Путешествие с Ветром

   1

             После трёх дней пути по горным тропам, и стремительного броска через хребет, я вышел к долгожданному морю. Место, куда я попал, оказалось свободным от людей. Я находился на высоком уступе, обрывавшимся в штурмующие берег волны. У подножья уступа царствовал первобытный хаос. Камни и валуны, как доисторические звери, скатились к морю. Волны  бросались им навстречу – но рассыпались, кипели и примирялись, омывая твердь.
            Море пахло, море гремело, море заманивало вдаль.
            С обрыва вниз  я обнаружил вполне приемлемый  спуск и, не долго думая, воспользовался им. Вскоре я оказался на грани двух стихий – схватки моря с неприступной твердью. Я был свидетелем откровенного диалога двух миров.
            Присев на ближайший валун, до которого едва не доставали волны, и смотрел, как идут они одна за другой издалека.. Каждая  шла и звучала своим особым ритмом.  Всё вместе это выходило музыкой, её естественными ритмами – грохот схватки и гул из глубины. Я прислушался – нет, эта музыка меня не касались. Я поднял свой взор в поднебесье, и мысленно провозгласил: «Кто-то есть в этом мире первозданном?»
            И тогда в музыку моря влился поднебесный гул, и в нём мне послышались слова:
           «Я – Свежий  Ветер. Что тебе надо, зовущий человек?»
           Я ничуть не удивился. Я давно воодушевлял природу и ждал ответа от неё. Но эта суть окружающего мира превзошла ожидания мои – она обладала волшебством. «Грустно мне одному на этом свете, и некуда далее идти», – произнёс я тоже вслух.
           «Чем истомилась душа твоя, о чём расскажет грусть?» – спросил меня снова Свежий Ветер.
          «Я только грезить умел, но никогда  царства грёз не достигал, – отвечал я Ветру откровенно. – Я одолел пустыню, сплавлялся по реке, перевалил через хребет и вышел к пределу мира своего. И никого в этом мире не нашёл».
            «Хочешь, буду тебе другом тайным? – вдруг предложил мне  Ветер. – Вместе пойдём охотиться за чудесами. Много я видел историй на своём веку, много слышал от других бродяг, и некому мне их было рассказать. А любопытных, подобных себе ни разу не встречал».
             Я вновь не удивился – и заинтересовался.  «Но я всегда мечтал о таком волшебном друге!» – воскликнул я ответ.
             Так мы заключили вселенский наш союз. Мы – два бродяжих существа, собиратели слов, ценители историй.
 
            «Я донесу до тебя историю первую о первом из людей, – тотчас начал открывать кладези  памяти Свежий Ветер. – Как и во всех историях, я был свидетелем её  незримым. Она произошла давно, в эпоху первоздания. Всё началось с того, что первый человек однажды вздохнул, открыл глаза, ничего про себя ещё не зная. Мир  тотчас очнулся вместе с ним, свет вспыхнул, и облака заиграли  в честь него. С удовольствием человек осмотрел тело, которое только что обрёл. В этом теле чудилась дикая сила, :радость любить, и жажда познавать.
             Раскрывая себя, человек встал на ноги, сделал первые движения в пространстве. Он ступал мягко и бесшумно, ещё не сознавая, что входит в танец, что начинается некий ритуал.
             Первый зверь напал на него внезапно. Это Тьма извергла Смерть. У человека  мгновенно сработали инстинкты – он увидел летящего на него саблезуба, и себя, не имевшего ни клыков, и ни когтей.  Завизжало, ощетинилось всё его существо от страха и ярости – и вдруг взлетело в прыжке навстречу зверю, и глаза человека вспыхнули магическим огнём.  Этим взглядом, словно молнией, зверь убит был на лету.
             Пошёл далее Дикий Человек. Много зверей приняло вызов от него – появлением его – и пришли его убить. Кто-то хотел им насытиться, кто-то просто его ненавидел, презирал. Слишком   беззащитным, безответным  выглядело это существо. Однако рукой человек очертил вокруг себя незримый круг  – и ни единый зверь в этот круг войти не мог. Человек слово обороняющее  произнёс – и вокруг встала непреодолимая тьма. В зверином царстве никто не умел так магически творить.
          «Но куда я уйду, куда пройду?» – терялась, вязла мысль у человека.
           Всё распадалось, и всё кончалось смрадом, пустотой. Так заявлялась Смерть – зверь самый странный, ускользавший. Где этот зверь – он не видал, где эта сила – её не было нигде. Кого бы вызвал он на свой последний бой, кого бы мог убить?
          Вот также уходили  мамонты, исполины, исчезавшие в тумане (он был всё ближе к истине) и не выходили обратно никогда. Блаженная грусть шептала ему из пустоты, предлагая в ней затеряться и пропасть.
           Но самые странные из существ были светила в небесах. Не мог человек их ни убить, ни магией заворожить. Очевидно, туда уходила невидимая Смерть, там  было убежище её. Вышел раз звёздной ночью Дикий Человек с луком натянутым в руках и, широко расставив ноги, стал посылать свои стрелы в небеса. Хотел он пощупать эти звёзды, всё про всё узнать. Но в тайне мечтал поразить невидимую Смерть. Со звоном взлетали его стрелы и где-то терялись среди звёзд. Вдруг, в этой бессмертной панораме, ему открылось смотрящее лицо. Оно улыбалось отважному стрельцу, согласно кивая  каждой им пущенной стреле. Знало лицо, чем кончится эта дерзкая стрельба. При том человек по-детски смеялся и вопросительно смотрел на каждый кивок этого  Лица.
        О, если бы Смерть вышла тогда к нему, на честный бой!
        Увидев действие это, пришли к нему иные люди. Став в круг, начали они вместе великий штурм небес. Разом пошли их стрелы – каждая к своей звезде. Великий гул раздался над Землёй. Попадали некоторые из звёзд. Но Лицо, явившись ещё раз, засмеялось от души.
 
       Продвигаясь далее, пересекая знойную пустыню,  Человек обнаружил явление в высшей степени странное. Было это живое существо, но совершенно отличное от него, и от зверей. Тонкое, почти невесомое создание, не совместимое ни с силой, ни с жизнью, ни с магией его. Лицо игрушечное, словно придуманное кем-то, явно не искушённое в звериной красоте. Глаза и губы на бледном личике красовались случайными мазками. Нос – изящно выточенная кость, а зубы – набор из камушек маленьких, и отшлифованных до белизны.
        Но девушка (это была она) знала, кто она есть, знала цену себе, силу магии своей, знала, зачем попала в эту дикую пустыню. Знала, что родословная её от звёзд и вот сошла она царствовать, повелевать.
        Она увидала юношу и вспыхнула изнутри магическим огнём. Всё было при нём, ничто  не обманывало её надежд: звериный оскал лица и жажда побеждать в повадках тела. Большой соблазн был насчёт такого зверя. «Какое великолепное дитя, – залюбовалась она свой находкой, – я выращу из него настоящего царя!»  Тотчас брошены были все чары, имеющиеся про запас – всё, чем девушка была наделена в избытке. Она оказалась слегка испуганной, потом потупилась глазками, произнеся совсем слабым голоском:
         «Смотри, какая я иная. Я совсем не похожа на тебя. Я истаиваю, как тонкая льдинка, я легка, как мотылёк, я нежна, как летний ветерок. Смотри, насколько разнится моё тело и твоё…»
        Он посмотрел изумлённо на неё. Действительно, такое чудо он видел в первый раз.
        «Ты откуда взялась, из ничего? Неужели пустыня способна подобное родить?»
        «Я не знаю про это, – пролепетала девушка чуть слышно. – Я просто появилась здесь, перед тобой… возможно, я порождение солнечных лучей».
         Первобытному эта магия была непонятна и чужда. Не знал он ничего про женскую магию – на какие она способна чудеса.
         «Хочешь тело моё разобрать отдельно по частям, – продолжала она доверчиво ему, – или попробовать его на вкус? Ты убедишься, всё иное у меня, не встать твоим зверям».
         «Да что же мне делать с этим телом?» – в отчаянии думал он, рассматривая все чёрточки возникшего из ниоткуда существа. Он мог бы убить его, но ему никто не угрожал, он мог бы съесть его, но он был сыт. Сказать какие-то слова? Но она пришла из ниоткуда, разве поймёт она его слова. «Взять руками её, узнать, что стоит эта плоть. Но что-то змеиное угадывалось в её повадках – тронь только  – она обернётся и ужалит. Переделать бы её в подобие своё, переплясать, переиграть, но буду ли я всем этим насыщён?»
         Она же видела его насквозь: неведенье детское его, смятение дикое его. Вдруг всё пришло в изумление, в невиданный переполох. Нечто подобное он видел только у зверей. Но то была чисто звериная игра. А у них всё взорвалось, всё смешалось – то ли она раскрыла всё ему, то ли он что-то вспомнил про себя. Юноша не узнал об этом, ибо перевернулся в это время мир.
          Когда он вернулся в своё тело – из дальних странствий, из небесных стран – то ничего вокруг не узнавал. Он словно родился ещё раз.
          Кто-то опять посмотрел на него с улыбкой с загадочных небес. Повелевал им и при этом защищал.
          Человек оглянулся. Много богов таилось вокруг него в пустыне, и все они были от зверей, от страсти на крови. Эти невидимые боги шептались меж собой. Много чего они замышляли для него».

                2

         Поведав эту историю, Свежий Ветер прокричал с небес: «Теперь послушай, что говорят мои собратья волны. Они давно пытаются тебе что-то рассказать. А я помчусь, мне пора обозреть владения свои.  Как обернусь – мы вновь поговорим!»
         И тотчас с гулом умчался мой друг Ветер. Все просторы Земли были владением его. Я же прислушался: волны действительно  что-то уже рассказывали мне:
         «Дошло до нас, о человек, что ты охотишься за чудесами».
         «Я – путешественник,– гордо ответил я посланцам океана, –  хожу и ищу своих героев».
         «А мы  рождены в морской дали, – рассказывали волны. – Много ведаем тайн, таящихся в глубинах. И в этих тайнах много истинных героев. Увы, они навечно забыты человеком».
          «Тогда раскройте мне какую-нибудь из этих тайн. Моё любимое занятие – искать и разгадывать тайны на моей тропе».
          «Когда-то до нас дошла  История Фрегатов, – начали своё повествование волны. – Самых красивых парусных созданий, которые пребывали в нашем лоне. Корабли грёз, воспетые людьми. Эта история долго ходила среди нас. Порой плескалась безмятежно, порой таилась в глубинах океана. И всё искала, кого бы ей найти, дабы облечь себя в слова. И наконец, как драгоценный кладезь,  мы спрятали эту историю в океанской глубине. Выслушай же её от первого лица».         
           Я поудобнее устроился на прибрежном валуне.. И тогда до меня донёсся голос, чуть приглушённый, очевидно идущий из глубин:
         «Нас было два фрегата. Мы – это хорошо снаряжённая экспедиция в чужую дальнюю страну,    Со многими из людей обоих экипажей мы имели общий язык и о многом могли поговорить. И хотя корпуса наши были из дерева, а паруса из ткани, создали нас человеческие  руки, а потому и любили мы людей, не мыслили жить врозь с теми, кто нас творил, кто нас любил.
          Долго мы шли по Океану, то возносясь на гигантских волнах, то падая меж них. Увлекательная, никогда не надоедавшая игра! Приветствуя каждую волну, мы разговаривали с ней. Океан этот, божество и существо, играл с нами, то подбрасывая нас, то окуная.
         Много всяких историй рассказывали нам волны. Но что истинно, что придумали они, что сам Океан замыслил в глубине,  про то было скрыто летящими волнами. Нам же рассказывали об островах обезличенных, не имеющих имён. На одних из них не существовало жизни, как и смерти, другие заколдовывали людей в птиц невиданных, на других били источники, в которых взрослые вновь обретали детский вид. Были такие острова, с которых извергался трубный глас. На этих жили страшные люди-великаны. Были ещё острова, прельщавшие девичьими голосами. Но едва мореходы причаливали к ним, как ядовитые джунгли бросались на людей и пожирали их тела.
        Однако мы не встречали подобных островов. Подходя к каждому клочку земли в океане, мы почтительно обращались либо к белой горе, возносящейся к небесам, там, где обитали местные боги, либо к его прозрачной лагуне, либо к джунглям – и к тем, кто наличествовал в них – и просили их позволения пристать. И каждый раз нас встречали с любовью и добром.
        Люди, оседлавшие нас, были разной стати. Одни живые, другие мёртвые с рождения, либо умершие, но продолжавшие играть в живых. И этих игроков в живых, к сожалению нашему, было большинство. Умерев однажды, они не видели ничего, не ведая о продолжающейся жизни. Они не понимали языка волн и островов, не знали, что на каждом острове есть свой охранитель-бог. Они не знали, что вершины гор недоступны, родники неприкосновенны. Они считали, что сами боги и им позволено, где угодно ступать и что угодно брать.
        И когда приходили эти слепцы, местные боги молчали, растворяясь в никуда. Но они никогда не забывали про осквернения, нанесённые людьми. Возмездие настигало каждого, где бы он ни был и как бы далеко не уходил.
        Нам, как старым, повидавшим на свете многое фрегатам, казалось, чтобы узнать истину о человеке, его надо обнажить. Но мы и не думали, что за очевидным надо уплыть за двадцать тысяч лье.
        В тропиках, через три года пути, мы попали в архипелаг невиданных прежде островов: как бы выскакивающих внезапно из воды. Как и все, они были живые, но стати совсем иной. Не те, в высоких широтах, безжалостные в своих смертельных прибоях острова, не те, где родились мы сами, где всё промерено и проверено человеком, где властвовал он сам. Это были крошечные коралловые клочки, затерянные среди бесконечных вод. Как будто они танцевали на волнах. Казалось, острова эти вас любят и вас ждут. Но чувствовалось что-то игриво лукавое в этой любви и открытости для всех.
        Люди, наш экипаж, никто не почувствовал ни коварства этих островов, ни наши осторожные, полные догадок, намёки.
        Эти приятные, райского вида острова, говорили нам, кораблям: «Вы – лисы океана, рыщущие, ищущие что-то. Зачем сюда пришли?»
        Мы им, однако, отвечали: «Люди дали имя каждому из нас: «Буссоль» и «Астролябия». Вся наша суть в этих именах. И пришли мы по соизволению людей».
        Вкрадчиво острова внушали нам:  «Люди сами по себе, вы сами. Вы – корабли. Красотой и белизной своей вы превосходите всё, что когда-то плавало в этих водах».
        На это мы отвечали: «Плоть наша искусна, а плоть людей живая. А вместе мы нечто несокрушимое: экспедиция и флот».
        Но они продолжали нас прельщать: «Люди думают, что они пришли в давно желанный рай. Вы увидите, как разойдутся пути ваши. Неразумные, вы вспомните тогда, кто вы и кто они. ПосмОтрите, – туманно вещали нам они, – какая печальная вам уготована кончина».
         Всё это было загадочно, тревожно, и мы не раз пытались предостеречь свой экипаж, но слишком беспечны были наши люди, и слишком много было выпито в последние дни рома. Увы, нас слушать никто не захотел.
         Вскоре мы увидели всё. Как развернулось действие с нашим участием в заглавной роли.  Но первыми в этой драме оказались обитатели одного из малых островов. Туземцы, они не то, чтобы не нравились нам, но это были совсем другого рода существа. К тому же их оказалось слишком много на таком маленьком клочке суши.
        Благодатное место, всё было здесь в изобилии: зелени, пищи и тепла. Но туземцы, его обитатели, представлялись уродливыми нам. Тела их были обнажены. Не случайно, но в силу чего-то, тела их бросали непристойный вызов естеству. Порой они просто выворачивались, изрыгая непристойность. В лучшем случае туземцы вешали несколько листьев впереди. Но и это ещё не всё. Этим странным созданиям пришла идея, что нет прекрасней одежды для них, чем татуировка с головы до ног, пышные перья в волосах, да огромные кольца, продетые сквозь ноздри.
        А что же наши люди? Наши умные, всесокрушающие боги! Мы слышали, как судачили и смеялись туземцы: «Смотрите, как живые покойники, они прячут в одеждах свои побелевшие тела. Интересно, а сладкое ли у них мясо, мягкое ли на укус?»
        О, как они улыбались белым богам-людям! Какой изящный разыгрывался театр! Но мы-то были деревянными, мы-то видели, как подходило к кульминации действие, как всё игралось натурально, как зарождалось зло невиданное в обозримых нам мирах.
        Люди иной природы танцевали на наших палубах. Разукрашенные одними перьями на голове, одетые лишь в постыдные узоры на теле, они изображали из себя каких-то полу зверей-полубогов. Но люди наши, пришедшие издалека, люди наши не знали, ни их богов, ни их зверей. Им улыбались, пред ними кланялись, их ублажали. Христиане должны были помнить всегда – не забывать! – что пришли они с одним именем – Христа! Только одно это имя не забыть, только один символ помнить  – крест, и никакое дьявольское искушение не завлекло бы нас к этим исчадиям вселенной.
         Но экипажи обоих кораблей пошли на берег, шлюпки их высадились, а разум, смеясь, улетел в облаках из крепкого рома.
         Их встретили сотни склонённых голов, их же гордо возвышенные головы осыпали цветами распрекрасные юные девы. Всё забыли эти белые могучие люди и поддались на простенький искус: наконец-то они нашли желанный Рай.
         Стоя на рейде, мы видели роскошный пир под пальмами, видели, как в обнимку с игривыми девами засыпали один за другим наши люди, наша плоть. Наступила ночь, но мы видели и во тьме: как бесшумно из-за бунгало выползали убийцы с копьями. Видели мы, бессильные что-либо предпринять. Как по команде, начали эти копья вонзаться в тела невинных христиан, и мы увидели содрогавшиеся и извергавшие кровь тела. Слышали, как кто-то успел  закричать, как чьё-то выстрелило ружьё.
         Вмиг  всполошилось всё – и поздно, поздно – десятки каноэ уже нас обступили, сотни чёрных извивающихся тел нас облепило. А мы также странно видели всё про всех. Как чёрные руки разоблачали белые тела, как с любопытством и страхом рассматривали их: это ли тела богов? Как вонзали в них обсидиановые ножи, как удивлялись мясу, сладчайшему на вкус, как вскакивали в диком ритме танца, уже превращаясь в богов белых.
         И тогда мы сами, корабли, ударили по ним из всех орудий на борту. Больше нам люди были не нужны.  И наши орудия были слова, но наши, на корабельном языке. Экипаж наш любимый был мертв, и вакханалия ярости охватила наши  корабельные души. Явились чужие, не по праву. Они висели на вантах и реях, извивались на палубах, подобием пожирающих червей.
         Мы повернули и дали залп другим бортом. Больше некому было наши пушки перезарядить. Мы видели, как завизжали, завыли на острове, как загорались их хижины, как полилась их кровь. Тогда мы воззвали к Свежему Ветру – и тот пришёл. Вмиг он подхватил наши отчаянные тела и как две белые птицы мы понеслись, едва касаясь волн.  Островитяне  гроздьями ссыпались с рей и палубы на воду. Там, в океане, освобождённые, мы открыли кингстоны, и ушли двумя глыбами в бездну – навечно от людей».

        3

           Я был поражён повестью о двух верных кораблях. Подобно им, мне хотелось стать безупречным другом. Долго ещё я размышлял, что происходит с людьми и кораблями, о странных явлениях, преображающих души и тела. Но так и не решил,  что более в этих существах – от белоснежных парусников, либо  от преданных людей. «Нет, эти явления слишком прекрасны для людей», – подумалось мне в конце концов.
          Снова примчался Свежий Ветер, и я к нему воззвал:
          «О, подними, вознеси меня, самый удивительный из ветров! Выведи в первозданный рай, дай неосквернённые звёзды! Где мне найти существ необращённых? Как мне достичь их первозданные миры?»
          «Я подарю тебе тропу, – поведал Свежий Ветер. – Но это волшебная тропа. Всё, что загадаешь – сбудется в конце. По ней идти тебе и размышлять. Иные слепцами пересекут её – и не увидят ничего.  Иные увидят – с презреньем уйдут прочь. А ты иди, но помни: коли пойдёшь – назад дорогу не найдёшь».

          И я, вновь поднявшись на уступ, действительно, увидел тропу, только что выбежавшую из леса резвым ручейком. К самому берегу, к моим стопам, прибежала эта юркая тропа. Волны морские тоже участвовали в той игре. В ритме музыке они передали меня тропе, как эстафету. И тотчас тропа пленила меня, и повела в царство таинственного леса – к последующим чудесам.
         Странность первого  явления на моей тропе заключалась в деревьях, умеющих ходить. Я увидел шагавшие навстречу мне стволы, и услышал слова, доносящиеся от их зелёных листьев. От лесного братства ко мне подошёл старый, видавший виды дуб.
         «Зови меня Пышноголовый дуб, о человек. Свежий Ветер донёс до нас удивительную вещь: ты ищешь спутников себе», – промолвил старый дуб..
         «Ты не ошибся, Пышноголовый дуб. Я ищу существ вольных, одиноких– то ли зверей, то ли людей, то ли существ растительного царства».
         «Может, моя история  наведёт тебя на след – сказал мне предводитель лесного братства. – Было лишь два очевидца этой драмы – я и волшебница Луна».
         Я с интересом приготовился  выслушать историю от дуба и он поведал мне драму о зверях:
        «Я увидел его издалека – он ступал так осторожно, что ни единая веточка не хрустнула ни под одной из его лап. Когда-то давно здесь проходил человек, но следы его почти стёрлись, а лес поглотил все запахи, и потому волк, обнюхивая листья, насторожился слегка, по привычке.
         Перед самым выходом на лесную поляну, он неожиданно вспугнул большого чёрного глухаря, шумно ударившего тяжёлыми крыльями из куста. Чуть не задев по носу, глухарь сразу ушёл на недосягаемый для волка верх. Одновременно с ним, в стороне, порскнула узкой мордой и длинным хвостом лисица – очевидно плутовка подбиралась к глухарю.
         Волк для острастки, а более от какого-то удовлетворения, чуть прорычал сквозь зубы, и хозяйским,  вразвалку, шагом подошёл к знакомой поляне. Остановившись на краю её, как раз подо мной, и оставаясь скрытый кустами, волк сел сначала, а затем лёг, поняв, что в этом ракурсе он будет незаметен вовсе, вытянув перед собой толстые сильные лапы. Влажные ноздри его чутко потягивали воздух, уши стояли торчком, слегка пошевеливаясь, пытаясь уловить ожидаемый им звук.
        А звук уже приближался, и волк напрягся, застыв в изваяние, и ждал. Были ночь, звёзды, луна, застывшая поляна и волк, онемевший перед ней.
        И вот, оторвавшись от тявкающей стаи, на поляну ворвался могучий лось. Он был уверен, что уйдёт от погони и нёсся через поляну, едва набирая скорость, прямо к волку, залёгшему на его пути.
        Не странно – ни для волка, ни для лося – а торжественно начиналась эта драма. Волк знал, что сейчас, от его броска, зависит, будет ли пища у него и его стаи. Он никогда не видал со стороны своих прыжков, правда он мог это проиграть, вообразить, но вовсе не представлял то, что позволено было людям: увидеть всё это замедленно, с повторами, остановками и разборами ошибок.
       Мощной пружиной вылетело его тело из кустов. Точно, без малейшей ошибки – пастью на загривок, лапы вперёд и хвост рулём – шло тело, и в эти мгновения волк восхитился сам собой. Клыки его судорожно вонзились в тело– главное не разжаться, не сорваться – и лось в отчаяния взревел в  бесстрастное к нему небо.
        Долго ещё волки рвали, грызли, поглощали тело лося. Сильные кидались на слабых, отбирая у них лучшие куски. Те отскакивали с визгом прочь, чтобы опять хватать свои законные крохи. Жалкие, размётанные останки  высветила магическая Луна – следы от тайной вакханалии в лесу.
 Так и осталась эта сцена загадкой, отсечённой от истины живых. И очень странный угадывался в этой картине вселенский смысл красоты».

        Мне показалось, эта история о человеке. Истинной  это была история, без фальши, и без лжи. И очень красив был, по-зверски, человек. А коли зверь то был, то ходил и лес свой сторожил. Ибо лес был обителью его. И оба они ходили, зверь и человек, один, сторожа другого, один, замыкая окружность на другом.
              И вновь прилетел Свежий Ветер, и спросил. «Много достойных историй встретил ты?»
            «Люди и звери, звёзды и корабли – ко мне приходила магия из слов, – отвечал я Свежему Ветру. – Но я не знаю, во что облечься мне магией, кем  стать».
            Тогда Свежий Ветер  мне сказал: «Я открою тебе историю двух философов, встретившихся на перекрестии времён.. Может быть, эти два образа станут звездой путеводной для тебя?»

                4               

           «Магия призывает магию, так и я, пролетая однажды над спящим городом, услышал её зов. Кто-то решал неразрешимые вопросы, взывая к звёздам и богам – и я помчался вниз, к духовному собрату. В одном из окон однообразных домов я увидал чуть тлевший огонёк, освещавший убогую квартиру, а в ней стоявшего перед Картиной человека. То был философ в образе живописца.  Он стоял и всматривался в Картину, почти законченную  им. И та Картина обладала  магией – её глас я услыхал.
           Влетев в открытое окно, и быв, как всегда,  незримым, я встал у человека за спиной. Просканировав его разум, я узнал, что он довольно известное имя в среде художников – Василий Верещагин. И потому, не усложняя сути, я стал про себя называть его Художник.
            Вглядевшись в Картину, я увидал нечто странное, то, что, казалось, не мог, не смел придумать человек. Пустыня на полотне  была готова, на заднем плане Художник выписал град побеждённый, развалины его, а на переднем возвысилась гора из белых человечьих черепов.
          Ему оставалось сделать шаг к апофеозу  – всего мазок, и картина должна была ожить. Как существо магическое, я слышал его речи про себя: «Всё нераздельно, цельно, с тайной связью. Вот это пылающее солнце и эта страстная пустыня, и эта белая гора. Призыв к милосердию – и обнажившаяся смерть. Вся философия её. Но что-то здесь не хватает до полной гармонии  Войны. Какого-то одиночки, пилигрима».
           Картина замерла в ответ. Она ждала ещё каких-то действий, или слов от своего создателя.
          «Я видел всё. Воспринимая природу, как единство, народы, как сообщество, а Землю, как единый дом, – далее размышлял  Художник. – Я исповедовался искусством.  Но я не первый, было что-то в основе, зачатие всего. Вот что здесь не хватает: человек появился, вступил в свою пустыню, и увидел призрак Войны, её апофеоз».
           Картина уловила его мысль. И неожиданно, на две тысячи лет назад скакнуло время – Художник почувствовал это – и легко вошёл в свою Картину! А я, незримый, последовал вслед за ним.
          Слетела туча воронья, когда Художник подошёл к горе из черепов. Он обходил её, не приближаясь близко, боясь соприкоснуться с ней. Он осматривал белую гору со всех сторон, его интересовали свет и тени.
           А Картина заманивала его далее, в перспективу, и он увидел руины града. Явление, с которым ему надо было тоже соотнестись. Ещё более страшную истину открыла ему Картина: все остатки стены были увешаны снятой с людей кожей. А сами тела, распространяя невероятный смрад, сгнивали во рву у крепостной стены.
          Картина целенаправленно вывела Художника на хорошо мощёную дорогу.  А вдоль дороги стояли казнённые тела  Люди были распяты, повешены, посажены на колья.
         «Вот они, казни, –  с содроганием думал Художник, – вот зачатие, вот начало у людей. Но почему всё начинается со смерти?»
          И Художник опять ни с чем не соприкоснулся. Он не сказал себе: «Вот этот смрад невыносим, вот эта гора ирреальна, вот тех спасти, а этих приговорить». Он очень боялся, остерегался произносить слова: плохо и хорошо, ужасно и прекрасно, разумный и нечеловек.  Слишком чисто и честно хотел он пройти на этот раз.
          Но явление, последовавшее своей чередой, всё же удивило пришельца: следующим в пустыне ему раскрылся цветущий оазис-город.  Появились и люди, порождённые всё той же Картиной. С многолюдной толпой Художник вошёл в открытые врата. Он  узнавал эту страну:  Ассирия, её столица. Влекомый потоком людей, он очутился на восточном базаре, а вскоре обнаружил себя в разноплемённой делегации купцов, направлявшихся во дворец царя. Ароматы цветущих садов, многоязыкий гомон, роскошь вознёсшихся дворцов увеселяли глаза и слух пришельцев. Где-то в туманной дымке поднимались высокие зиккураты.
            Каменные человеко-быки шеду встречали чужеземцев у входа во дворец. Действие истекало всё также плавно, гармонично: стража убрала копья, расступилась, и все купцы вошли в прохладные покои. По ходу движения Художник заметил: внутренние стены дворца были испещрены великолепными изображениями царской охоты на зверей.
         Вдруг купцов грубо толкнули вниз – и они увидали великого царя. Он стоял на возвышении, в длинном кафтане, босиком, при мече на поясе. Лицо его обросло густой курчавой бородой, глаза внимательно всматривались в поникших перед ним людей. Молчание длилось недолго.
          – Рассказывайте, чужеземцы, что вас привело в мою страну.
          Как маг, Художник понимал язык Царя.
          Купцы молчали, боясь что либо сказать великому владыке.
           – О, царь великий! –  решился Художник. – Я прибыл из страны столь далёкой, о которой неведомо тебе.
           Царь сделал знак и стража вывела остальных купцов.
           – Что это за страна, как звать тебя, открой мне, чужеземец.
           – Зовут меня Василий Верещагин. Я – живописец. Но эти слова ничего не скажут обо мне. А страна моя – суть того, что в ней не сжигаются города и не слагаются горы из голов.
           Искренний хохот прервал речь Художника.
           – Не может быть такой страны! Везде убиваются люди, и разрушаются их города. Ты выдумал такую страну.
           – Вероятно, ты прав, везде убивают и казнят. Однако, как философа,  меня интересует, насколько, ты, Царь Великий,  любишь кровь – её запах, её  вкус.
           – Кровь, чужеземец, одна из вещей простых, обыкновенных. Нет к ней отвращения ни в теплоте, ни в цвете, ни в солоности её, – спокойно, и с ясным взглядом отвечал Ашшурбанипал чужеземцу.
           – Но есть ещё непереносимый запах порченого тела. Человек сотворён из мяса, как бы себя не называл.
           – Я нахожу его не более отвратительным, чем то находят гиены и стервятники, – был спокойный, достойный разумного ответ.
           – Но вопли живых, когда с них сдирают кожу, или на голову льют расплавленный асфальт, не оскверняет ли это твои божественные уши?
           – Человек есть существо, достойное  участи любой – как ничтожнейшей, для рабов, так и великой, для царей.
           – А когда ты видишь разрубленных младенцев, – продолжал восклицать Художник, – когда уводят их матерей, а они оглядываются, кричат, кусают руки, а потом их, умащённых, ночью вводят в твои покои, скажи, о, Царь, ты это делаешь просто так, или с умом?
           Стража занервничала, засуетилась, а Ашшурбанипал удивился такому множеству слов и восклицаний. Однако ничем Великий Царь не выразил своего чувства, а поднял лицо к богам и опустил.
            – Родился день, как вселенная, – пропел он вдруг, – а Царь взошёл на данный богом трон. От моря до моря раскинулась страна Ашшур. И живёт, процветает, побеждает. Что слова, что деяния людей? – Ничтожно, странно, тленно. Что царь суть человек, что раб. Из вечных – только боги в вышине.
            Он снизошёл по ступенькам вниз и, сделав знак рукой, повёл куда-то пришельца за собой. Невесть откуда взявшиеся рабы с ярко горящими факелами, бежали впереди и рассеивали сумрак. Процессия направлялась в глубины царского дворца. Вдруг все остановились перед стеной,  опечатанной сверху донизу рельефом.
          Могучий зверь поднимал своё тело передними лапами ввысь – задние волочились по земле. Стрелами у львицы был перебит спинной хребет. Раскрытая пасть бросала ввысь предсмертный вой.
          – Вот она, вся из камня, на стене – а я застываю перед ней! – тоскливо пропел царь. – Она умирает, как умирал бы ничтожный человек. О, мы поменялись когда-то с ней местами! О, как легко нас всех перепутать в судный день. Исчезнет, скоро исчезнет сообщество оскверняющих богов!
          И тут, чужеземный живописец, его образ, померк и растворился в пустоте. Также таинственно, как появился в этом звероподобном царстве.
          Художник вышел из своей Картины. А просвещённый гений-царь долго ещё размышлял, что было сном, что явью, что есть реальность, что иллюзия, что человек предполагает, что уготовано ему.
          Так Царь и Художник, два философа, пересеклись своими тропами – и долго ещё не могли  расстаться друг с другом и забыть..  Художник часто приходил к Царю во сне.. Много говорили и спорили они. О мишуре человеческой славы. О царской власти – как вознесение к богам. О гениях – взлетевших к Истине, и падавших с её высот. О тех же гениях, как сверхлюдей –  творящих и светящих.
          И был это вновь и вновь тревожный сон».

                5

          «Однако есть люди, не менее удивительные, чем  эти, – поведал мне Свежий Ветер. далее – Есть люди, ушедшие от слов. Есть люди, ступившие за  бытие. Но это парии, презренные не только людьми, но и богами. Ибо было отнято у них всё: свобода, жизнь, и имена. Одно только небо у них  никто отнять не мог.
           Из далёкого прошлого ко мне однажды примчался  отчаянный призыв. И я помчался назад по временам, и там увидел этих отверженных. Это были рабы. Люди, презренные людьми. Они стояли  вместе, плечом к плечу, как одно тело. Я их спросил: «Куда вы ушли? Где ваше рабье царство?»    
          Они отвечали мне: «У нас остались только отчаяние и боль. Всё остальное, первозданное,  покинуло нас, очистив наши души и тела». Я им сказал: «Всё пресечётся бездной – любые царства, любые времена. И вы оправдаетесь этой бездной». Они отвечали: «Вот мы ушли, освободившись от всех условностей земных. Не видим призраков злобных, не слышим манящих голосов. И вот мы свободны в этой бездне, наконец».
          Я видел, как человек уходил в свободу, от Земли (их души уже отделялись от их тел), Я видел, как образ летящих их магически  пленил. Всё более они наполнялись энергией светил. Вдруг в этой Вселенной стало зримым всё –  тела, планеты, люди – всё появлялось из пустот – и вновь засасывались в них.
          Я восклицал: «О, эта Смерть, это безликое ничто! Но как быть телу, оставленному на Земле?» А мне летели последние слова рабов:
          «И мы ворвались в этот холодный мир с тяжёлыми мечами – и как знамя, имя слетало с наших губ – Спартак. Мы врубились, отчаянно и безнадёжно, и нам осталось только пробиться в небеса. Мы хотели свободы, свободы – а всё кружили по Италии, боясь уйти от Рима».
            Я увидел предшествующую сцену: ночь, костёр, красные отблески на чёрном мраморе. В камне было изваяно холодное лицо. Губы поджаты, глазницы опустошены, морщины изжевали лик. Рядом со статуей, держа прямо голову, стоял пленённый римлянин.
           – Посмотри на это изваяние! Посмотри, о, римлянин, как уродливо у него лицо. Посмотри на эти пустые глаза, на эту мерзкую ухмылку. Нет во Вселенной места для рукотворной красоты!
           – Потомку Энея не следует слушать рудиария, раба, – римлянин отчеканил каждый звук. – Я у тебя в плену, но я из покорителей Вселенной.
           – Да нет же, Вселенная свободна! – воскликнул в ярости Спартак. – Посмотри, и звёзды свободны и чисты, и души людей, как звёзды, и тела их, вместилища красот.
           – Завтра тебя прикажут распять, о гордый раб, – презрительно сжал губы римлянин. – Ты вне Вселенной, в которой действительно всё божественно-разумно. И Громовержец в ней и Великий Рим, его порядок и закон. А свобода… она так и останется в вечности, где-то недостижимо высоко.
           – Ты бы мог оскорбить меня словами, – говорил Спартак,  – будь я царь, или трибун. Но что ты знаешь, блаженный, о Вселенной, никогда не взмывавший в высоту!

И вот он, Спартак, вождь рабов, делал к звёздам последние шаги. Серое небо и хлещущий в лицо  дождь. Грязная, стоящая в воде толпа людей – его войско и он сам. Чёткие, в боевом порядке легионы римских солдат напротив.
           Он рванулся, он первым бросился в безнадёжье, в высоту. И все рабы, отбросив свои жизни, бросились вслед за ним. По меньшей мере они были оруженосцами, по большей стремились стать спасителями его. Они завизжали, они бешено закричали, стараясь выйти за образы людей. Яростью нелюдей они думали сокрушить несокрушимое, низвергнуть Вечный Рим, его кумиры! Им казалось, самое святое в этот миг – тяжёлыми мечами разбивать их черепа, и кромсать их ненавистные рожи.
            Вдруг, в смертельной битве, им открылось видение: завселенной, заземли. Всё свободно,  прекрасно было в той стране. А вокруг них из людей и мечей, кипел последний бой.
           И Вселенная в это время не изменилась ни на единую звезду.
           Исходило последнее отчаяние рабов. И падали они – с ослепительных высот. Слишком призрачными оказались крики приземлённых.  Слишком призрачными – и надменно стояли кумиры Рима. И абсолютно немыслимым казался вариант: без рабов, без мечей, без слов.
          О, долгожданная, звёздная свобода, они так и не увидели её!
          «Красс, где ты?!» – в общем рёве слышался голос Спартака.
           Войско рабов видело, как над стихией из человечьих тел, мелькало его искажённое лицо. А небо, тоскливое, серое, пожирало последний день рабов.
          «Нас окружают, Спартак!» – слышался чей-то безнадёжный крик.
          Выхода не было нигде. Столько пространства вдали, над головой, а рабы видели только лабиринт. Вся Вселенная, казалось, была одна усмехающаяся рожа.
          «Спартак, мы гибнем… все… прощай!»
          Уходил их общий корабль свободы – навсегда. А их, слишком призрачные  души, помчались от этой смрадной планеты прочь».

                6

            Потрясённый,  я долго вглядывался в немое небо. Эти звёзды видели много падений в пустоту. А я сражаться хотел, за этих падших. И меч мой призрачный готов был крушить несокрушимые основы. Но я по-прежнему был на своей тропе, в своих временах, и мне стало совсем одиноко  на Земле. Казалось, на этой планете, всегда были одни безгласные рабы.
           Между тем Свежий Ветер говорил: «Смотри, сколько к тебе пришло блистательных историй,  – От людей,  кораблей и от зверей. Вот и новые черты появились у тебя – в лице и стати. Осталось сделать к своей вершине только шаг».
           «Но я бездарен, ничтожен, слеп и нем, – исповедовался я лучшему другу. – Где мне найти таких же пропащих, как и я?»
          «Нет, ты не ничтожен, и не слеп, и на тропе своей не одинок. Когда-то прошёл по ней одиночка-человек, – поведал Свежий Ветер. – И тоже ничтожным мнил себя. Возможно,  был слеп тот человек, возможно, видеть не хотел. Ибо по краю бездны шёл. И только один я видел эту сцену.
           Я высветил полностью  его –  мысли и грёзы одиночки – и вышла первая сцена наяву: человек тот стоял со штуцером в руках. Приклад к плечу – и мушка ввысь, в зенит. Он целился прямо в небеса. Кто-то  кричал ему из бездны, кто-то грозил, и кто-то умолял, но он уже знал, что это холодные химеры, и несут они ослепление и смерть. А стрелял он, потому что боялся – как человека человек. И от его выстрелов, от презренного вызова его, небеса взорвались – и наступила тьма. И в этой тьме раздались плачь и стон, и засмеялся кто-то похотливо, родились жирные звуки, грязные слова. И смолкло всё – и всё покрылось женским гласом.
          И далее, я увидел следующую сцену: девушка ждала кого-то в море. И так проходило много лет. Я слышал её безмолвное: «Спаси!» Не выдержав плача, я рванулся к ней…но холод меня опутывал, томил. А она ни к кому взывала ещё раз: «Я пропадаю, милый!»  А кто-то уже к ней шёл из-за спины, взял властно её руку – и девушка та покорно пошла вслед.
          И снова я сделал шаг  – и снова всё раскрылось. Всё тот же угрюмый человек, стоял один, в пустыне, не зная куда идти и с кем ему идти.  И я поспешил ему навстречу, 
          Я подлетел, его облёк – и наши руки, тела, дыхания – мои воздушные и плотные его – соприкоснулись. Я оказался из первых, долгожданных. Кто-то должен был появиться, всё открыть.
          «Я – Свежий Ветер, самый свободный на Земле, – открылся я ему. – И к тебе я шёл через вечность, через тлен. Есть дар Творца у тебя, есть имя, Александр Грин, так сотвори свой мир!»
          «Я только родился – а кто-то меня уже увлёк в пустыню, – отвечал отрешённо одиночник.– А там были только бесплодные слова».
           «Грежу я, грезишь ты – мы оба в стране грёз»,– говорил я мечтателю-безумцу.
           «Но я плотен и грязен, реален и весом. А моё царство слишком воздушно для земли.
           «Я пришёл  объявить: всё свершится, всё сбудется, ведь ты из магов!»

             И вновь он ушёл в свою пустыню, не желая вмешиваться в деяния богов. Шли годы. До меня всё более доносилось вестей о фантастичной стране Гринландии. И вдруг я услышал его зов. И я немедля помчался а его пространство, его время. И на этот раз он был одинок. Но не угрюм, а озабочен чем-то.
           «Ты сможешь помочь мне полететь? – спросил меня  Творец. – Я создал целую страну – но не смог научить себя летать! Ты ведь знаешь, как я хотел полететь одной лишь силой воли, – исповедовался он. – Как мой Друд, захотел – и полетел».
            Тогда я схватил его за руку, и мы оба синхронно сделали шаг, потом второй – и оторвались от земли.  Ибо более не признавали её власти. Мы оказались в небесах! Под собой мы увидали открытое море, вольные города Лисс и Зурбаган.  Низвергались чистейшие водопады и текли ярко-синие ручьи. Мы услышали звон лопающихся почек и шелест маковых  лепестков. Поднимаясь всё выше, мы увидели побережье и уютные бухты страны Гринландии. С высоты, всё обозрев, мы любовались на белоснежные парусники, готовые, как и мы, взлететь. Люди, вышедшие погулять, махали нам с земли.
          Я сказал своему долгожданному другу: «Как  мечтатель мечтателя я приглашаю тебе в свою далёкую страну».
          «Это страна грядущих грёз?» – заинтересовался Творец.
          «Это страна свершённых грёз, вроде Гринландии твоей. В ней человеку станет всё возможно».
         «Человек там парит в небесах и бегает по волнам? – спросил с надеждой он.
         «Человек там владеет словами «парить», «летать» и «бегать». Ты ведь знаешь, на что способны произнесённые слова».
           Силой магии моей мы перенеслись в наше время, и очутились над ночным городом ,залитым манящими огнями.  Как будто все звёзды небосвода сошли на этот град. Освещённые дома-небоскрёбы плыли нам навстречу.
          «Вот так человек будет летать над городами, – сказал я спутнику моему. – Но это будет не музыка, а гром».
           Одну за другой я открывал ему волшебные картины. В следующий миг мы опустились в какой-то безлюдный переулок. Был летний вечер, мимо нас проходило много гуляющих людей. Я дохнул на Творца, и он стал незримым, как и я. Мужчины и женщины, проходящие мимо нас, были одеты в лёгкие белые одежды. Мой друг с изумлением смотрел на этих людей из будущего , а я с изумлением смотрел на него. Что-то смутило его, поставило в тупик.
           «Они одеты… – он, как писатель, подыскивал слова. – Это одежда для варваров, не для людей. А их тела вызывающи – как звери».
           Но мы уходили дальше по сюжету. В город будущего пришёл день, и мы увидели трассу с множеством мчащихся машин.
           «Посмотри, – я представлял грядущий мир во всей его красе, – как изящны эти машины, как красиво мчатся они по прямой. Смотри, как  сверкают они глянцем, как любят вас, людей.
           Тотчас над нами, с рёвом промчались истребители, затем, чуть выше прогрохотал взлетавший аэробус, а высоко, оставляя след, проплыла серебристая птица ракетоносца.
           «Вот человек грядущего – и как он летает в небесах!» – воскликнул я в восторге.
           «Но это смерть! –вскричал в ответ Творец. – Вспышка – и казнь! Они уходят в бездну!.Только ты, Ветер, можешь себе довериться в полёте. Только твоё желание и только твой полёт. А эти машины втайне желают нас убить.
          О, отправь меня Ветер  в моё безысходное, в начало! – сказал Творец печально. – . Мне суждено пропасть и забыться в своих грёзах. Вот я воображаю: как я наделяю любимых тайными словами. Вот я отпускаю их, бесподобных, в небеса. И имя моё, Грин, пусть никогда не покидает моё царство».
           И я отправил Творца назад, – в промозглую пустыню. Вновь он оказался в теле реальном приземлённом. Вновь взор его потух, вновь он отрешился от людей. И пошёл он, как прежде, не видя ничего – ни света ,ни любви. А душа его вновь умчалась в Гринландию – в страну, которой  нет».

           Подарив мне эту историю печали, Свежий Ветер опять попрощался, и улетел обозреть свою страну. Я же остался один в пустыне горной.  Снова мир рухнул. Снова был день безымянный и холодный. Снова ушли, как и пришли, бесплотные слова. Снова я был один, забытый всеми в этом мире. Слишком я призрачен и несчастен оказался для него. И уходил от меня Творец-поэт. И где-то я вновь сыграл не так.

                7

          Так брёл я один, по своей тропе, в печали, и  Свежий Ветер, издали перехватив мои пессимистические  мысли, снова предстал передо мной.
          «Я про странствия тела и души хочу узнать! – воскликнул я своему другу. – Где мне найти свою историю – на всю Вселенную одну?»
          «Ты ищешь, кого бы тебе безумно полюбить. Вот вся загадка про тебя, – ответил Свежий Ветер. – Но тебе осталось сделать всего шаг к своей вершине. Достаточно не сойти со своей тропы».
            Тотчас свет вспыхнул, высветив все полутени, все полуслова.  Всё откровенно высветил этот свет во мне самом. Я был нелогичный, пришлый в этом высветившимся мире. Ибо не знал про себя я ничего. Свет меркнул, я увидел, что пребываю в мире ином –  меня окружали горы, неведомые мне.
            «Эта страна запретна для людей. Ибо безумие эта закрытая страна. Ибо безлюдие в той стране», – сказал мне Свежий Ветер.
            «Но разве найти любовь – в безумии, в безлюдии, в запрете? Через всё это я прошёл, и  не нашёл», – спросил я своего верного друга.
             «Но это страна магов – вот куда привела тебя тропа», – сказал мой друг
             Это были его последние слова – более ничего не объясняя, он взвился куда-то вверх и улетел, а я, произнёс давно желанное слово про себя. Тотчас всё изменилось для меня.

             Вспыхнуло солнце всё очищающей белизной над головой. А небо стало чистым, как  хрусталь,. Я утопал в цветах, в долине, среди взметнувшихся гигантов гор. Шмель, лохматый и чёрный,  торжественно прогудел мимо меня, и упал в объятия ароматного цветка. Крылья бабочек тихо смеялись в тишине. Птицы, солнечные, что-то провозглашали в небесах. Но я не мог определить свой статус: умер ли я, пройдя рубеж, или единственно живой за ним. Вижу ли я чертоги бессмертных, или это пролился новый свет.
            И наступила тишина, рассказывающая что-то, и умалчивающая что-то. И нечто звенело в этой кристальной тишине. И я увидел, как кто-то сходил  по облакам. Долгожданная и несравненная Дева! Вот ноги её коснулись тверди, вот примчался ко мне её весёлый взгляд.
            Как от света слепящего, я закрыл глаза. Я должен был раскрываться, но я ушёл в себя. Я должен был сделать шаг навстречу, но я свернулся сам в себе.
           Я вновь открыл глаза. Это видение была сама реальность! Её, мои глаза соприкоснулись, и мне показалось, что мир вокруг только что возник. Я долго искал, а она всегда ждала кого-то – вот главное, что мне открылось в этой картине на двоих.
            Образ её исходил от моих поющих слов. Я вглядывался в неё, ничего не сознавая. Какая-то девчонка в спортивной куртке, с чёлкой на лоб и любопытными серыми глазами. Но она только что шла по облакам. Она подходила и улыбалась мне  откровенно, без игры.
            И хотелось сказать ей что-то звёздное – но ушли сокровенные слова. Девушка же, сблизившись, произнесла слова прозрачные, без тайников:
            – Скажи откровенно, для себя – ты столько лет искал меня, именно меня – и вот я пришла, я вся перед тобой. Разве не есть это истинное волшебство?
            Я всматривался в открывшийся мне образ. Она была обыкновенна – без красоты лукавой, без жестов придуманных ей кем-то. Но я не чувствовал магии в себе. Думалось мне: «Как я заигрался в образе своём! Нет, не могу я безыскусно полюбить». Однако вслух иное произнёс:
            – Как мне называть тебя – Горной Девой, или Сошедшей с Облаков?
            Девушка рассмеялась беспечно, без затей:
            – Ты это слово уже произнёс, но про себя: «Надежда». Я не верил себе, но я верил магическому Ветру. Снова  подумал я: «Может быть, мир пропал, или я исчез для мира?» И я её спросил:
           – Ты и я – кто-то родился из кого-то, кто-то куда-то изошёл?
             Она отвечала мне серьёзно:
             – Я зашла в этот мир случайно, и он оказался совершенно пуст. И появилась богиня Истина – взяла меня за руку и повела – из мира в мир.
             Я только что осознал: мы были одни, на всю пустыню. Или  ушли все из этого мира прочь, или никто не посмел нарушить нашу встречу.
             – Вдруг я прозрела, – продолжала повествование Надежда. – Богиня Истина исчезла, а я находилась в каком-то заброшенном саду. Сад этот цвёл, благоухал, и мне показалось, что всё здесь  происходит от меня. Что-то хотели сказать мне белые деревья, в раскрывшихся, как в обнажившихся цветах. Порхали бабочки, куда-то меня завлекал мохнатый шмель, но я по-прежнему не пробуждалась, не выходила в этот мир. Тогда я ухватила незаконченную мысль – она сама вернулась, теребила: «Я хочу поверить». Да, вот как – я доводила цепочку до конца: «Вот он уже идёт, и он придёт, не обманет, не уйдёт. Всё будет незыблемо в этой истории историй». И вдруг всё замолкло – птицы, пчёлы, облака – и мир открылся для меня. И я увидела тебя, сходящего по облакам.
           Я уже начинал чувствовать её слова – улавливая их ритмы.
        – Ты слышала меня – я ведь не раз кричал в пустыню? – спросил я девушку.
        – Нет, мне казалось, что я сама создала тебя из слов. Сначала имя придумала – Василий – царствующий, басилевс,  затем твои всё зовущие слова. Мне долго не удавался образ твой. Но Ветер однажды прилетел – и подсказал. И только тогда я догадалась, кто изначально вёл меня.

          Наши слова нашли друг друга, слились, переплелись. Наши мысли неслись одним потоком. Всё, до чего дотронулись наши слова, преображалось в плоть. Теперь у нас было одно слово на двоих.
         Что было бы без этого касания и всплеска? Как это чудо могло произойти: вот мы не ведали друг друга, вот мы воззвали друг к другу, вот слились.
         Мы выходили из замкнутых времён. Мы открывали свои миры за именами. Её слова, её одиночество и грусть – она пришла ко мне – и увлекла. А я всё выпытывал себя: что с ней и со мной ещё произойдёт?
         Наши руки соприкоснулись, пальцы взяли друг друга и переплелись. Мы шагнули – и взяли общий ритм.
         Пошли мы далее вдвоём. Открылось нам, что  есть для возлюбленных своя тропа в пустыне.
         Отныне у нас было Собственное Слово, Тайный Звук, все звёзды на двоих