Верба

Она радовалась неожиданно пришедшей ранней весне. Лучи солнца проникали в неё каждый день. Ветки вытянулись, стволы окрепли, появились новые ростки, почки сильно набухли и готовы были лопнуть в любой момент чтобы обнажить пушистую, серебряную каплю любви. Всё в кусте вербы радовалось существованию, соки бежали по двадцати двум её стволам и стволикам, она разрасталась, впитывала влагу рядом бегущей полноводной Свислочи, впадающей в широкое водохранилище, за которым вдали возвышалась гора, созданная человеком из городского мусора. Постоянный шум, доносившийся с дороги над нею, с недлинного но широкого моста, перекинутого через реку и тропу, смешивался с дорожной пылью, и был той неизбежностью существования, к которой она привыкла. Гораздо приятнее было слышать покрикивания уток и чаек, всплески волн, разговоры людей, и даже плач детей и лай собак. Она считала это естественными природными звуками, в отличии от шума дороги. В эту весну она впервые почувствовала как старая, раскидистая и высокая верба на том берегу реки, стоявшая ближе к водохранилищу, доносит ей некие приятные и в то же время тревожные импульсы. Приятность исходила от призыва взрослой, крепкой вербы к росту и пробуждению. Другое же дуновение с её стороны словно предупреждало о чём-то плохом, злом и тёмном, но молодая верба, в эту весну впервые родившая такие обильные, полные, здоровые почки, не могла понять как может существовать в этом мире красоты и любви что-то тёмное и злое. Только когда один из молодых стволов пыталась грызть собака или пинал ребёнок, она понимала что не всё в мире свет и добро, а есть ещё другая, пока не совсем изведанная ей сторона.

За неделю до вербного воскресенья Виктор Александрович, инженер путей сообщения, вернувшись в пятницу около шести вечера домой, бросил портфель с бумагами в коридоре, поцеловал устало-машинально в пылающие желанием губы свою пышечку-жену, провёл широкой ладонью по мягким, волнистым волосам десятилетней дочери, и достал из кармана гостинец – сшитого вручную своей коллегой домовёнка Кузьку, чем вызвал необычайный восторг и смех Ульяночки, а также одобрительную улыбку Валентины. Стало самому легко и тепло на душе, но недостаточно тепло, потому что сидело и ныло, скребло в нём целую неделю желание выпить. Он пошёл к себе в комнату, – спали они с супругой после одиннадцати лет брака раздельно, – благо управление железной дороги (БЧ, Беларуска Чугунка) выделила ценному специалисту четырёхкомнатную квартиру с двумя лоджиями вблизи Чижовского водохранилища, того самого, вблизи которого росла верба, переоделся в шерстяной спортивный костюм, и непроизвольно подошёл к холодильнику, открыл морозильную камеру, достал бутылку берёзовки (самогон из берёзового сока), налил в хрустальную стопку и выпил, причмокнув и не закусывая. В голове продолжали крутиться цифры, уравнения, расчёты, рельсы, шпалы, геологические породы, новые задачи и возможные решения, и он налил ещё, легко опрокидывая вторую и третью, после которой наступило облегчение. Как и в каждую пятницу, Валентина собрала ему пакетик в дорогу, состоявший из закусок – куска сырокопчёной  колбасы, свежего огурца, ржаного хлеба с тимьяном и цельными семечками,  а также самого важного – баночки пива с чекушкой в двести пятьдесят миллилитров. В паёк входил острый складной нож и небольшой спил дуба (найденный им возле прокладываемой скоростной железной дороги из Минска в сторону Пинска) для нарезки закусок. Раз в неделю, после напряжённой рабочей недели, он выходил в парк, окружавший Свислочь и примыкавший к их чистенькому новенькому десятиэтажному дому, садился на дервянную удобную скамейку со спинкой, пировал в одиночестве примерно час, входя под конец минут на пять в состояние безмыслия и тишины. Всё чаще и чаще ему казалось, что настоящая жизнь его сосредоточена в этих пяти минутах покоя, остальное было суетой, бессмыслицей, и что каждый день его был словно кем-то за него расписан, и он лишь покорно выполнял, как человек-машина, чью-то волю. Времени на размышления, на вопросы самому себе у него не было. Он инстинктивно чувствовал что не живёт, а скорее пребывает во сне, из которого он пробуждался лишь на скамейке, во время пятничных бдений в одиночестве. Он бежал от своей настоящей жизни, он не знал кто он и, встретив свою собственную тень, заливал горькие мысли о тщетности существования, о пустоте, скрывающейся за декорациями, возведёнными человеком. “Надо быть постоянно занятым каким-то делом, в этом спасение, – пришёл он к единственному выводу. – Все эти порывы, размышления происходят от безделия, от погружения в себя”. Так он успокаивал себя, заканчивал пирушку, прогуливался по набережной до той самой молодой звенящей жизнью вербы, поднимался вверх по лестинце, переходил на ту сторону реки, и шёл обратно к дому.

В эту пятницу погода стояла чудная, радостная: в ясном небе мягко переливались лучи солнца словно пронизывая глубокий чистый океан, вовсю пели птицы, покрикивали чайки, пробудившаяся земля дышала той неповторимой теплотой и любовью, которая исходит от кормящей матери. Почувствовал он это пробуждение сейчас, стоя в коридоре с пакетом, когда Ульяночка подошла к нему, потянулась на цыпочках к его щетине и поцеловала, повиснув на его шее. Он начал её щекотать с обеих сторон под мышками. Она захихикала, отошла, посмотрела на него большими синими глазами и сказала: 
- Паап, не уходи, я соскучилась… Расскажешь про новые рельсы? – Её интересовало всё, связанное с железной дорогой, в снах ей снились скоростные поезда, блестящие рельсы, окружённые лесом и городами, шпалы, пахнущие смолой. Она любила отца, любила и жалела. Он часто, уставший, поникший, после рабочего дня, садился рядом с ней, разговаривал, помогал ей с математикой, физикой, рассказывал забавные истории. Она смеялась, целовала его в щёки и лоб, гладила плечи. В ней было много любви, безусловной любви, и она делилась ею. Уже считавшийся погибшим и прибитым к земле засохшим колоском он свежел, бодрел и возрождался.
- Расскажу, расскажу доченька, погоди немного. Через час или полтора вернусь, тогда будем весь вечер вместе.
- Не хочу через час, я хочу сейчас, – она надула горевшие от недовольства алые губы и заиграла длинной, до пояса, косой, – ты что, не понимаешь?
- Понимаю, понимаю, – он посмотрел на неё с укором, хоть ему на самом деле хотелось остаться, но он не мог не следовать своей давно установившейся рутине. – Ты меня тоже пойми, мне надо пойти погулять одному.
- Ну и ладно, иди гулять… Я тогда пойду к подружке, а когда вернусь не знаю… – обидевшись, она быстро убежала в свою комнату, захлопнув за собой дверь.
Он вздохнул, взял пакет, кивнул выглянувшей из кухни Валентине, открыл дверь и вышел. Не смотря на то, что лестничная площадка была чиста и светла, а подъзд украшен живыми растениями, стоявшими на каждом подоконнике пролётов, он, спускаясь вниз по ступенькам, почувствовал как с каждым шагом проваливается всё глубже и глубже в яму, что из света он попадает в тьму, а самым страшным было его оцепеняющее бессилие: он не мог остановиться и вернуться назад, в свою квартиру. Тягучая болотистая сила вытолкнула его из подъезда. Он прошёл по протоптанной дорожке мимо детской плащадки, на которой два мальчика и девочка весело носились с игрушками вокруг песочницы, смешливо, по детски неразборчиво что-то лепетали, и двинулся к ближайшей, а не своей любимой, скамейке со спинкой, стоявшей на набережной в метрах двадцати от детской площадки. Не замечая ни мягких солнечных лучей, не чувствуя дуновение ветерка, не слыша как переливаются хором птицы, и как счастливо кричат позади дети, он машинально распаковал свой паёк, нарезал быстро, налил, и голова его хоть и помутнела, но он не чувствовал больше той тяжести падения, того потрясения, когда из залитого светом пространства попадаешь в кромешную темноту. Он уже нашёл себя во тьме, и наслаждался мраком, заглушавшим все чувства и переживания. Не было теперь ни мыслей, ни мучений, ни сомнений. Он сидел, пил и закусывал.

Когда пиво с водкой закончились (а закончились они быстро), он обвёл помутневшим взглядом ласковое небо, тихую гладь реки, идущих по тропинке людей, от чего-то улыбавшихся ему, и в голову ему пришла одна единственная мысль: надо выпить ещё. В предбаннике магазина Соседи стоял его запойный сосед по подъезду. На его опухшем красном лице отобразилась радость и нечто вроде улыбки. Сильно запахло перегаром, даже его передёрнуло. “Саныч выручай в запое поллитры надо заснуть не могу”. Саныч (он уже был именно им, а не Виктором Александровичем) молча кивнул, прошёл к водочной полке справа вдоль стенки, взял две бутылки, расплатился с Ариной, молодой знакомой кассиршей с развратными, залезавшими под одежду глазами, чуть было не пригласил её на скамейку выпить закусить, но передумал. Сосед, увидев заветную бутылку, кинулся целоваться обниматься, он увернулся, они пожали друг другу руки, направились вместе в сторону набережной, выбрав скамейку чуть вдали, ближе к частным домам, среди цветущего вишнёвого сада. Пахло так сладко и сильно, что они глотали воздух и понимали – закуска не нужна. Усыпанные нежно-розовыми и белыми лепестками ветви деревьев создали для них своеобразные врата в мир иной, словно вытаскивая из прежнего мрака. Но солнце садилось, смеркалось,  бутылки заканчивались, и Саныч снова почувствовал себя во тьме. Теперь ему стало по хмельному радостно, он захотел разделить эту радость с кем-то, но сосед уже храпел на скамейке. Допив, он решил разделить свою радость с домашними – пойти домой, сделав небольшой круг по тропе вдоль реки. Выйдя из сада, от сорвал две ветви вишни – одну с белыми, другую с розовыми цветками и положил их в пустой пакет где ещё пахло колбасой и водкой. Старые деревья, когда отрывали их пальцы, кричали не так сильно как молодые. Им было больно, но кровь текла не так обильно, и они быстро останавливали приток живицы на место разлома. Эти две сорванные веточки предрешили судьбу всего сада. Нарушился кровопоток единого организма, живица не потекла так, как должно, и все деревья вокруг почувствовали что до следующего цветения они не доживут. И это было правдой – на месте сада этим летом планировалось строительство новой спортивной площадки.

Саныч дошёл до разворота, где должен был подняться по бетонной лестнице, чтобы перейти на другой берег через мост и завершить свой круг. Он увидел нежные подушечки почек молодой вербы, ухмыльнулся, и начал обрывать молодое, сочное деревцо. Рвал он нещадно, одну ветку за другой, пока не заполнил свой пакет с уже задыхавшимися веточками вишни. Верба от болевого шока потеряла сознание и посылала сигналы SOS во вселенную, но вселенная призывала терпеть. Она не могла терпеть, её тело разрывали, четвертовали, пытали и насиловали одновременно. Невидимые слёзы наполнили реку и взывали к защите и ко мщению. Она страдала так, как никто до неё не страдал. И страдала, принося себя в жертву человечеству. Через неделю, когда люди пришли чтобы оборвать последние веточки на вербное воскресенье, её корни, превратившись в щупальца гигантского осьминога, быстро двигались в сторону реки, чтобы свершить воздаяние.