Назар Петрович, 1995 г

КОГДА-ТО МИР БЫЛ ИНЫМ... (Короткие рассказы 90-х годов)

Как только я закончил школу в 1990-м году, немедленно развалилась моя страна и рухнуло всё, чему нас учили, начиная с раннего детства. То, что считалось злом, стало считаться добром; то, что считалось ложью, стало считаться правдой, и так далее... Таким образом, так называемый когнитивный диссонанс стал лейтмотивом нашего образа мыслей... Но мы выжили... Кто как смог...))

Я жил в центре Москвы и был одним из первых участников союза молодых литераторов "Вавилон", созданного легендарным в определённых кругах Дмитрием Кузьминым, ныне эмигрировавшим в Евросоюз... Мы были убеждёнными молодыми постмодернистами и, в общем и целом, считали, что сюжетная проза, равно как и стихи в рифму - морально устаревший бред... Что я думаю по этому поводу сейчас, по прошествии 35 лет? Да сам не знаю...))) В двух словах, как-то так...)))



Н А З А Р   П Е Т Р О В И Ч


Я до сих пор думаю, как же это так вышло? Ведь и Борис знал, и Глеб, и Константинополь Олегович заранее слышал! Как так случилось?

     Я, бессоницей мучимый, воспоминал недавно... Сидел за столом, за окном гигантская ворона таскала со стройки битые кирпичи. В дверь позвонил Анатолий Симонов. Открыл – увидел, что мне подмигнули. И серую шинель рваную. Увидел.

     Он мне – знаешь чего? У меня есть... Пойдем, раскуримся!.. Я ему – да. А он мне вдруг, ни с того ни с сего – нет.  Передумал.  Спускаться,  значит,  по лестнице  стал.  Шаги  его  помню.  Стопы. Ступ-ступ и вниз всё, значит, до самых корней волос...

     Наутро же дочурка моя из школы страшилку новую принесла.  Мол,  Симонов Толик, Сережки Пахомова брат,  мамке вчера в полночь в пах топором.  Заехал, стало быть. И смеялся еще, говорят. Сидел жопой голой в лужице мамкиной крови и хохотал, как безумный. Рожу свою красную по всем жанра законам прикрыл, значит, и хохочет.

     И мне дочка-то это все: ля-ля, ля-ля; мы посмеялись с ней, с Надюшкой моей, и пошли репродуктор слушать. Там сказали: "Скоро всех повесим. Слава богу, в России берез, что на небе звёзд!"

     А на столе, на кухне, стало быть, в самом центре, у нас тогда огромное такое яблоко поселилось. И вдруг смотрю,  Надюшка-то моя, несмышленыш, ручки свои к яблоку тянет. Ну я уж и хлопнул её по рукам-то, по-отечески так. Она, дура, в слезы – я извиняться. На колени бухнулся, ноги её целую, детские пальчики её дурацкие, все такое.

     Тут жена вернулась откуда-то – и плакать с порога.  И что на неё нашло тогда? По полу катается, одежду на себе рвет, рычит по-звериному.

     Надюшка же тем временем слезки вытерла, замолчала. Вот встала тихонько, к мамочке подошла (а та у неё все,  значит, в ногах мечется, орёт). Надюшка и говорит тихо-тихо: "Мамочка-лапочка, милая, любимая, девочка моя родная, что с тобой, кисонька моя?" И вдруг после такой нежности – бах ногой матери в ухо.  Я даже пикнуть не успел. Но в следующую секунду начал одеваться, оделся и начал уходить в кинотеатр. Ушёл.

     А на улице зима была.  И вот я так неспеша себе шёл,  а с другой стороны почему-то вспомнилось: музыкальная школа,  урок сольфеджио,  я диктант написал нехорошо; подошла Татьяна Афанасьевна, педагог, посмотрела и говорит: "Что это ты такое наколбасил?" И на этом местовоспоминании меня вдруг, как ошпарило.

     Я тогда в сторону, помню, неуклюже как-то метнулся; бежал дворами, переулками, телефон-автомат нашёл. "Алло, – говорю, –  ... а можно Бориса?"

     – Борис, как же так? Ведь ты же знал! Даже Глеб знал, понимаешь?
     А он, дурак, послал меня и не понял, какая в этом во всем угроза таится для нас. И в тот же вечер я ещё в кинотеатре в механика стрелял, а они все, козлы, цыкали на меня. Цыкали, будто я виноват в чём-то.


     Наутро ещё один анекдот выяснился. Толик Симонов целовался со своей пассией на морозе, и в этот самый момент ему на голову ледышка упала. Так он и откусил язык сам себе. Что уж совсем забавно, так это то,  что язык его, горемыка, у пассии оной ещё на мгновение во рту задержался. Она, конечно, его тут же, дуреха, выплюнула; тот заледенел мгновенно. В результате, сотрясение мозга, больница, каторга, цинга, наконец.

     Я об этом узнал,  пошёл чай вскипятить, а из репродуктора снова вдруг: "Скоро всех повесим!" Казалось бы,  что здесь такого?  Ведь просто случайная,  вырванная из контекста фраза, но меня тут, как пополам согнуло. В животе, будто змея заворочалась.

     Упал на  пол,  от  омерзения и боли катаюсь по линолеуму,  а он весь такой жирный,  засаленный, склизкий.

     Жена на шум прибежала. Давай с порога орать: "Прекрати выть, сволочь!  Гадина! (Я подумал ещё, какая такая гадина? Гадина вот у меня в животе ворочается.) Скотина! До чего ты довёл нас? Наденька уже неделю без сознания мучается.  К аппарату подключена! Не сегодня – завтра  в  городе  выключат электричество, аппарат будет обесточен, а наша девочка по твоей милости сдохнет! Что ты воешь? Белуга грустная..."

     И вдруг из глаз её слезы тихие покатились. Подошла ко мне, обняла, целует солоно, в постель увлекает.  И там плакали, снова плакали. И она плакала, снова плакала, кончала, плакала, плакала, кончала, приговаривала всё негромко и искренне: "Мой бедный... Мой бедный кретин... Мой бедный..."

     И вдруг я понял,  что наша Наденька умерла... Должен признаться,  что эта мысль не явилась для меня новой.  Я давно уже подозревал, что меня окружают сплошь мертвецы. Чтобы проверить это, я решил срочно ехать в больницу к Толику.

     Там я с порога спросил его: "Зачем ты это сделал?" И он,  вопреки ожиданию,  действительно начал что-то мне отвечать: "Назар Петрович...  Назар Петрович...", но тут уж я совсем голову потерял. Дурак теперь, стало быть.


                Декабрь 1995