куинджи совсем не итальянец, а Архип Иванович – думает при этом дядя Паша. О какой тогда «потере смысла» идёт речь. Какая это «потеря?». Разбив чашку за столом, он подумает и об этом, и лицо его вдруг преобразится, станет на минуту детским, привлекательным. «Какие это сомнения? – спросит он себя. Потому как потери, это, прежде всего, – сомнения. В чем они проявляются? Сомнения в том, что мы, извините, без царя в голове, и хотим того, чего греческие нимфы не хотели, – лишены всякого основания «сомневаться». Но наши собственные незавидные формы и желание надеть на себя побольше кружев, дабы скрыть их, вынуждают, свернув всяческие недомолвки в бумажную трубу, поглядеть в неё, и говорить затем, что они, эти сомнения, так называемая, «женская доля»». И не находя нужным объяснять себе какие он нашел основания совокупить Штольц с греческими нимфами, нацелится на салатницу. « Это так смешно, так смешно!» – рассуждает Марья Борисовна, но совсем уже по другому поводу. Но ничего этого, конечно, он не скажет, медленно жуя и слушая о том, как рассказывают ему о какой-то утвари, о какой-то дорогой вещице, о какой-то «посуде». К столу подносят тот самый пудинг, и ставят на стол. Как Людовик X любил грызть драже, так наклоняясь над сладким и принимая к себе блюдо, контур большой головы дяди Паши – вырезан на фоне окна.
  https://fabulae.ru/
*************
3.Николай Гоголь
 Ганна
Звонкая песня лилась рекою по улицам села . Было то время, когда утомлённые дневными трудами
и заботами парубки и девушки шумно собирались в кружок, в блеске чистого вечера, выливать своё веселье
в звуки, всегда неразлучные с уныньем. И задумавшийся вечер мечтательно обнимал синее небо, превращая
всё в неопределённость и даль. Уже и сумерки; а песни всё не утихали. С бандурою в руках пробирался
ускользнувший от песельников молодой козак Левко, сын сельского головы. На козаке решетиловская шапка.
Козак идёт по улице, бренчит рукою по струнам и подплясывает. Вот он тихо остановился перед дверью хаты,
уставленной невысокими вишнёвыми деревьями. Чья же это хата? Чья это дверь? Немного помолчавши,
заиграл он и запел:
Сонце низенько, вечір близенько,
Вийди до мене, моє серденько!
– Нет, видно, крепко заснула моя ясноокая красавица! – сказал козак, окончивши песню и приближаясь
к окну. – Галю! Галю! ты спишь или не хочешь ко мне выйти? Ты боишься, верно, чтобы нас кто не увидел,
или не хочешь, может быть, показать белое личико на холод! Не бойся: никого нет. Вечер тёпел. Но если бы
и показался кто, я прикрою тебя свиткою, обмотаю своим поясом, закрою руками тебя – и никто нас
не увидит. Но если бы и повеяло холодом, я прижму тебя поближе к сердцу, отогрею поцелуями, надену
шапку свою на твои беленькие ножки. Сердце моё, рыбка моя, ожерелье! выгляни на миг. Просунь сквозь
окошечко хоть белую ручку свою… Нет, ты не спишь, гордая дивчина! – проговорил он громче и таким
голосом, каким выражает себя устыдившийся мгновенного унижения. – Тебе любо издеваться надо мною,
прощай!
Тут он отворотился, насунул набекрень свою шапку и гордо отошёл от окошка, тихо перебирая струны
бандуры. Деревянная ручка у двери в это время завертелась: дверь распахнулась со скрыпом, и девушка
на поре семнадцатой весны, обвитая сумерками, робко оглядываясь и не выпуская деревянной ручки,
переступила через порог. В полуясном мраке горели приветно, будто звёздочки, ясные очи; блистало красное
коралловое монисто; и от орлиных очей парубка не могла укрыться даже краска, стыдливо вспыхнувшая
на щеках её.
– Какой же ты нетерпеливый, – говорила она ему вполголоса. – Уже и рассердился! Зачем выбрал ты такое
время: толпа народу шатается то и дело по улицам… Я вся дрожу…
– О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мне покрепче! – говорил парубок, обнимая её, отбросив
бандуру, висевшую на длинном ремне у него на шее, и садясь вместе с нею у дверей хаты. – Ты знаешь,
что мне и часу не видать тебя горько.
– Знаешь ли, что я думаю? – прервала девушка, задумчиво уставив в него свои очи. – Мне всё что-то будто
на ухо шепчет, что вперёд нам не видаться так часто. Недобрые у вас люди: девушки всё глядят так
завистливо, а парубки… Я примечаю даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать
за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Какое-то движение тоски выразилось на лице её при последних словах.
– Два месяца только в стороне родной и уже соскучилась! Может, и я надоел тебе?
– О, ты мне не надоел, – молвила она, усмехнувшись. – Я тебя люблю, чернобровый козак! За то люблю,
что у тебя карие очи, и как поглядишь ты ими – у меня как будто на душе усмехается: и весело и хорошо ей;
что приветливо моргаешь ты чёрным усом своим; что ты идёшь по улице, поёшь и играешь на бандуре,
и любо слушать тебя.
– О моя Галя! – вскрикнул парубок, целуя и прижимая её сильнее к груди своей.
– Постой! полно, Левко! Скажи наперёд, говорил ли ты с отцом своим?
– Что? – сказал он, будто проснувшись. – Что я хочу жениться, а ты выйти за меня замуж – говорил.
Но как-то унывно зазвучало в устах его это слово «говорил».
– Что же?
– Что станешь делать с ним? Притворился старый хрен, по своему обыкновению, глухим: ничего не слышит
и ещё бранит, что шатаюсь бог знает где, повесничаю и шалю с хлопцами по улицам. Но не тужи, моя Галю!
Вот тебе слово козацкое, что уломаю его.
– Да тебе только стоит, Левко, слово сказать – и всё будет по-твоему. Я знаю это по себе: иной раз
не послушала бы тебя, а скажешь слово – и невольно делаю, что тебе хочется. Посмотри, посмотри! –
продолжала она, положив голову на плечо ему и подняв глаза вверх, где необъятно синело тёплое
украинское небо, завешенное снизу кудрявыми ветвями стоявших перед ними вишен. – Посмотри, вон-вон
далеко мелькнули звёздочки: одна, другая, третья, четвёртая, пятая… Не правда ли, ведь это ангелы Божии
поотворяли окошечки своих светлых домиков на небе и глядят на нас? Да, Левко? Ведь это они глядят на нашу
землю? Что, если бы у людей были крылья, как у птиц, – туда бы полететь, высоко, высоко… Ух, страшно!
Ни один дуб у нас не достанет до неба. А говорят, однако же, есть где-то, в какой-то далёкой земле, такое
дерево, которое шумит вершиною в самом небе, и Бог сходит по нём на землю ночью перед светлым
праздником.
– Нет, Галю; у Бога есть длинная лестница от неба до самой земли. Её становят перед Светлым воскресением
святые архангелы; и как только Бог ступит на первую ступень, все нечистые духи полетят стремглав и кучами
попадают в пекло, и оттого на Христов праздник ни одного злого духа не бывает на земле.
– Как тихо колышется вода, будто дитя в люльке! – продолжала Ганна, указывая на пруд, угрюмо
обставленный тёмным кленовым лесом и оплакиваемый вербами, потопившими в нём жалобные свои ветви.
Как бессильный старец, держал он в холодных объятиях своих далёкое, тёмное небо, обсыпая ледяными
поцелуями огненные звёзды, которые тускло реяли среди тёплого ночного воздуха, как бы предчувствуя
скорое появление блистательного царя ночи. Возле леса, на горе, дремал с закрытыми ставнями старый
деревянный дом; мох и дикая трава покрывали его крышу; кудрявые яблони разрослись перед его окнами;
лес, обнимая своею тенью, бросал на него дикую мрачность; ореховая роща стлалась у подножия его
и скатывалась к пруду.
– Я помню, будто сквозь сон, – сказала Ганна, не спуская глаз с него: – давно, давно, когда я ещё была
маленькою и жила у матери, что-то страшное рассказывали про дом этот. Левко, ты, верно, знаешь,
расскажи!..
– Бог с ним, моя красавица! Мало ли чего не расскажут бабы и народ глупый. Ты себя только потревожишь,
станешь бояться, и не заснётся тебе покойно.
– Расскажи, расскажи, милый, чернобровый парубок! – говорила она, прижимаясь лицом своим к щеке его
и обнимая его. – Нет! ты, видно, не любишь меня, у тебя есть другая девушка. Я не буду бояться; я буду
спокойно спать ночь. Теперь-то не засну, если не расскажешь. Я стану мучиться да думать… Расскажи, Левко!
– Видно, правду говорят люди, что у девушек сидит чёрт, подстрекающий их любопытство. Ну, слушай. Давно,
моё серденько, жил в этом доме сотник. У сотника была дочка, ясная панночка, белая, как снег, как твоё
личико. Сотникова жена давно уже умерла; задумал сотник жениться на другой. «Будешь ли ты меня нежить
по-старому, батьку, когда возьмёшь другую жену?» – «Буду, моя дочка; ещё крепче прежнего стану прижимать
тебя к сердцу! Буду, моя дочка; ещё ярче стану дарить серьги и монисты!» Привёз сотник молодую жену
в новый дом свой. Хороша была молодая жена. Румяна и бела собою была молодая жена; только так страшно
взглянула на свою падчерицу, что та вскрикнула, её увидевши; и хоть бы слово во весь день сказала суровая
мачеха. Настала ночь; ушёл сотник с молодою женою в свою опочивальню; заперлась и белая панночка
в своей светлице. Горько сделалось ей; стала плакать. Глядит: страшная чёрная кошка крадётся к ней; шерсть
на ней горит, и железные когти стучат по полу. В испуге вскочила она на лавку – кошка за нею. Перепрыгнула
на лежанку – кошка и туда, и вдруг бросилась к ней на шею и душит её. С криком оторвавши от себя, кинула
на пол; опять крадётся страшная кошка. Тоска её взяла. На стене висела отцовская сабля. Схватила её и бряк
по полу – лапа с железными когтями отскочила, и кошка с визгом пропала в тёмном углу. Целый день
не выходила из светлицы своей молодая жена; на третий день вышла с перевязанною рукою. Угадала бедная
панночка, что мачеха её ведьма и что она ей перерубила руку. На четвёртый день приказал сотник своей
дочке носить воду, мести хату, как простой мужичке, и не показываться в панские покои. Тяжело было
бедняжке, да нечего делать: стала выполнять отцовскую волю. На пятый день выгнал сотник свою дочку
босую из дому и куска хлеба не дал на дорогу. Тогда только зарыдала панночка, закрывши руками белое лицо
своё: «Погубил ты, батьку, родную дочку свою! Погубила ведьма грешную душу твою! Прости тебя Бог; а мне,
несчастной, видно, не велит он жить на белом свете!..» И вон, видишь ли ты… – Тут оборотился Левко к Ганне,
указывая пальцем на дом. – Гляди сюда: вон, подалее от дома, самый высокий берег! С этого берега кинулась
панночка в воду, и с той поры не стало её на свете…
– А ведьма? – боязливо прервала Ганна, устремив на него прослезившиеся очи.
– Ведьма? Старухи выдумали, что с той поры все утопленницы выходили в лунную ночь в панский сад греться
на месяце; и сотникова дочка сделалась над ними главною. В одну ночь увидела она мачеху свою возле пруда,
напала на неё и с криком утащила в воду. Но ведьма и тут нашлась: оборотилась под водою в одну
из утопленниц и через то ушла от плети из зелёного тростника, которою хотели её бить утопленницы. Верь
бабам! Рассказывают ещё, что панночка собирает всякую ночь утопленниц и заглядывает поодиночке каждой
в лицо, стараясь узнать, которая из них ведьма; но до сих пор не узнала. И если попадётся из людей кто,
тотчас заставляет его угадывать, не то грозит утопить в воде. Вот, моя Галю, как рассказывают старые люди!..
Теперешний пан хочет строить на том месте винницу и прислал нарочно для того сюда винокура… Но я
слышу говор. Это наши возвращаются с песен. Прощай, Галю! Спи спокойно; да не думай об этих бабьих
выдумках!
(в сокращении)
https://www.litres.ru/
**********
Материалы из Сети подготовил Вл.Назаров
Нефтеюганск
22 мая 2026 года.

***************
ИЗ ГИГА ЧАТА
Обзор книг серии "Лесная газета" Виталия Бианки

Общее описание

Серия книг "Лесная газета" известного русского писателя-натуралиста Виталия Бианки представляет собой уникальное собрание рассказов, очерков и наблюдений о природе, написанных в увлекательной форме. Каждая книга посвящена одному месяцу года, раскрывая особенности жизни леса, поведения животных и растений в разное время. Серия предназначена для детей среднего школьного возраста и входит в обязательную программу внеклассного чтения.

;;;;;;;;;;
Особенности оформления и содержания

Оформление обложек

1. Цветовая палитра:

   - Используются яркие природные оттенки: зелёный, жёлтый, коричневый, отражающие сезонные изменения в природе.
   - Иллюстрации выполнены в реалистичном стиле, подчёркивая красоту и разнообразие животного мира.

2. Графические элементы:

   - На обложках изображены животные и растения, характерные для каждого месяца. Например, ежи, белки, медведи, лисы, птицы.
   - Логотип серии выполнен крупными буквами, привлекающими внимание ребёнка.

Содержание книг

Каждая книга включает:

- Краткие рассказы, наполненные природными наблюдениями.
- Вопросы и задания для самостоятельного изучения материала.
- Интересные факты о поведении животных и растениях.

;;;;;;;;;;
Примеры сюжетов

1. Май ("Весёлый месяц май")

   - Жизнь лесных обитателей в период пробуждения природы.
   - Песни птиц, первые цветы, появление новых гнездовий.

2. Август ("Последний летний месяц")

   - Сбор урожая животными, подготовка к зиме.
   - Особенности поведения белок, зайцев, медведей.

;;;;;;;;;;
Образовательная ценность

Книги помогают детям:

- Узнать о циклических процессах в природе.
- Понять взаимосвязи между растениями и животными.
- Развить любовь к окружающей среде.

Таким образом, серия "Лесная газета" является важным инструментом экологического воспитания и развития интереса к изучению живой природы.