В тумане

Я сидел в машине и ждал, не знаю, чего, и безо всякой надежды. Вокруг был туман, только лишь один грёбанный туман. За которым не было ровным счётом ничего. Моя машина висела в пустоте.

А потом... Вдруг появилась она. Вначале - просто одно  лицо. Потом - фигура. Она была одета в простую зелёную ветровку и в джинсы. Никогда не нравилось, чтобы пожилые женщины одевались почти так же, как и мужчины, - подумал я.

- Без юбки и платочка? - хмыкнув, уточнила она, хотя  вслух я не произнёс ни слова. Я вышел наружу и молча уставился на незнакомку, опираясь на капот машины.

Мы по-прежнему висели в пустоте. Вокруг был лишь туман.
- Кажется, я уже умерла, - наконец, совсем не печально, а как-то бодро и иронически, констатировала она. - Но, кто же вы тогда? Ангел?

- А что, похож?

- Нет. Совсем нет. По виду, вы - просто мужчина. Мой ровесник. А может, чуть старше. Ведь в старости мужчины выглядят гораздо лучше женщин. Если, конечно, не пьют, а продолжают оставаться людьми. Ужаснее быть именно старой женщиной. Ну, так сколько вам? Вот мне - шестьдесят плюс.

- Тогда, действительно, мы, наверное, ровесники. Плюс - минус.

- Так, плюс - или минус? Если точнее, то вам сколько?

- Разве это имеет хоть какое-то значение? Точнее - не могу знать. Потому что я слишком долго уже... здесь.

- Тогда, быть может, вы - Харон? Я не христианка, но вот вполне могу поверить во что-то иное... Не в боженьку, которому до нас есть хоть какое-то дело, но зато, например, в перевоплощения, в карму, в загробную жизнь - и подобные вещи. Вернее, при жизни могла... Ну, и где же здесь Стикс, Харон? Вы на машине?

Она посмотрела на меня, не слишком уж надеясь на что-то позитивное или объясняющее, но совсем лукаво, с наигранной наглостью: и всё же, у меня появилась робкая надежда н то, что всё же она сможет завести мою машину.

- Вы верите в Стикс? - спросил я. - Вечная река... Это поэтично.

- Ну, и так где же он? - поинтересовалась она с улыбкой.

- А вот до него надо ещё доехать, - принял я эту кокетливую игру. - Или же, вы хотите добираться туда пешком?

- Мне всё равно. Главное, знать туда дорогу. Вы знаете дорогу?

- А вы?

- Я помню барельеф, созданный скульптором Залеманом, что хранится в музее Академии Художеств. Все проходили мимо, а я просто на него там залипла. Репродукции не передают его... «Харон перевозит души умерших через Стикс»... Надо видеть только подлинник. Эти образы, и какие-то дольние очертания, будто потерянные в тумане. На репродукциях они теряются. Может быть, нам использовать мои воспоминания о том барельефе, как карту?

- Вы считаете, что он художник реально видел Стикс?

- Нет, конечно. Глупо, да? Кажется, сейчас начнётся дождь. Стало как-то слишком сыро. Здесь бывает дождь?

- А вы уверены, что уже умерли? К Харону отправляют только мёртвых.

- Я не уверена в том, что я вообще жила.

- Почему?

- Мне было не интересно.

- И вы не хотели бы начать жизнь заново?

- Нет.

- А если бы вам предложили какой-то иной, лучший мир, ну, например, любую страну на выбор? Для лучшей жизни?

- Всё равно - нет. Я слишком устала, и предпочла бы бестелесность. Впрочем... Быть может, я подумала бы. А вы её мне уже предлагаете, эту самую лучшую жизнь? Да вообще, кто вы и что здесь делаете?

- Я... Попутчик. Просто попутчик, не более того.

- Нас что-то связывало при жизни? Но я вас впервые вижу. Может, вы - какой-нибудь давно забытый мальчик из детсада... Какое-то паталогическое  место - детсад. Странные первые представления о мире: белочки, зайчики... Вечное приготовление к дебильным утренничкам... Так - что, когда-то вы действительно были мальчиком, у которого я забрала совочек в песочнице?

- А это - единственный ваш грех? Других не было?

- Знаете ли, я даже при жизни никогда не исповедовалась. Нет, не боялась, а просто не имела желания. Выискивать какие-то грехи, как блох, казалась мне глупой и пустой затеей. Мне никогда это не было нужно, потому что это не имело никакого значения.
 
- Что - не имело значения?

- Всё. Вся моя так называемая жизнь - пустышка.

- Вам что-то в ней не понравилось?

- Понятное дело, я - скотина неблагодарная, и вовсе не хочу кланяться боженьке за предоставленное мне существование. Но, я могу быть с собою честной: мне не понравилось всё. Моё тело, моё окружение, моя судьба. Даже, такой естественный факт, что я - просто животное. Впервые я ощутила это лет в тринадцать. Прямо на уроке. Вдруг оказалась в том мире, где я - просто тело. И вокруг меня ходят по классу такие же тела. Грязные, потные, и я чувствовала каждый запах. С физическими принадлежностями пола, с порами на коже. С мышцами и желваками, и челюсти открываются, и конечности двигаются посредством нервов и сухожилий, и чего там ещё? И так... с неделю, наверное. Я видела только одни пустые тела. Почти без иного наполнения. Было страшно. От того, что я попала в этот ходячий зоопарк, и что я - одна из них.

- Вы - ненормальная... Были хоть раз у психиатра?

- Всегда и везде проходила с лёгкостью всякую там медкомиссию. Главное - сделать лицо поглупее, и улыбаться. Только вот, не шутить. С психиатрами нельзя шутить. Да и вообще, я - меланхолик, но не псих. Во всяком случае, не настолько псих, чтобы исповедоваться психиатру или психологу. Зачем мне таблетки и уколы, которые доводят человека до состояния овоща? И потом, я же социально адекватна, ни на кого не бросаюсь. Или, сомневаетесь? Не верите?

- Верю. И всё же... Зачем-то вы же прожили эту жизнь, попались в это состояние животного, которое вам так не нравится? Что-то же вас сюда притянуло? Деньги, секс, еда, спорт, какое-то высшее служение, неизвестно кому и зачем? Что?

- Дайте подумать... Первые три приманки из вышеозначенных - точно нет. Однажды мы случайно болтали за обедом в кафешке, с двумя моими однокурсниками: парнем и девушкой. И парень почему-то завёл тему о том, что, если в будущем появятся такие пилюли, что заменяли бы собой сон и еду, то на первые он бы согласился, а на вторые - нет. Слишком приятно дорваться до настоящей пищи. Так вот, я сейчас вполне могу сказать, что согласилась бы на пилюли, заменяющие еду, сон и секс. Теперь - о спорте. Если заменить слово «спорт» словом «йога», то она меня, пожалуй, привлекала. Но, не до конца жизни. Более, чем десять лет тому назад, и йога стала бессмысленной. Быть может, я слишком задержалась здесь для йоги, и она тоже стала пустышкой. Ну, а высшее служение... На него надо иметь право. Изначально получить особые таланты, а потом воплотить в жизнь свою мечту. Но, я была самой заурядной, с посредственными задатками. И чтобы их развить до чего-то приемлемого, не было особой возможности. То есть, у меня не было ни единого шанса. Жизнь толкала меня к обыденной работе ради денег. Очень малых денег за совершенно неприятную работу. Бессмысленную и беспощадную. И мне не пригодилось, к примеру, ни желание и умение рисовать, ни оконченный вуз... Напрасные потуги. Всё равно я оказалась на дне пищевой цепочки, в роли прислуги, занимающейся уборкой или общепитом. В том кругу ада, из которого выбраться можно лишь вперёд ногами. И без всякой отдушины.

- Значит, вы не любите жизнь? Быть может, именно потому и попадаете сюда снова и снова?

- Меня тыкают носом в это дерьмо, чтобы заставить его полюбить? Какая абсурдная логика у небоправителей! Впрочем, а что теперь? Будем висеть здесь, в пустоте, пока я не захочу на новое безрадостное воплощение? Чтобы заполнить им эту пустоту? А знаете, никуда я с вами не поеду. Пустота мне нравится больше, чем призрак нового существования.

- Мне - тоже. Мне нравится больше - здесь. Может, потому мы и встретились? Я давно пребываю здесь, а вы на меня просто наткнулись в своём путешествии в этом же направлении.

- Хотите сказать, что мы - родственные души? Я не верю в родственность души. Я не знаю, кто и зачем на мгновения создаёт иную реальность, такую, в которой мы - не просто животные, и в которой на какое-то время возможно понимание, и что-то ещё, что-то за гранью, что то иное, такое, чего просто не бывает... здесь. Может, единение с чем-то высшим, а может, волшебство. Но, и это проходит.

- А если бы рядом с вами была не ускользающая мимолётность, а реальный и надёжный человек?

- Надёжный? Любая надёжность - мимолётна. И очень быстро проходит. И, скорее всего, этому надёжному просто от вас было чего-то надо, больше других. А потом - уже и не надо. И вам - не надо. И это «потом» абсолютно всегда наступает. Прощаться надо вовремя.

- Но и вы же и сами для кого-то точно такая, как и все в этом «вокруг»?

- Конечно. Я ведь не могу стать бесплотной, не умерев.

- Ну, вот вы умерли. Вы - бесплотны?

- Странно... Но - нет. Я по-прежнему не избавлена от тела. А вы?

- Я - тоже.

- Почему? И... Это ведь - наверное, какое-то иное тело... Копия, или - чуть менее плотное...

- Менее плотное? Вряд ли.

- Но я не хочу ни пить, ни есть.

- А плавать? Вы бы не хотели поплавать в море?

- В молодости я очень любила море. И любила плавать. Но, какое это имеет значение, когда тело уже старо? Мне даже не хотелось лишний раз выходить - вот такой - на улицу. А плавать... В старости, кажется, даже вода становится иной. Какой-то, чем-то похожей на лёгкое синее пламя камфорки на кухне, которое, однако, не обжигает, а только прикасается легко, и почти не чувствуется на коже. Вода будто утратила свою плотность. И вокруг, на берегу, тоже всё какое-то...  Лишённое чего-то живого, как хлорированная вода из крана. Без души, без поэзии. Слишком обыденное. Не знаю, это просто старость, или мир действительно изменился, утратил половину красок. И совсем рухнул в бездну. Помню, в детстве, когда летом мы ездили на Чёрное море, так на берегу можно было найти тысячи ракушек. От самых мелких, из которых я, с трудом прокалывая в них дырочки, умудрилась сделать бусы - я их никуда не надевала, конечно... До очень крупных, как в Средиземном море, которые вылавливали рыбаки. Некоторые из них хранились в музее. А близ Дивноморска была устричная ферма. Где она теперь? А, если заплыть, например, в Геленжике, в море с маской - можно было увидеть множество рыбок, и среди них - морского конька, и скатов, и столько разных водорослей... А потом, и уже давно, это море стало более пустым. Остались только ропаны и бедные крабики, за которыми гонялись по вечерам люди, пытаясь сделать из них сувениры. А ещё, раньше на берегу цвели акации с пушистыми розовыми цветами, и помню я крупные, белые цветы магнолий, где-то близ Туапсе, при пансионе отдыха... А теперь... где теперь это всё?

- А вы бы хотели туда, снова?

- В прошлое? Нет. Это - лишь прошлое. Оно ушло. А теперь, есть храмы - но в них невозможно молиться. Есть лес - но туда страшно ходить. Есть река - но грязны её воды. Жаль только теперешних молодых, что никогда не увидят того Чёрного моря. Мир изменился, и будто тоже состарился.

- Не жалейте молодых: есть ещё и другие моря.

- Есть. Но, не для них.

- И всё же... Неужели, вы бы не хотели вновь вернуть своё детство?
- Наверное, нет. Оно закончилось. И моё время закончилось. Но, вы спрашиваете об этом так, будто можете меня туда вернуть. А ведь ничего не возвращается.

- Детство - это просто особое восприятие мира. Когда он огромен и неизвестен.

- Ну... Такое состояние накрывает иногда не обязательно в детстве. К тому же, и в детстве, и в юные годы - всегда было и много дерьма, просто оно забылось. Не у всех, конечно. И не всё дерьмо. Итак, вы предполагаете всё же отвезти меня в новое детство, и всё сначала?

- Нет. Ничего сначала действительно не бывает. Я сам не знаю, куда мы поедем, если удастся завести эту чёртову машину.

- Так, она у вас не заводится?

- Я ещё не пробовал. Слишком боюсь не завести.

- Вот тебе и попутчик... Сам не знает, куда едет, и поедет ли вообще.

- Как и вы, совершенно не знаете, куда вам направиться, - почему-то рассердился  я.

- А может, мы уже на месте, и больше ничего здесь не будет? - спросила она.

- Но, зачем-то здесь есть машина, - ответил я ей растерянно.

- Должно быть, вашу машину придумали вы. Создали воображением.

- Не знаю. Может, нам всё же попытаться на ней поехать? - растерянно предложил я.

- Но, быть может, тогда следует ещё кого подождать? Не спроста же у вас есть машина. Сюда, кроме нас с вами, можно посадить ещё двух людей. А если они сзади потеснятся, то даже трёх. Быть может, вы - наш спасатель, а это - ваша душевозка. Не смотрели фильм «Пассажиры»? Там тоже была душевозка.

- Я давно здесь. Слишком давно. И больше никто здесь не появлялся. Только вот - вы. И мы здесь застряли. А знаете? Вы мне, всё-таки, уже исповедались, - я ухмыльнулся, дёрнув уголком губы.

- Исповедалась? В чём? - удивилась она.

- Не в чём, а о чём. Вы мне рассказали кое-что о себе. Быть может, после этого мы сядем в машину и поедем? Наверное, прежде чем поехать, мне нужно было хоть с кем-то поговорить.

- Зачем?

- Не знаю, зачем. Но теперь мне стало легче. И, наверное, можно ехать.

- И что для этого нужно сделать, чтобы нам с вами поехать?

- Ничего. Просто, откройте эту дверь.

- Дверь машины?

- Не только.

- Вы говорите загадками... Ну вот, я её и открыла. А теперь - что?
- Теперь - садитесь. На место водителя. А я обойду, и сяду с другой стороны.

Она села в машину. Я - тоже. Сидели так и молчали, глядя перед собой в пустоту тумана. Два старых человека, зависшие неизвестно где и зачем.

- Ну... А теперь - заводите машину, - я сдался первым. Нарушил молчание. - Едем! - сказал нарочито бодрым голосом.

- Вроде бы, это я была - ваш попутчик, А не вы - мой. Что, теперь я - водитель душевозки? - догадалась она. - Но я не умею водить машину. Никогда не умела.

- Я буду вам говорить, что и как делать. Вставьте ключ в замок зажигания, поверните его - и выжмите педаль... Это совсем не страшно. Мы никого не можем сбить, ведь здесь нет никого. И врезаться ни во что не можем. Здесь только туман. Да, вот так. Машина уже заводится. Сейчас заведётся.

- Только - куда мы поедем? Что нас ждёт там, впереди?

- Там всегда неизвестность. Грань. За которой лишь то, во что вы верите. Что представляете и что можете создать. Вот вы вспомнили Стикс. Великую реку без берегов, что находится вне времён и пространств. Машина уже завелась, и скоро  мы поедем. А всё остальное не имеет значения. Только река... Вы в неё верите?

- Получается, что верю. А вы? Во что верите вы?

- А я... Верю в вас. Я смог вообразить, что здесь появится попутчица. Долго ждал - но, наконец, дождался. Появились вы.
«Я прошу всего только руку, если можно, раненую руку.
Я прошу всего только руку, пусть не знать ни сна мне, ни могилы...»

- Это...чьи стихи?

- Федерико Гарсиа Лорка. Но теперь это не важно.

- А что - важно?

- То, что мы уже едем.