Глава 11

     Бывает, что разум будто впадает в спасительное оцепенение, в то время как нервы всё ещё вибрируют от полученного удара. Это как завеса, что падает между сценой и зрителями – милосердная преграда между умом и гибельным осознанием бедствия.
     С годами мэтр Ранульф становился всё более независимым и уверенным в себе, а его профессиональные занятия укрепили его физически. Он был сильный крепкий человек, но вид Джильды и Филипа, нежно державшихся за руки, их радостные лица, ошеломили его. Ещё вчера они были чужие друг другу люди, сегодня стало ясно, что они возлюбленные, достигшие в отношениях точки взаимного признания. Ничто в этой ситуации не совпадало с представлениями Ранульфа о Джильде и его жизненным опытом. Он знал эту девочку пятнадцать лет; он выказывал ей свою любовь тысячью мелких знаков, которые слагались вместе в одно целое, подобно тому, как муравей воздвигает свою пирамиду, в тысячу раз большую, чем он сам. Он следовал за ней по пятам, доставал и приносил, служил ей вблизи и вдали. Он втайне следил за всеми, кто входил в дом, он не был ни ревнив, ни навязчив, ни услужлив, ни небрежен, доказывая между тем то словом, то делом, что он – тот друг, которому она может всецело доверять, и может стать её возлюбленным тогда, когда она решится на это. Он терпеливо ждал, упрямо надеясь, что однажды она протянет ему руку.
     Он мог бы оставить остров, чтобы узнать новое, набраться опыта в своём деле, возможно, сделать карьеру в армии – он прослужил в артиллерии достаточный срок, чтобы сделаться умелым канониром – испытать судьбу в Англии и Франции; но он выбрал остаться подле неё. Его любовь была простой, искренней и мудрой в постоянной сдержанности. Он умалялся перед ней.  Он хотел лишь одного – чтобы она была счастлива, в то время как большинство желает, чтобы их самих сделали счастливыми. Из-за преступления, совершённого его отцом, и оставшегося нераскрытым, он, испытывая стыд, старался быть примерным гражданином, и все его амбиции сводились к одному – осчастливить одно человеческое существо. Постепенно он приобрёл ясную бодрость духа, что возросла из пережитых страданий и прирождённой честности. Он лелеял свою надежду, пока, наконец, не стало казаться, что время близко, - время, когда он сможет открыть ей тайну преступления и смерти своего отца, своё желание искупить эту позорную тайну честным достойным поведением, и поведать ей о своей любви.
     Теперь, в какую-то одну минуту, горизонт его жизни потемнел. Этот галантный кавалер, дамский угодник, за один день добился того, к чему он сам шёл годами. Этот авантюрист, с его пудрой и кружевами, треуголкой и шпагой с золотой рукоятью,  свистнул у ворот, на страже которых он стоял, за благополучие которых молился, и ворота тут же распахнулись, и Джильда – его Джильда! – приветствовала захватчика, забыв всякий стыд!
     Он медленно шёл вперёд. Ему казалось – и это было сейчас единственным, что отпечатывалось в его сознании – что галька пронзительно скрежещет под его шагами, а сам он пытается поднять какую-то огромную тяжесть.  Он помедлил у часовни, медленно приходя в себя.
«Я не сомневаюсь в ней, - сказал он себе, - это всё его проклятый язык. Ещё мальчиком он умел заставить всех плясать под его дудку, потому что знал, как сплетать слова. Она привыкла к честным людям; он говорил то, чего она прежде не слышала – он выучился всяким трюкам в своих путешествиях. Но она распознает ложь, поймёт, что он за человек, что скрывается под красивой оболочкой. Я его разоблачу».
     Он было двинулся вперёд, но был вынужден опереться о стену часовни.
- Джильда, Джильда! – заговорил он так, словно она стояла перед ним. – Ты же не уйдёшь с ним, не испортишь свою жизнь, и мою тоже. Джильда, сестрица! Ты останешься здесь, на своей родине. Тут будет твой дом - твой и мой – дорогая сестра!  Ты будешь моей женой, пусть хоть тысяча, таких, как он, попробует встать между нами!
     Он выпрямился, словно решившись. Он примет вызов. Это будет честная борьба, так он думал; в конце концов, чем он уступает Филипу д’Авраншу? Его происхождение такое же хорошее, у него больше рвения, и ума, и способностей ему не занимать.
     Он быстро пошёл по гальке к обломкам судна на другой стороне островка. Проходя мимо хижины, где лежал больной, он услышал чей-то жалобный голос. Но это не был голос достопочтенного Лоренцо Доу.
     Где он слышал этот голос раньше? Дрожь ужаса пробежала по нему, все чувства застыли, жизнь словно повернула вспять. Завеса приподнялась над прошлым.
    Он подошёл к хижине и заглянул внутрь.
Человек с длинными белыми волосами и всклокоченной бородой повернул к нему измождённое лицо, на котором запечатлелись следы страданий, порока и злобы.
- Великий Боже! отец! – воскликнул Ранульф.
    Он попятился, как человек, который увидел привидение, и отвернулся к морю.
- Мой отец … не умер!  Мой отец – предатель! - простонал он.