Там, где ещё всё впереди

Её добрые глаза с вожделением смотрели на меня; по цвету они совпадали с безмятежной гладью бирюзового океана, на фоне которого она сидела. Космическая гармония. Миндалевидной формы глаза, обрамлённые длинными ресницами, тонкие волнистые брови, на которые ниспадали смолисто-чёрные волосы чёлки, слегка приоткрытый в умильной улыбке ротик с ещё не тронутыми любовью бледно-розовыми губками — её лицо было настолько красивым, что вызывало во мне трепетное волнение и дрожь в голосе. Юная, она одним только своим возрастом превращала меня в бессильное существо. И можно было не смотреть на неё, а просто ощущать её рядом, даже с закрытыми глазами, даже во мраке ночи, чтобы начинать испытывать мальчишеские, робкие чувства нежности и слышать учащённое биение собственного сердца. Не зная, что такое стеснение, не ведая об этических нормах и этикете, она слушала мои рассказы, не отрывая от меня глаз, и всё время трогала мою кисть, рисуя на ней кончиками пальцев короткие волнистые линии и восьмёрки. Тактильное общение между незнакомыми и малознакомыми людьми — привычный способ коммуникации в её среде. Я долго не мог привыкнуть к такому её поведению — к неожиданным прикосновениям; и каждый раз вздрагивал и каменел, когда она дотрагивалась до меня, чтобы смахнуть с моего лица прилипшую паутинку или пух, запутавшийся в волосах, или чтобы поправить ворот рубашки.
Мы разговаривали на похожих языках и понимали друг друга с полуслова. Её имя состояло только из гласных букв: такое мелодичное, воздушное, так необычно звучит. У них тут все имена собственные состоят только из гласных букв.
— Ты умеешь летать? — спросила она.
Я посмотрел на синее… нет, скорее, на сиреневое небо — облака, огромные розовые клубы ваты, медленно проплывали над нами; такие низкие, что, казалось, стоит подпрыгнуть, и можно рукой отщипнуть пучок.
— Умею, — ответил я, щурясь от непривычного белого света звезды под названием Аию. — Скажу даже больше: я лётчик.
— Это что?
Мы посмотрели друг на друга и улыбнулись.
— Я когда-нибудь научу тебя летать по-настоящему.
Она вопросительно посмотрела на меня, точно ребёнок, не понимающий, о чём говорит ему взрослый, и переспросила:
— Как это, по-настоящему?
— Как птицы.
— Я боюсь прыгать с такой высоты, как наши братья.
— Нет, не так. — Я перевёл взгляд на утёс и летающих над океаном людей с самодельными крыльями. — Как птицы, только с другими крыльями. И высоко-высоко, над самими облаками.
— Мы так не умеем. — Она с опаской посмотрела на небо.
— Научитесь, — с уверенностью провидца ответил я. — Обязательно когда-нибудь научитесь.

*    *    *

Её, похожую на Землю, астрономы обнаружили случайно. Она находилась в 24-ёх световых часах от газового гиганта Эфты, седьмой по счёту планеты, принадлежащей достаточно молодой — по сравнению с Солнцем — звезде-гиганту Талии, расположенной на противоположном краю Млечного Пути. Незнакомка одиноко синела на дальней шестнадцатой орбите от своей звезды. Никто никогда, даже зонды, не видели её, неприметную. Всех астрономов занимала Эфта, размером с Юпитер, и её спутник — микропланета NK8/45.
Нас с Мэлом отправили в это длительное путешествие с одной только целью: найти место, пригодное для жизни и переселения. «Пусть она будет размером с Луну, главное, чтобы на ней был кислород и небольшой участок суши. Если там окажутся непокорные человечки с антеннами на темени, мы их быстренько урезоним парочкой водородных бомб, — напутствовали нас великие мира сего: президент и его свита — индустриальные магнаты и банкиры. — Страна отблагодарит вас. Будете первыми переселенцами, вместе со своими семьями, кто покинет вместе с нами Землю», — они имели в виду себя и стоящих позади них.
Не знаю точно, с чего вдруг им срочно пришло в голову покинуть Землю, и они лет пять вбухивали в эту программу триллионы долларов, но догадываюсь: спешка связана с гибелью Солнца. Петух клюнул, когда парниковый эффект дал о себе знать, а средняя температура атмосферы подскочила на шесть градусов по Фаренгейту буквально за два года. И дело тут не в экологии. Стареет Солнце. За последние десять лет оно на немножко — примерно на пару миллиончиков миль — растолстело. И слава богу, что процесс расширения притормозился. И хотя в запасе ещё есть пара миллиардов лет, с постоянным потеплением климата и таянием полярных льдов жизнь превратится в выживание.
Вот они и спасают свои задницы и спасают от вездесущей жары и парилки. Жить в теплице не хочется, и толстосумы быстренько вложили денежки в секретный проект: космическую программу «Земля 2». Инженеры создали сверхмощный двигатель, спроектировали звездолёт, а астрономы подыскали планету, по всем параметрам похожую на нашу, на которую можно было бы переселиться. Такая нашлась на четырнадцатой орбите звезды Талии. Там же располагались и многие другие объекты, которые нам следовало изучить на предмет обитания.
Звезда Талия — ближайшее место от Солнечной системы, но самое отдалённое от центра Млечного пути. NK8/45, на которую нас направили, находится в зоне обитания. Если на ней будут присутствовать суша и кислород, она официально станет называться «Земля 2». Звезда, на орбите которой она «живёт», совсем молодая, по сравнению с нашим стариком Солнцем, — Талии всего лишь три миллиарда лет.
Сомневаюсь, конечно, что они переселят на неё всех жителей Земли. Не уверен, что они нас-то с Мэлом возьмут с собой — самим бы хватило места. Ну да ладно. Мы выполняем свой долг. Это наша работа. Скорее всего, Землю покинут, если найдётся куда, скорее всего избранные, определённое количество особей: эдак сотня миллиардеров, в число которых будут входить политики и всякие тайные правители планеты. Естественно, в первую очередь они прихватят с собой прислугу, так сказать, трудовой персонал, состоящий из инженеров, строителей, медиков и всяких научных сотрудников, медиков да биологов. Жизнь-то на новом месте надо будет начинать сначала, с нуля. А плотников на новом месте может не оказаться. Поэтому следом придётся запускать грузовой корабль (его строительство, кстати, уже начали, когда мы улетели): с половыми тряпками, туалетной бумагой, молотками и топорами. Сантехники, слесари, повара, обслуживающий персонал: этой категории, соответственно, повезёт неслыханно.
Время в пути составляет ровно четыре года восемьдесят шесть дней. Это туда. Столько же обратно. За это время, пока мы с Мэлом будем летать и изучать незнакомую (или незнакомые) планету (планеты), они построят ещё пару межпланетных кораблей плюс грузовой небоскрёб. И стартанут, как только мы дадим «добро» на переселение, отправив данные в Центр управления миссией. Вряд ли об этом старте сообщат в СМИ. И не будут зрители, как обычно, сидеть и наблюдать запуск с мыса Канаверал. Всё будет шито-крыто. Количество осведомлённых будет минимальным. Недовольных или болтливых уберут и заткнут им рты в два счёта. Им не нужна всеобщая паника. Нам же ничего не говорят до конца. Народ мало что понимает и знает о происходящем вокруг (я про науку, про парниковый эффект, про секретные космические проекты и новейшие технические разработки). Существует мнение, что причина парникового эффекта вовсе не в загрязнении атмосферы, как пытаются вдолбить в наши головы, а из-за естественного расширения Солнца. Зачем лишний раз создавать напряжение и всевозможные фобии? Пусть человечество остаётся в неведении и выживает самостоятельно, как огурец на тепличной грядке… Вот как они рассуждают. Загадили планету, а теперь драпают, как трусливые подонки. Когда народ прочухает, они давно будут обустраиваться со своими семьями на новом месте.
После исследования Эфты, в газовой атмосфере которой были похоронены два зонда, мы направились к её соседке — новоявленной Земле номер 2. Сблизились. Ни я, ни Мэл не заметили никакой схожести с нашей Землёй. Сделали пару витков и сбросили третий зонд, который навечно утонул в плотной перине облаков, окутывающих всю планету. Единственное, что он успел передать, это пару фотоснимков с изображением тумана и один единственный показатель: 184.3°F.
И всё…
Земля пребывала в разочаровании. В Центре — траур. Да и мы с Мэлом расстроились. Хотелось размять косточки, выйти из корабля на поверхность. Четыре года взаперти, шутка ли! А теперь ещё столько же обратно.
Не успели покинуть талийскую систему, как из Центра пришло сообщение: необходимо вернуться и изучить ещё один объект, расположенный на дальней, четырнадцатой от звезды орбите, но, возможно, попадающий в область зоны обитаемости. Ранее на него не обращали особого внимания, считая безжизненным спутником или астероидом огромного размера. Астрономы сделали расчёты и предположили, что климат там должен быть менее жарким, чем на NK8/45, хотя бы на порядок ниже.
Президент и банкиры ежедневно выходили с нами в прямой эфир, всё подбадривали: сулили нам золотые горы, если мы найдём им пристанище. Будто мы боги всемогущие, и всё зависит от нас. Их занудное «ну как там?», «ну что там?», «а есть ли там золото или нефть?» — раздражали.
Мы направились к объекту. Это оказалась планета. Причём чертовски красивая и синяя — ну точно копия Земли. Нам с Мэлом даже взгрустнулось: так она похожа на родную. Визуально несложно было определить, что на ней есть атмосфера, что климат благоприятный, а в проталинах облачности виднелись и суша с коричнево-зелёными участками, и необычайной бирюзовости океан. Состояла она из материка, занимающего половину планеты. Оставалось проверить на давление, радиацию, температуру и обитаемость. Радоваться не спешили. По опыту знали: первое впечатление зачастую обманчивое.
Так как многоразовый зонд мы потеряли на NK8/45, теперь надо было самостоятельно спускаться на поверхность. Счастливый билет выпал мне. Хотя я и командир, и по инструкции должен оставаться на борту, но, пользуясь служебным положением и тем обстоятельством, что у Мэла дома осталась семья, я настоял на своей персоне. И никаких «нет».
— Не задерживайся, Сэм. Если там будут красотки, передай им, что ты не один, — пошутил Мэл.
— Скажу, что у тебя есть жена и дети, — ответил я, усаживаясь в тесную кабину капсулы модуля. — А вот сам на пару вечерков зависну, если там поблизости окажется паб. Шучу! Не переживай, Мэл, прихвачу я и для тебя инопланетянку, поделюсь.
Посадка была мягкой, на песчаную прибрежную зону. В отличие от зондов, нашпигованных датчиками и фото-, видеокамерами, модуль никакой аппаратурой не был оснащён. Всё оборудование находилось на мне, на скафандре. Настраивать датчики, записывать параметры, производить съёмку я должен сам. Но я не торопился их включать — меня заворожил мир снаружи.
Через иллюминатор просматривался берег океана с зеленоватой прозрачной водой при полном штиле. Вдалеке возвышался высокий меловый утёс. Летали птицы — множество птиц: значит, есть кислород.
Я выбрался наружу и отстегнул шлем — просолённый морской воздух, насыщенный незнакомыми ароматами, распространился по всем клеточкам тела и наполнил ободряющим эликсиром. Воздух точно как на Мальдивах, только во сто крат чище и, если так можно сравнить, вкуснее. Я разомлел. Огляделся. Красивое место. Ярко-зелёные, сочные листья на деревьях, мелкий жёлтый песок, точно золотая пыль, слепящий глаза, иссиня-изумрудная и кристально-чистая вода океана, необычайной раскраски птицы — всё указывало на то, что это поистине райское место. Дугой изогнутая береговая линия неохватной ширины бухты плавно уходила в сиреневую даль на десятки миль, и, по мере удаления, берег постепенно возвышался, образуя обрывы с крутыми склонами, а у самого горизонта вырастал в высокий утёс из меловых пород, нависающий исполином над океаном.
— Ну, как ты там, Сэм? — голос Мэла вернул меня на… ха, хотел сказать на Землю (хотя, чего там, так оно и есть — на планету, похожую на нашу). — Всё в порядке?
На вершине утёса, в паре миль от места посадки, я различил группу… инопланетян, направляющихся ко мне, а из лесного массива, позади меня, показались ещё несколько гуманоидов в одинаковых разноцветных туниках. Моему изумлению не было предела, когда они приблизились. Это были мужчины и женщины — люди! Такие же, как мы, лишь незначительно отличавшиеся лицом, но чем именно, я не мог понять. Как туземцы, впервые увидевшие инородца, они боязливо, но с любопытством, медленно приближались ко мне. Я живо представил себя Миклухо-Маклаем, сошедшим на берег Новой Гвинеи. Сначала я испугался, опасаясь нападения, но расслабился, когда не увидел в их руках ничего опасного, — имею в виду оружия, — что могло причинить мне вред. И пока они не подошли, спешно расстегнул скафандр и стянул его с себя: пусть видят, что я такой же, как они, и пришёл к ним с миром. Не хотелось напугать их собой. Возможно, им никогда раньше не приходилось видеть пришельца, который внезапно упал с неба, как и той металлической штуковины, из которой я вылез, как из кокона доисторической бабочки.
Подойдя ближе, они не столько удивлялись мне, сколько костюму, который я снял с себя, и модулю позади меня. Мужчины с интересом рассматривали и трогали корпус модуля, но внутрь боялись залезать, опасаясь подвоха. Женщины старались поднять тяжёлый скафандр и ощупывали его, переворачивая.
— Ну что там, Сэм? Ты как?.. — продолжала хрипеть рация.
Люди переглянулись, в изумлении уставились на меня: решили, наверное, что голос Мэла — это мой собственный голос.
— Норма, Мэл. Будь на связи. Позже… — ответил я, наблюдая за туземцами (поначалу я называл их так), которых несколько успокоил тот факт, что у меня есть ещё один голос, без хрипов и эфирного треска от помех.
Итак, передо мной были люди. Самые обыкновенные, такие же как мы. Смуглые, красивые люди. Те же волосы, носы, уши, такое же строение тел, тот же голос и, что для меня явилось совершенной неожиданностью, они обладали такой же речью. Только их язык был малость неразборчив. Но половина букв, ей-богу, была из английского алфавита. Не без труда, но я понимал, о чём они говорят. Точно так же мы определяем, о чём говорит годовалый младенец с набитым овсяными хлопьями ртом. Уже вблизи я получше разглядел их лица и понял, чем они отличались от наших, земных, — выражением. Они были добрые. Понимаете? Добрые. В их глазах не было не то что неудовольствия или хмурости, они просто излучали тепло и добродушие. Казалось, они не умеют злиться, ни у кого из них я не заметил ни одной морщинки на лице. «Инопланетяне» излучали беззлобие и человеколюбие, и, должно быть, для них это являлось естественным состоянием, что тронуло меня до глубины души. Я давно не видел таких искренних лиц и такого благодушия.
— Здравствуйте! — поприветствовал я.
Они отвлеклись от изучения аппарата и одежды и посмотрели на меня, заулыбались — видимо, их рассмешил мой корявый (для них) английский. Затем подошли ко мне вплотную, и один из мужчин протянул мне руку для пожатия. Следом остальные поочерёдно подходили, и мы обменялись тёплыми рукопожатиями. А потом они стали расходиться кто куда, потеряв ко мне и модулю всякий интерес: одни вернулись в лес, другие пошли в сторону утёса, на вершине которого оставались люди. Что они там делали, у меня не было возможности разглядеть.
Я размялся, потянулся, пару раз присел, а когда привык к притяжению, присел на ступени модуля.
Через время ко мне вернулись двое мужчин и три женщины: принесли завёрнутые в пальмовые листы кусочки мясной мякоти с какими-то варёными зёрнами и кувшин с напитком.
Мы долго общались, пока я ел. Из разговора выяснил, что живёт их здесь много, и ещё больше на далёких отсюда землях. А такого, как я, они видели впервые. Судя по самодельной глиняной посуде, по их одеянию, орудиям труда и жилищам, я сделал вывод: они не такие уж и примитивные люди. Просто ещё не цивилизованные.
Следующие четыре дня я изучал новый мир, каждый день удаляясь в глубь континента и поднимаясь на вершины близлежащих невысоких нагорий, откуда хорошо просматривались окрестности. Вскоре ко мне пришло понимание того, что эти люди — это сообщество, — находятся на своей ранней фазе цивилизационного развития. Одним словом, они — это мы — земляне. Только мы, жившие задолго до постройки египетских пирамид и образования Римской империи.
Живут они здесь по своим законам, и никто им «сверху» не указывает, как надо жить и что делать. Правителей — как в нашем понимании президентов или королей — у них не существует. Они владеют технологией возделывания сельскохозяйственных культур, умеют строить лодки, изготовлять кирпичи и выкладывать из них жилища. И всё у них есть; и всё у них хорошо и прекрасно; и всё у этих людей ладится; и не знают они, счастливые, ни про горе, ни про печаль, не присуща им ни жестокость, ни алчность. Как-то мерно протекает их жизнь, которая для нас, цивилизованных, может показаться скучной; всем они одинаково довольны, живут спокойно, без всплесков ликования и ажитации, просто, скромно и тихо, а главное, мирно; и ко всему, что их окружает, относятся ласково и бережно, будто боятся спугнуть своё счастье шумом (или внеземным вторжением).
Все дни моего путешествия по континенту никто мне не мешал. Наоборот, все с удовольствием помогали, чем могли. О еде я уж не говорю. И отовсюду, — как от людей, так и от зверей и зверушек, которые живут здесь повсеместно, мирно соседствуя с людьми, — исходило добро. Даже воздух был пропитан любовью.
Раз в день я выходил на связь с Мэлом. И каждый раз ему врал.
— Дружище, ещё пару дней…
— Никак и вправду пляжный бар нашёл? — смеялся поначалу коллега.
— Если бы нашёл, — отвечал ему, — то и тебя позвал бы.
— Какие там условия? — Об этом он каждый день меня спрашивал — его постоянно теребили из Центра.
— Я в скафандре. Можешь представить, каково здесь?
— А чего тогда тянешь? Возвращайся, да валим домой, — раздражался напарник, когда я третий день гулял по поверхности зловещей, с моих слов, планеты.
— Забрёл далеко. Изучаю на наличие минералов, собираю пробы. Сегодня или завтра вернусь, — обещал я, находясь в это время в хижине, специально построенной для меня на тенистом берегу океана. — Здесь мало кислорода, трудно дышать.
Мэл переживал за мою безопасность и всегда торопил.

Вскоре у меня появились друзья. А на пятый день — подруга.
Оаоу — такое у неё имя. Мне хватило секунды, чтобы попасть в плен её очарования. Мы с ней часто гуляли по берегу, разговаривали. Таких добрых глаз, как у неё, у земных женщин давно уже нет. Были когда-то, миллиард лет назад, а теперь нет. Индустрия, постоянный труд ради денег, испорченная экология, болезни, ко всему этому парниковый эффект и жестокость, — сделали грубыми наших женщин. Да и всех людей в целом.
Здесь ещё не знают про войны. И оружия тут нет. И далеко им ещё до архимедов и коперников, до цезарей и президентов, до парового двигателя и компьютера.
Оаоу всегда приходила под вечер, и мы подолгу сидели на моём крыльце. Отсюда был виден меловый утёс, на котором каждый день веселились молодые люди. Отважные парни поочерёдно прыгали с обрыва, нацепив за спину что-то типа мини-крыльев дельтоплана, и парили, медленно опускаясь с трёхсотфутовой высоты на морскую гладь.
— Оаоу, зачем они это делают? — спросил я однажды. — Они же рискуют разбиться.
— Как птицы! — она смеялась надо мной, думая, что я глупый и не понимаю этой игры. — Они пробуют летать. Как птицы. Понимаешь? Внизу же вода, они не умрут, если упадут.
— Ветер снесёт их и ударит о скалы или камни внизу, — объяснял я причину своей тревоги.
— Они выбирают тихий день, без ветра. Это смелые люди. Но не все умеют летать, как птицы. — Оаоу мечтающим взглядом следила за очередным смельчаком, парящим над океаном. Он летел, расправив в стороны бутафорские орлиные крылья; в какой-то момент его приподняло потоком горячего воздуха и перевернуло: «лётчик» опрокинулся на спину, сложил крылья и спикировал, погрузившись в пучину, как в перину.
— Мы уважаем смелых, — с грустью произнесла Оаоу, — и не плачем по ним. Мы гордимся ими. Иногда они погибают.
— А зачем им это? — поинтересовался я и понял, что задал глупый вопрос: сам же в детстве мечтал стать лётчиком, и в десять лет прыгал с обрыва со старым грузовым парашютом, который мы с друзьями нашли недалеко от военного полигона.
Оаоу посмотрела на меня и рассмеялась снова.
— Почему ты надо мной смеёшься?
— Ты глупенький. — Она протянула руку к моему колену и кончиком указательного пальца погладила чашечку.
Я сдержал гордыню. Знала бы она, о чём ведаю я и моя цивилизация. Их пока не удивляют инопланетные новшества: уже никого не интересует модуль, который стоит, как изваяние посреди пляжа. Только дети иногда возле него играют. Какова была бы их реакция, если бы они увидели автомобиль, корабль или телевизор?
— А там, где ты живёшь, есть смелые люди? — спросила Оаоу.
— Есть. — Я вспомнил о героях, о Земле, и с сожалением вздохнул, понимая, что приходит пора возвращаться на орбиту.
— Вы играете в птиц?
— Когда-то давно играли. — Мне припомнилась древняя история самолётостроения и первые полёты братьев Райт. — Теперь мы в другие игры играем. А ты знаешь, что такое самолёт?
— Са-мо-лёт, — повторила она по слогам и отрицательно помотала головой.
— Когда-нибудь я покажу тебе, как он выглядит.
— Твои земли красивые?
— Да… — Я сделал паузу, вспоминая Землю, подбирая слова, которыми можно было описать её. — Раньше были красивые. Как у вас. Сейчас уже не так. У нас грязно и шумно.
— Почему?
— Индустрия…
— Что это?
Теперь улыбнулся я.
— А ты знаешь, что такое война, Оаоу?
Девушка повторила это слово и ответила, что не знает.
— Вы счастливые. — Я лёг на спину и поднял руки к небу. — Вы счастливые!
— Какие?
Она даже этого не знала. Воистину они здесь счастливые.
Оаоу легла рядом со мной набок, подперев голову рукой, как-то виновато посмотрела на меня и замешкалась, собираясь о чём-то сказать. В нерешительности опустила глаза, разглядывая и нервно теребя клапан нагрудного кармана моей рубашки. Я молча, терпеливо ждал.
— А ты улетишь обратно? — стеснительно спросила она.

*     *     *

— Мэл! — Я первым вышел на связь, когда стемнело и Оаоу вернулась в деревню. — Мэл.
— Да, Сэм. Ты где?
— Извини, что…
— Меня тут…
— Кх-кх, — кашлянул я: это был условный сигнал, если мы не хотели, чтобы разговор записывался или прослушивался. «Кх» — значит переключиться на внутреннюю связь, и можно спокойно болтать о чём угодно и о ком угодно.
Послышался щелчок переключателя тумблера.
— Сэм, что там с тобой? — Он был зол, и я прекрасно понимал его: сидеть в одиночестве неделю, не иметь полной информации обо мне, кому же это понравится. — Меня замучил центр. Они ждут результаты, просят параметры, параметры, что б их. Что там у тебя?
— Мэл…
— Жить можно? — перебивал он меня. — Да, нет… что им передать? Они не дают мне покоя…
— Мэл, погоди. Всё нормально… — Мне его надо было успокоить и перестроить на новую информацию. — Ты же мой друг, Мэл? Так?
— Сэм, ты о чём? Возвращайся! Какой им дать ответ?
— Мэл, извини…
— Да что там с тобой такое?
— Я остаюсь.
В эфире молчание.
— Извини. Я долго не решался… Хотел убедиться…
— Сэм, ты с ума сошёл? Возвращайся, не глупи.
— Мэл, если ты настоящий друг, ты поймёшь меня…
Молчание.
— Я тебе не предлагаю, у тебя семья... Но я остаюсь.
— Сэм! Зачем? — Его голос стал спокойнее. — Что случилось? Ты нашёл гуманоидку?
— Вот теперь я узнаю тебя, напарник! — В душе я желал, чтобы он остался со мной.
— Что случилось? Почему такое решение?
— Я остаюсь, дружище. Здесь всё хорошо. Как на Земле. Представь нашу планету на три миллиарда лет назад, когда зарождалось общество. Так и тут.
— Там есть живые?! — он присвистнул.
— Мэл, ты не поверишь, но это всё равно, как попасть в прошлое. В чистое, не изгаженное прошлое. Ни денег, ни заводов — просто живут, не ведая про войны и раздоры.
— Ничего себе.
— Прошу тебя, поклянись, что не сообщишь об этом в Центр. Пообещай, что никто не узнает об этом месте, дружище.
Мэл некоторое время молчал.
— Сэм, ты хорошо подумал? Ведь обратного пути у тебя уже не будет.
— Мэл, пообещай мне. Я не хочу, чтобы они испачкали её.
— Я тебя понял. — Напарник знал мой характер: переубедить меня в чём-то трудно. — И в то же время не могу поверить.
— Здесь всё кристально чистое, Мэл. И люди чистые. Они… они как дети, понимаешь. Здесь добрый мир.
— Я понял тебя, командир. Значит, это твоё окончательное решение?
— Да.
— Не могу привыкнуть к мысли, что возвращаться буду без тебя.
— Здесь есть будущее, Мэл. — У меня наворачивались слёзы. — Обещай мне, что они не узнают про этот райский уголок.
— Обещаю, — грустно, но уверенно ответил Мэл. — Эти засранцы никогда не появятся тут, будь спокоен. Пусть прячутся на своих Багамах… или ищут другое место в космосе…
— За которое, если там окажутся зелёные и злые человечки, надо будет ещё побороться, прежде чем уложить свои толстые задницы на лежаки, — продолжил я.
— Верно.
Мы сдержанно посмеялись.
— Модуль буду поддерживать в рабочем состоянии, рацию заряжать от солнца… Тьфу! — осёкся я, — от их, конечно, звезды. Я не уговариваю, Мэл, но, если что, жду тебя. Если надумаешь, я заберу тебя…
— Нет, — он наотрез отказался. — Викки, дети… Нет, я не смогу.
— Поэтому и не настаиваю.
У меня покатились слёзы. Последний раз я разговаривал с землянином.
— Передавай всем привет, Мэл! И придумай что-нибудь... ну, насчёт моей гибели.
Мэл вздохнул.
Мы попрощались, и он улетел.
Это было четыре года назад.

*    *    *

— Ты вернёшься в свой мир? — она повторила вопрос.
Я смотрел на утёс, на летающих над океаном людей, и всё вдруг во мне заиграло, зашевелилось, запело. Моя неугомонная душа освободилась от тревоги и печали. От осознания того, что я собирался сделать, мною овладело счастливое состояние безмятежности и покоя.
— Нет, Оаоу, не вернусь. Я остаюсь.
Её реакции я не видел: меня заворожил уверенный бреющий полёт одного из смельчаков, который ловко находил потоки горячего воздуха и умело планировал, как бывалый лётчик.
— Ты остаёшься… — повторила она, и её пальцы коснулись моей шеи.
Возвращаться туда, где всё давно испорчено аморалью, в грязный и суетливый мир, в котором правят деньги, секс и наркотики, и всем этим заправляет пара сотен олигархов, — я не хотел. Земля изживает себя. Климат меняется, грядёт глобальное потепление. Эти извечные военные конфликты, теракты религиозных фанатиков-сумасшедших — будь они прокляты их же богами, — от которых никому покоя нет ни в прессе, ни на телевидении, ни в жизни; эта политика, полемики, грязь, пошлость, ложь... Сыт по горло. Ну почему людям неймётся, жить мирно не хочется?.. Надоело всё до чёртиков: и деньги, и пыль, и города.
Если бы знать точно, что вернусь сюда в следующий раз, может, и…
Но я на сто процентов уверен, что они не возьмут меня с собой. «Свой» рулевой давно ими назначен.
— Мне нравится твой мир, Оаоу. А ещё больше — ты. — И тут я впервые увидел проступивший на её щеках лёгкий румянец, и обрадовался: «Ха! Они умеют стесняться».
«Пилот», подросток семнадцати лет, размахивая самодельными крыльями из пальмовых листьев, летел в нашу сторону вдоль береговой линии на высоте тридцати футов. Из последних сил он размахивал руками, удерживая себя в воздухе. Я отметил его умение планировать и находить нужные потоки, чтобы как можно дольше продержаться на лету. «Будь в этом мире самолёты, из него получился бы хороший пилот», — подумал я.
— Мой брат! — воскликнула Оаоу и принялась теребить мои волосы на затылке, заставляя подняться и посмотреть. — Это мой брат, Еия! Э-эй!
Мальчишка махнул нам «крылом» и, потеряв равновесие, завалился набок и с высоты десяти футов упал в воду недалеко от берега. Вынырнул, засмеялся, счастливый, и поплыл к берегу, оставив намокшие поломанные «крылья» в воде.
— Почему он тебе нравится, наш мир? — переспросила она.
Я улыбнулся: «Ох, уж эти девушки! Они везде одинаковые: любят, когда им повторяют приятные слова», и посмотрел на утёс. Очередной «лётчик» отделился от толпы, разбежался и прыгнул с обрыва; над его спиной выросло что-то прямоугольное, похожее на парус; ветер наполнил его и раздул, как парашют, притормозив ускорение: пилот плавно полетел, медленно опускаясь к воде.
«Братья Райт, — я снова вспомнил историю авиации. — Когда-то точно так же всё начиналось».
Потом повернулся к Оаоу и, предвкушая счастливое будущее, находясь в мире прошлого, ответил, почему хочу остаться:
— Потому что у вас ещё всё впереди.

*     *     *

Я пятый год живу здесь. Не жалею, что остался. Нисколько. Живу с Оаоу, у нас трое красивых детей. Младшие похожи на маму, а старший — весь в меня, с голубыми, земными глазами. Постоянно просит меня сделать ему самолёт — будущий лётчик.
Я много путешествую по материку. Изучил, по моим подсчётам, четверть континента. Составляю географическую карту планеты. Везде, где бы я ни был, живут добродушные и мирные люди. В общем, я счастлив!
Единственное, что мне портит настроение, это мысль о том, что сюда могут явиться земные гости. Если Мэл ещё тогда, после расставания, проболтался, то наверняка они, не дождавшись его возвращения, рванули сюда. Прошло четыре года. Весь путь составляет ровно столько же. Если им всё с самого начала известно, то они уже на подлёте к Ельпиде — так я назвал эту планету. А если Мэл вскроется по прилёту — а он наверняка уже приземлился, — то у меня в запасе есть ещё четыре года.
Вот и живу в постоянном ожидании незваных гостей. Успокоюсь, если в течение ещё пяти лет никто не прибудет.
С этой тревогой я жил до вчерашнего дня.
А вчера глубокой ночью мой покой нарушила рация. Спустя четыре года молчания скрипящий звук помех разбудил и напугал меня до чёртиков. Шлем от скафандра, куда она встроена, я храню на видном месте — он висит на крючке над выходом из хижины. Услышав по рации человеческую речь, я решил, что всё, моей идиллии пришёл конец: они — переселенцы — прибыли.
Но на связи, слава Господу, был Мэл. Он на полпути передумал и решил вернуться ко мне. Из-за помех было плохо слышно, и я толком не разобрал причину его решения не возвращаться на Землю (думал, случилась неполадка с кораблём), — да и торопились мы, пока была связь, скоординировать действия, а не вдаваться в подробности.
Так вот, сегодня вечером он выйдет на низкую орбиту Ельпиды, а ближе к полуночи я его заберу. Благо, модуль все эти годы поддерживал в рабочем состоянии. Как чувствовал, пригодится ещё.
Последнее, что я расслышал, перед тем как связь прервалась, это знакомые мне слова. Мэл повторил фразу, которую я ему же и произнёс в день нашего расставания четыре года назад:
— Сэм, я хочу жить там, где ещё всё впереди… где есть будущее.


Конец