Муравейник 4. Похождения странного человека

День первый. Библиотека Академии наук — набережная Макарова.

Библиотека Академии наук стоит на набережной Макарова, серая, важная, как отставной генерал с геморроем. Внутри, надеюсь, плесень, мудрость и мыши. Я представился аспирантом из Томска. Бейджик мне сделали за пятнадцать минут — спасибо грузину на рынке «Удельная». Фамилия — Давидович. Имя — Эдуард. В очках и с бородкой я похож на графомана, который пишет диссертацию о «Роли семиотики в постсоветском жаргонизме». Никто не проверяет.

И тут — она.

Агнесса. Библиотекарь. Сидит за третьим столом в отделе редких рукописей. Стрижка каре, волосы цвета мокрой соломы, родинка над верхней губой, как выстрел из миниатюрного пистолета. Очки в тонкой оправе, свитер крупной вязки. Под свитером — тело, какое бывает у женщин, которые читают Цветаеву и не выходят замуж. Узкие бёдра, длинные пальцы, голос — шелест страницы. Она спросила: «Вам какой фонд?». Я ответил: «Ваш, Агнесса». Она не улыбнулась. Библиотекари не улыбаются посторонним. Но в глазах что-то дрогнуло — как лёд на Неве перед ледоходом. Я пропал.

Библиотека. Там, между стеллажами, среди «Писем» Ломоносова и переплётов восемнадцатого века, случился разговор. Я нёс hуйню про книжные знаки, про суперэкслибрисы, про то, что «современная библиография мертва». Она слушала, кивала, поправляла меня. Оказалась — кандидат наук, защитилась по каким-то готтентотским манускриптам. Злые языки сказали бы, что она знает пять языков, включая санскрит и язык жестов глухонемых. При этом не умеет менять колёса на «Шкоде» и боится полицейских свистков.

В обед мы вышли во дворик. Там — памятник старому библиотекарю, который держит книгу и смотрит в стену. Сели на скамейку, она достала бутерброд с сыром и помидором. Я — сигарету «Парламент». Она не курит. «Вы из Москвы?» — «Из Воркуты». «Врёте». — «Постоянно». — «Это заметно». Она улыбнулась. У неё улыбка — как затянувшаяся рана: одновременно больно и сладко. Я предложил выпить после работы. «Я не пью с незнакомцами». Она поправила очки. В этом жесте было что-то от ритуального убийцы — такая же точность.

Вечер. Ждал её у выхода. Холодно, ветер с залива гонит позёмку. Нарядные студенты, профессора с портфелями, курьер с пиццей. Агнесса вышла в пальто цвета шалфея и шерстяной шапочке. «Ладно, один бокал». Пошли на Василеостровский рынок — там есть винная лавка, где подают сыры и молчат. Называется «Vino & Molo». Молчание там — часть меню.

Мы пили «Кьянти» из мутных бокалов. Она рассказывала, что родилась в Колпино, что мать умерла от рака, что отец ветеран-афганец, теперь пьёт и смотрит ток-шоу. Что сама она жалеет людей, потому что люди  перестали читать. Я сказал, что люблю её формулировки. Она покраснела. Потом спросила: «Вы когда-нибудь кого-то убивали, Эдуард?». Я чуть не поперхнулся. Сказал: «Душой. Каждый день». — «Врёте». — «Да. Но не сегодня».

После вышли на набережную Лейтенанта Шмидта. Я обнял её. Она не отстранилась. Поцеловал. У неё губы сухие, как переплётная кожа. Она прошептала: «Вы странный». --  «Это диагноз».

Утром у неё рабочий день. Я  в гостиницу «Санкт-Петербург» на Пироговской набережной. Номер с видом на Смольный и на свои надежды. Не спал. Вспоминал каждую её морщинку у глаз, каждое «да нет, наверное». Понимал — это конец. Не для неё, для меня. Влюбился в библиотекаря. Какой идиотский сценарий. Достоевский бы одобрил, Чехов бы прослезился, а я бы застрелился, да патроны кончились.

---

День второй. Российская национальная библиотека. Улица Садовая, дом.

РНБ на Садовой — здание как тюрьма для знаний. Внутри — очереди, бабки с талонами, дебилы-аспиранты, которые шуршат пакетами. Агнесса сегодня в читальном зале №1. Сидит за кафедрой, выдает формуляры, делает вид, что не видит меня. Беру наугад «Тихий Дон». Шолохов — мудак, но слог бодрый. Через час она подходит: «Вы ничего не читаете, вы смотрите на меня». — «Вы красивее Аксинии Астаховой». Она отбирает книгу и ставит на полку. «Выходите».

Двор. Скамейка. Снег идёт, большими хлопьями. Она кормит голубей — достаёт из кармана полпачки «Юбилейного». Голуби наглые, как налоговые инспекторы. Я говорю: «Агнесса, я в вас влюбился». Она не отвечает. Только комкает печенье. Потом: «Вы женаты?». — «Был. Дважды. Одна умерла, вторая сбежала с саксофонистом». — «Врёте». Она смеётся. Я целую её в висок. Она пахнет мокрой шерстью.

Решаем сбежать с работы. Идём в Эрмитаж. Там толпы китайцев, итальянцев, идиотов с аудиогидами. Мы идём к «Данае» Рембрандта. Она любит Рембрандта. Говорит: «У него свет падает изнутри, как будто Бог подсвечивает грех». Я смотрю не на картину, на неё. В полутьме Эрмитажа она похожа на монахиню, которая решила продаться дьяволу.

Выходим на Дворцовую. Александровская колонна стоит, как гигантский член империи.
Едем на Крестовский. В парк, подальше от людей. Там аттракционы не работают, карусели скрипят, ветер. Она садится на качели, я толкаю. Кричит: «У меня был парень. Студент. Уехал в Германию, женился на немке, теперь продаёт подержанные авто». — «Мудак». — «Обычный человек». — «Это одно и то же».

Вечером идём в «Апраксин двор». Нет, не в торговый центр, а в бар. Там темно, как в нелегальном морге, играют джаз. Музыканты — пьяные старики с трубами, похожие на белых негров, которые забыли, как смеяться. Заказываем водку. Агнесса пьёт через раз. После третьей начинает читать стихи. Ахматову. Наизусть. Голос её становится низким, хриплым. «Я научилась просто, мудро жить…». Я слушаю. Понимаю, что никогда не научусь. Моя мудрость — в молчании. Её — в строчках и родинке над губой.

Мы целуемся в такси по дороге на Петроградку. Таксист слушает «Ленинград» и матерится на светофоры. Ему плевать. Всему Петербургу плевать.

---

День третий. Невский проспект — канал Грибоедова.

Проснулся в её квартире на Малом проспекте. Квартира скромная, книги, торшер, кошка Клава (рыжая, толстая, смотрит на меня как на конкурента). Опять смотрю на потолок. Там трещина в виде профиля Козьмы Пруткова. В Питере даже трещины умные.

Мы проводим день в бегах. Сначала в Русском музее. Она показывает мне Брюллова — «Последний день Помпеи». Я думаю: последний день моей любви будет похож. Потом идём через Михайловский сад к Летнему саду. Скульптуры там голые, холодные, как моя голодная душа. Агнесса трогает статую нимфы. «В ней нет тепла», — говорит. «Во мне тоже», — отвечаю. Она берёт меня за руку. «Вы врёте, Эдуард. Ваше тепло как от сожжённой запрещённая книги».

В час дня — кафе «Сладкоежка» на Садовой. Она ест эклер, я пью американо. Она говорит: «Я знаю, что вы не Давидович. И не из Томска. Вы — не аспирант. У вас руки другие». Я замираю. «Как вы…» — «Я библиотекарь. Я вижу судьбы людей по глазам. А у вас глаза — как два дула, смотрящих в прошлое». Я не отвечаю. Она гладит мою ладонь, шрам на указательном. «Уезжайте, Эдуард». Уходит. Надеюсь, у неё будет задержка.

Выхожу на Невский. Толпа. Золотой огонь, суета. Я иду на набережную и сижу там до ночи. Пью водку из горла. Прохожие обходят. Бомж в шапке-ушанке предлагает «поделиться». Делиться, кроме пустоты, нечем. Вода в канале чёрная, как моя биография. Агнесса. Агнесса. Агнесса.

---

Утром уезжаю. Билет в Москву. В кармане — записная книжка Агнессы, которую я украл, когда она спала. Там на первой странице: «Не верь никому. Особенно тем, кто любит. А если уж полюбила — беги».

 Питер. 2024 год. Три дня сплошной любви. Теперь — пожизненное одиночество с коротким перерывом на смерть... Люблю себя обманывать.

Поезд трогается. Я закрываю глаза. Вижу её. В очках. С книгой. Родинка над губой. Она произносит: «Вы странный». Я улыбаюсь. В этом поезде едут только тени и влюблённые идиоты. Я — второе. Пока не стал первым.

Москва — встречай. Я вернулся. Без Агнессы. Но с отличным рецептом того, как не надо любить. Особенно в Петербурге.