Прощание с Детством

ПРОЩАНИЕ С ДЕТСТВОМ

Предисловие.

Есть человеческая память — тихая, упрямая, не склонная к украшениям.
Она не любит суеты и громких слов.
Она возвращает не то, что хотелось бы запомнить, а то, что действительно осталось: запахи, лица, интонации, дороги, по которым когда-то шёл — не думая, что идёшь, а значит — запоминаешь.

Жизнь человека не складывается в ровную линию.
В ней нет аккуратного деления на главы. Всё перемешано: радость и утрата, сила и слабость, поступки и ошибки.
И только спустя годы, оглядываясь назад, начинаешь видеть не отдельные эпизоды, а дорогу. Свою.

Эта повесть — не столько о событиях, сколько о внутреннем движении жизни.
О том, как человек растёт, ошибается, падает, поднимается и идёт дальше, часто не понимая — куда и зачем.

Это рассказ о Сашке.
О мальчишке из рабочего города, где судьбы людей были связаны с рудником, с горами, с тяжёлым трудом и редкими, но настоящими радостями.

Текели — не просто точка на карте.
Это мир, в котором всё рядом: работа и дом, детство и взросление, строгость и простота. Здесь не было лишних слов. Люди жили делом. Работали тяжело, говорили мало — и потому каждое слово имело вес.

В таких местах человек рано сталкивается с правдой жизни.
Здесь нельзя спрятаться за словами — всё определяется поступками.

Сашка рос именно в такой среде.
Его детство не было ни лёгким, ни тяжёлым в привычном смысле — оно было настоящим. С улицей, с друзьями, с первыми драками, с первой радостью победы и первой горечью поражения.

Рядом были взрослые — не идеальные, но подлинные.
Отчим, Борис Дмитриевич, — человек немногословный, внутренне собранный, умеющий работать и не склонный к пустым разговорам.
Мать — сдержанная, по-своему сильная, несущая на себе то, о чём не говорят вслух.

Так формируется характер — не через слова о «правильном», а через жизнь.
Через наблюдение. Через участие. Через необходимость однажды принимать решения самому.

В этой повести нет стремления судить или оправдывать.
Жизнь не укладывается в простые схемы. У каждого человека есть свои обстоятельства и свои пределы. И то, что со стороны кажется слабостью, изнутри нередко оказывается границей человеческих сил.

Особое место здесь занимает тема утрат.
Не только тех, что связаны со смертью, но и других — более тихих и потому более долгих: утрата детства, утрата доверия, утрата самого себя на каком-то этапе пути.
Именно эти потери незаметно формируют человека сильнее всего.

Но эта повесть — не о безысходности.
В ней есть другое: способность жить дальше. Без громких слов. Делать своё дело. Сохранять в себе человеческое.

Сашка не герой в привычном смысле.
Он не совершает подвигов, о которых пишут в газетах. Его путь — путь обычного человека.
И в этой обыденности — главная правда жизни.

Со временем стирается многое: уходят лица, забываются слова.
Но остаётся главное — ощущение прожитого.

Если удаётся сохранить это ощущение — значит, рассказ состоялся.

Эта повесть — попытка не дать исчезнуть тому, что было.
Не приукрасить, не упростить, а сохранить.

Потому что у каждого человека есть своя дорога.
И важно — не потерять её в памяти.


ГЛАВА ПЕРВАЯ.

ТЕНИ ПРОШЛОГО.

Сашка появился на свет раньше срока — семимесячным.
И не сказать, чтобы мать была слабая.
Просто жизнь к тому времени уже успела пройтись по ней тяжёлой рукой.

       
И с тех пор — то ли с чужих слов, то ли из какой-то глубины, где память ещё не память, а только ощущение, — жила в нём одна картина.
Тесная кухня.
На плите в чугунке кипит картошка. Пар валит густой, сытный. Мать держит его на руках, прижимает к груди.
Напротив — отец.
Лица его Сашка потом так и не смог вспомнить ясно. Всё будто в тумане.
Но он знал — это был отец.
И вдруг — замах.
Резкий. Тяжёлый.
Удар.
Сухой, звонкий.
Короткая тишина.
А потом — плач. Захлёбывающийся. Страшный.
То ли его, то ли материнский — уже не разобрать.
Так и вошло в него первое ощущение беды.
Вместе с запахом варёной картошки.
Мать не выдержала.
Собрала узлы, взяла ребёнка и ушла к родителям.
Отец остался в той жизни, в которой и вырос.
Тридцать четвёртый год рождения.
Детдом. Война. Улица.
Их деревню во время эвакуации занесло в Москву — там всё и рассыпалось.
Москва сороковых быстро учила: или ты, или тебя.
Он выучился жить так, как мог: хватка, недоверие, чужие правила.
Когда приехал в Текели на стройку, фамилию уже сменил.
Рая тогда была молодой. Двадцать один год.
Смотрела на жизнь прямо, без оглядки.
Он умел нравиться.
Говорил легко. Держался уверенно. В хорошем пиджаке, с городскими манерами — таких на руднике было немного.
И она поверила.
Не потому, что не видела.
А потому, что хотела верить.
Они стали жить вместе.
Через год родился Сашка.
Сначала всё шло, как у людей.
Недолго.
Отец начал пить.
Сначала редко. Потом всё чаще.
Будто внутри у него было что-то, что нельзя было заглушить — и оно постепенно брало своё.
Дома начались ссоры.
Рая держалась.
Долго.
Потом он уехал.
Говорили — в Сары-Озек, шофёром.
Казалось, на этом всё закончится.
Но однажды он снова появился.
Сашка играл у Текелинки, недалеко от дедовского дома.
Мимо шёл грузовик.
Отец увидел его.
Остановился.
Посадил в кабину — и увёз.
Ребёнка нашли только к вечеру.
Сашка спал в кабине старого ГАЗ-51.
Отец в это время пил у знакомых.
На следующий день он просил прощения.
Клялся, что всё начнёт сначала.
Рая поверила.
Он увёз их.
Сказал — на родину.
Но привёз в Брянск. Снял маленький дом.
А сам снова ушёл — туда же, откуда не смог выйти.
Рая осталась одна.
Терпела.
Потом дала телеграмму сестре.
Через две недели Лена приехала.
Забрала её с ребёнком — и увезла обратно в Текели.
С тех пор Сашка отца больше не видел.
После возвращения стали жить у деда с бабушкой.
Деда Романа Сашка любил особенно.
После смены дед ложился на кухонную лавку возле печи.
В чугунках пыхтела картошка для хрюшки.
Рубаха снята.
Через всю спину — белёсый шрам. Глубокий. От шеи до поясницы.
Война.
— А ну, малец, подсобляй.
Сашка забирался на него и маленькими ладонями чесал старый рубец.
А потом они пели.
Дед басом.
Сашка — тонко, вслед:
— Голова ты моя чёртушивая-а-а…
До чего ж ты меня довела-а…
И в эти минуты было тихо.
Без криков.
Без страха.
Просто — вместе.
Он ещё не умел этого назвать.
Но, видно, именно так человек и запоминает, за что ему потом держаться.
А пока он был мальчишкой.
Бегал по рудничным улицам. Лазил по оврагам.
Слушал утренний гул рудника. Смотрел, как люди идут на смену.
Учился — как придётся.
И не знал, что многое из этого останется с ним навсегда.


ГЛАВА ВТОРАЯ.

ЧУЖИЕ БЕРЕГА.

Перемены приходят без спроса. Особенно в детстве.
Ещё вчера всё было на своих местах: дедовский дом, двор, колонка, знакомые лица.
А потом — будто сдвигается что-то невидимое, и прежнее остаётся позади.

Сашке было шесть, когда в их жизни появился Борис Дмитриевич  из Киргизии. После окончания горного техникума он приехал на рудник по распределению, где начал работать сменным мастером.
Невысокий, худощавый, молчаливый.
С виду — самый обыкновенный человек.
Но в нём чувствовалась внутренняя собранность — редкая, почти незаметная.
Думал он точно. Делал аккуратно.
Из тех, кто сначала считает, а потом берётся за дело.
.
Но шахта его не приняла.
В первый же месяц в забое оступился — тяжёлый вывих плеча.
Для подземной работы этого оказалось достаточно.
Пока лечился, познакомился с Раей.

Сошлись без лишних слов.
Просто рядом с этим человеком она впервые за долгое время перестала ждать беды.
Иногда этого достаточно.

Бориса поставили инженером в лабораторию от Алма - Атинского горного института на «Капитальной». Работали совместно с С.Ц.К.( свинцово цинковый комбинат). Здание старого Быткомбината.
Там и дали комнату.

Мать сказала об этом просто:
— Саша, будем жить возле штольни. У дяди Бори там комната. Вместе будем.
Сашка кивнул.
Он ещё не умел объяснять себе такие вещи.
Только чувствовал: что-то заканчивается.

К новому месту пришли вечером.
Быткомбинат встретил их гулом и паром.
На первом этаже — раздевалки и баня.
Вечером сюда шли шахтёры. Влажный воздух, запах мыла, мокрого дерева.
Где-то постоянно капала вода.
Этот звук потом долго жил у Сашки в памяти.

Наверху — длинный коридор.
Комнаты. Голоса за дверями. Смех. Кашель. Скрип половиц. Люди здесь жили рядом с работой. Комната была маленькая. Окно — на склон. За стеклом темнела гора. Ночью Сашка долго не спал. Слушал, как где-то внизу шумит вода, и не мог понять — это баня дышит или сама гора.

Двор здесь заменяла промзона.
Деревообрабатывающий цех. Узкоколейка.Развязки рельс. Маленькие электровозы тянули тяжёлые вагоны с рудой.
Скрежет сцепок, чёрная пыль, редкие команды.
Сашка мог стоять и смотреть на это часами.

В тупике, у каменной стены, бил родник.
Вода — ледяная, чистая.
Он таскал её в лабораторию в старом эмалированном бидоне. Мужики иногда угощали конфетами.
Это было дело. Настоящее.

Борис Дмитриевич не обнимал его. Не от холодности.
Просто так был устроен.
В нём всё держалось внутри — крепко, без лишнего.
Мать говорила: — Называй его папой. Сашка пробовал.
Тихо, почти про себя:
— Па-па… па… Слово не ложилось.

Борис будто не замечал.
Но однажды вечером подошёл к окну, проверил — плотно ли закрыто.
Потом поставил у стены Сашкины ботинки. Ровно, носками к выходу.
Постоял немного.
И вышел.

Сашка смотрел на эти ботинки и почему-то не мог отвести взгляд.
Он ещё не знал, как это называется.

Но, видно, именно так и начинается родство.
Не со слов.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

НОВЫЙ ДОМ.

В Быткомбинате прожили недолго.
Лабораторию на руднике расформировали, и жизнь снова повернула — без объяснений, как это часто бывало.
Бориса Дмитриевича перевели в управление свинцово-цинкового комбината, в конструкторский отдел.
К тому времени Сашка уже начал называть его папой.
Слово это сначала давалось тяжело.
Будто внутри что-то не пускало.
Но понемногу привык.
Борис Дмитриевич принял это спокойно.
Без лишних слов.
Только однажды чуть заметно улыбнулся — и всё.
Он вообще был из тех, кто больше делает, чем говорит.
Именно тогда он принёс Сашке игрушку.
Модель «Волги» ГАЗ-21.
От машины тянулся белый провод к небольшому пульту.
Она ехала вперёд, назад, поворачивала.
В фарах загорался свет.
Сашка долго сидел на полу.
Осторожно водил её по комнате.
Смотрел, как она слушается руки.
Как в темноте вспыхивают фары.
До этого его машинами были кирпичи, камни, куски дерева.
Он гонял их по берегу Текелинки, придумывая дороги.
А здесь всё было по-настоящему.
Он не торопился.
Играл тихо.
Иногда просто останавливал машину и смотрел на неё.
Потом снова нажимал кнопку.
И в эти минуты в комнате становилось как-то по-другому — спокойно.
Вскоре семье дали квартиру.
Новый четырёхэтажный дом в микрорайоне ГЭС.
После Быткомбината это была другая жизнь.
Туалет — в квартире.
Ванная с горячей водой.
Газовая плита.
Мать будто расправилась.
На кухне почти всегда пахло едой — тёплой, домашней.
Квартира была на четвёртом этаже. С балкона открывался двор.
Широкий.
С криками.
С беготнёй.
С пылью под ногами.
В доме оказалось много детей.
Они появлялись с утра и исчезали только к вечеру.
Сашка сначала смотрел на них с балкона.
Потом спустился.
Так у него появился двор.
Не тот, где все знают тебя с рождения.
Другой.
Где надо было заново учиться — как стоять, как отвечать, как быть среди своих.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

        ЛЮДИ ОДНОГО ДВОРА.

       
Соседи в доме оказались людьми простыми.
Жили без лишней суеты, без показного достатка.
Ругались, конечно, как везде. Но долго зла не держали — у каждого была своя работа, свои заботы, своя усталость.
Постепенно Сашка начал узнавать этот двор по людям.
В двадцать девятой квартире жил Вова Захаров.
Голубятник.
Настоящий.
На балконе у него была голубятня. Чубатые, двухчубые, редкие — птицы жили там, как отдельный мир.
Вова возился с ними терпеливо, почти бережно.
Мог стоять у клетки долго, разговаривать с ними тихо, кормить, поить.
Сашка смотрел на это молча.
Он впервые видел, что взрослый человек может быть таким спокойным рядом с живым существом — без спешки, без раздражения, без равнодушия.
Иногда голуби поднимались всей стаей и кружили над двором.
И двор на мгновение замирал.
Но спокойствие это было недолгим.
Снизу постоянно ругались — голуби пачкали бельё.
Особенно сердился дядя Ваня Глушков, проходчик, крепкий, приземистый.
Выйдет во двор, крикнет — и снова тишина.
Но настоящей ссоры не было.
Потому что и он сам, по-своему, понимал этих птиц.
С его детьми — Серёжей и Ниной — Сашка быстро сошёлся.
Вообще, дети здесь были везде.
С утра и до темноты.
Жмурки.
Беготня по подъездам.
Деревянные сабли.
Сражения с пацанами из соседних дворов — до крика, до обиды, а потом снова вместе.
В других квартирах жили люди, которые надолго остались в памяти.
Инженер Юрий Павлович Пугавко.
Учитель физики Геннадий Павлович Визер.
Тётя Маша Пезикова с детьми.
И Люба.
Люба Пезикова.
Стоило ей появиться во дворе — и Сашка сразу терялся.
Не знал, куда девать руки.
Молчал.
Отводил взгляд.
А потом ещё долго вспоминал случайное слово или улыбку.
В центре двора был камень, поднятый из грунта, словно оставленный здесь не случайно.
На нём стоял петух.
Не живой — отлитый из гипса. С расправленным хвостом, с выцветшей краской: зелёный местами поблёк, местами проступала белая основа.
Вокруг камня были дорожки.
Между ними — аккуратно подстриженные кусты, выведенные в узоры. Почти лабиринт.
Двор был устроен.
Дети забирались на камень, садились на петуха верхом.
Кто выше — тот главный.
Иногда там решались споры.
Иногда просто сидели, болтали ногами, смотрели вниз.
И Сашке всё чаще казалось, что петух видит всё.
Кто с кем дерётся.
Кто мирится.
Кто впервые теряется рядом с девчонкой.
Он стоял неподвижно.
Но вокруг него почему-то собиралась жизнь.
Двор жил.
Кричал.
Смеялся.
Ссорился.
Мирился.
И постепенно становился для Сашки своим.
Не сразу.
Но так, что однажды он перестал замечать, где здесь чужое.


ГЛАВА ПЯТАЯ.

       ВОДА.

        Лето в Текели жило по-своему.
Горы раскалялись.
Пыль висела над дорогами неподвижным слоем.
И всё живое тянулось к воде.
Сашка с ребятами уходили к плотине — туда, где Чажа и Кора сходились в Каратал.
Шлюзы гудели низко, тяжело, как будто под землёй работала огромная машина.
Вода ревела.
Брызги били в лицо.
Камни были мокрые, скользкие, тёплые от солнца.
— Кто первый к шлюзу! — кричали пацаны.
И вся орава срывалась вперёд.
Страшно было всем.
Но никто этого не показывал.
Сашка бежал вместе со всеми.
Иногда нога соскальзывала.
Иногда сердце уходило куда-то вниз, под воду, под камень, под шум.
Но он продолжал лезть.
Постепенно он понял простую вещь: страх и радость всегда рядом.
И одно без другого почти не бывает.
Была ещё «Водокачка».
Так мальчишки называли место сброса кондицата тёплой воды с ТЭЦ-2.
Из трубы под напором шёл  поток.
Внизу из камней была сложена запруда.
Там купались все.
Самым отчаянным считалось поднырнуть под струю.
Там человека крутило, било, выворачивало — и потом выбрасывало наверх, как пустую оболочку.
Мальчишки захлёбывались, смеялись, кашляли — и снова лезли в воду.
Счастье тогда было простым.
Тёплая вода.
Летний вечер.
Крики друзей.
И ощущение, что жизнь не имеет края.
Иногда воду перекрывали.
Шлюзы закрывались, и река уходила.
В ямах оставалась рыба.
Османы. Пескари.
Тогда начиналось другое.
Кто-то заранее прятал марлю в кустах.
Двое держали её за края.
Остальные с криками гнали рыбу в сеть.
Потом разводили костёр прямо на берегу.
Чистили улов.
Насаживали на палочки.
И ели молча — быстро, горячо, будто ничего важнее этого нет.
И, возможно, так оно и было.
Потому что вкус этого времени потом не повторяется.
Он остаётся только как память.
Не о рыбе.
О жизни.
Но постепенно что-то начинало меняться.
Борис Дмитриевич работал в управлении комбината недолго.
Он был инженером сильным, точным, собранным.
Но внутри него всё чаще появлялось напряжение — не сразу заметное, но устойчивое, как скрытая трещина в породе.
И вместе с этим в доме иногда появлялось то, что Сашка ещё не мог назвать словом.
Только потом он поймёт: взрослые тоже могут терять опору.
Так же, как вода — русло.


ГЛАВА ШЕСТАЯ

        ТЕЛЕГРАММА.

        С комбината Борис Дмитриевич ушёл и устроился в Текелийскую геолого-разведочную партию.
Геология тогда казалась делом почти романтическим.
Горы. Палатки. Костры. Дальние маршруты. Люди уходили в поле на недели и возвращались обветренными, будто из другой жизни.
Но сам Борис Дмитриевич к этому относился спокойно.
Без восторга.
Он вообще не любил красивых слов.
Любил точность.
Работу, которую можно проверить руками.
Работал он ближе к Кок-Су.
Лето стояло сухое, пыльное. Машины поднимали в воздух жёлтую горную пыль, и она долго висела над дорогой.
Связи почти не было.
Люди уходили на маршруты — и пропадали из мира на недели.
Так тогда и жили:
ждали.
Мать была уже на последних месяцах беременности.
Дом держался на ней одной.
В конце лета пришла телеграмма.
Короткая. Сухая.
Киргизия.
Смерть матери Бориса Дмитриевича.
Похороны.
Больше ничего.
Связи с партией не было.
Был вечер пятницы.
Мать долго сидела с телеграммой в руках.
Не плакала.
Просто молчала.
Потом встала и начала собираться.
Быстро. Без объяснений.
Сашка тогда ещё не понимал, что произошло.
Но почувствовал: в доме стало холоднее.
Мать уехала искать Бориса Дмитриевича.
Сначала на попутках.
Потом пешком.
Через перевалы, просёлки, чужие кабины грузовиков.
Геологи были далеко — за десятки километров от Текели.
Она добралась только в воскресенье.
Нашла его.
И сказала.
Просто сказала о смерти матери.
Без слёз.
Без лишних слов.
Он выслушал молча.
Потом долго не двигался.
Только челюсть сжалась сильнее обычного.
И сразу пошёл к начальнику партии.
Просил транспорт.
Нужно было успеть на похороны.
Но ответ был короткий.
План. Маршрут. Работа.
Помощи не было.
В геологии тогда у времени были свои законы.
Жёсткие.
И человеческое горе в них не входило.
В понедельник они возвращались обратно.
Так же.
Попутками. Пешком.
Через усталость и молчание.
На похороны Борис Дмитриевич не успел.
Дома он долго ни о чём не говорил.
Только стал другим.
Тише.
Закрытее.
Как будто что-то внутри него окончательно ушло вглубь и там застыло.
О геологии он больше не говорил как раньше.
И однажды произнёс, почти не глядя:
— Люди должны быть людьми.
Больше в партию он не вернулся.
Сашка тогда был ещё маленьким и не понимал слов.
Но запомнил другое — состояние.
Как будто в доме стало больше тишины, чем воздуха.
Осенью родился Олег.
Брат.
Разница между ними — восемь лет.
Двадцать второго Сашка.
Двадцать третьего Олег.
И с его появлением в доме снова стало меняться дыхание жизни.
Пелёнки.
Ночные шёпоты.
Запах молока.
Тихий плач.
Жизнь продолжалась.
Но уже по-другому.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    ДОМ ДЛЯ ЖИЗНИ .

       
Шёл 1965 год.
В сентябре Сашка пошёл в первый класс.
Всё было новое: портфель, тетради, школа, люди.
Он ещё не знал, что с этого момента жизнь тихо разделится на «до» и «после».
В октябре в доме родился брат — Олег.
Маленький. Тёплый. Беззащитный.
Сашка сначала смотрел на него осторожно, будто на что-то очень хрупкое. Потом привык. Начал подходить чаще, трогать крошечную ладонь, наблюдать, как он спит.
И дом сразу изменился.
Стало больше тишины.
И больше забот.
Мать была из тех, кто живёт делом.
С утра до вечера — движение: больница, дежурства, дом.
Стирка. Готовка. Пелёнки. Чужая боль.
После смены её часто останавливали знакомые — кому укол, кому повязку, кому просто присутствие рядом.
Она почти никогда не отказывала.
Сашке долго казалось, что иначе и не бывает.
Он любил быть рядом с ней.
Особенно вечером.
Иногда она ложилась на диван, клала голову ему на колени и тихо говорила:
— Ну-ка… повычесывай.
И он осторожно водил по её волосам тупой стороной ножа — медленно, сосредоточенно, боясь сделать больно.
Она лежала спокойно, дышала ровно.
И в такие минуты ему казалось: пока она рядом — ничего не случится.
Даже то, что ещё не произошло.
Иногда он думал об отце.
Вот бы тот просто сел рядом.
Не как взрослый, у которого всегда внутри своё.
А просто — по-человечески.
Но Сашка уже тогда понимал: Борис Дмитриевич не умеет иначе.
И всё же где-то внутри оставалась тихая надежда — когда-нибудь понять его до конца.
А может, и стать на него похожим.
После геологии отец вернулся на свинцово-цинковый комбинат.
Ему дали должность заведующего складом взрывчатых веществ.
Работа строгая. Ответственная.
Он согласился сразу.
Склад находился на Второй Половинке.
За маленьким магазином у дороги начиналась просёлочная дорога, уходившая в горы.
Летом там стояла пыль. Зимой — снег. Весной дорогу размывали ручьи.
В самом конце — склад.
Колючая проволока. Вышки. Караул. Тяжёлые ворота.
Место было серьёзное.
Охрана — пожилые, спокойные мужики. Курили много, говорили мало.
Водителем был дядя Ваня Кобельский — надёжный, простой человек. Со временем они с Борисом Дмитриевичем подружились.
Склад он принял в рабочем порядке, но без хозяина всё чувствовалось сразу — пустота, неустроенность.
Постепенно место стало другим.
Скамейки отремонтированы.
Стол под навесом собран заново.
Крыльцо подкрашено.
Всё вычищено.
Порядок появился такой, что даже охрана перестала бросать окурки.
Люди начинали вести себя иначе там, где кто-то всерьёз взял на себя ответственность.
Но больше всего Сашку удивило другое.
Вдоль дороги и вокруг складских построек отец посадил берёзы и черёмуху.
Не густо.
Не для вида.
Для себя.
Весной черёмуха зацветала, и запах стоял такой, что даже колючая проволока переставала казаться злой.
Место было странное.
Там хранилась взрывчатка.
А пахло — как после дождя у дома.
Сашка тогда ещё не мог это объяснить.
Но чувствовал: отец пытался удержать здесь что-то живое.
Иногда Сашка приезжал на склад вместе с семьёй — летом, по дороге за земляникой.
Ягоды росли крупные, тёмные, нагретые солнцем.
Проход туда был закрыт.
Но им можно было.
Отец был заведующим.
И Сашке казалось, что там он не просто начальник.
Просто рядом с ним всё становилось на место.

ФИНАЛЬНАЯ ГЛАВА.

В однокомнатной квартире семья прожила недолго.
Город рос.
Строились новые дома.
И вскоре им дали трёхкомнатную квартиру в пятиэтажке.
Это было событие.
Светлые комнаты.
Большая кухня.
Балкон.
И двор — с огромными валунами и холодной горной рекой Корой, у которой дети пропадали целыми днями.
Жизнь становилась просторнее.
В том же доме, в другом подъезде, поселились мамина сестра Лена с семьёй.
Потом брат -  Николай.
Почти все оказались рядом.
Родня жила как одна большая семья.
Тогда казалось — так будет всегда.
Жили небогато.
Но ровно.
Работали.
Растили детей.
Держались друг за друга.

Дачный участок дали недалеко — минут двадцать пешком.
Земля там была тёплая, солнечная.
Росла клубника, смородина, малина.
Со склада взрывчатых веществ раньше часто просто сжигали деревянные ящики.
Так было проще.
Но Борис Дмитриевич делал иначе.
Он разбирал их.
Доска к доске.
Без спешки.
Древесина была сухая, крепкая, пропитанная парафином — хороший материал.
Вместе с дядей Ваней Кобельским они возили эти доски на участок.
И постепенно начал расти дом.
Не времянка.
Настоящий.
С четырёхскатной крышей.
С резными наличниками.
С балконом.
Стены складывались аккуратно, как узор.
Внутри всё собиралось точно, без лишнего.
Сашка поражался отцу.
За что бы он ни брался — везде была точность и порядок.
На даче это чувствовалось особенно.
Не только дом удивлял своей красотой, но и сам участок.
Между ровно размеченными прямоугольными грядками лежали бетонированные дорожки — чистые, строгие, будто вычерченные по линейке.
Полив был устроен продуманно: от основной водяной магистрали шли трубы. К ним можно было подключить шланг через вентиль и регулировать напор.
Трубы не лежали на земле — они стояли на аккуратных опорах и были выкрашены чёрной антикоррозийной краской.
Всё было рассчитано.
Даже инструмент — в отдельном ящике, где у каждого предмета было своё место.
По бокам дома росли берёзки, кусты черёмухи и сирени.
У него ничего не пропадало зря.
Каждая доска, каждая вещь, каждый метр земли находили своё место.
И Сашка всё чаще оставался там.
Просто ходил по участку.
Смотрел.
Слушал тишину.
И, сам того не понимая, учился у этого порядка.
Всё вокруг менялось.
Школа.
Уроки.
Обязанности.
Младший брат.
Дом, в котором уже нельзя было оставаться только ребёнком.
Сашка ещё бегал во дворе, играл, смеялся.
Но внутри что-то уже смещалось.
Тихо.
Незаметно.
Детство не исчезает сразу.
Оно просто перестаёт быть единственным местом, где ты живёшь.