Пёс из зеркала

Антон был из тех мальчиков, которые не могут оставить загадку в покое. Если где-то была запертая дверь, ему нужно было знать, что за ней. Если ходили слухи о доме с привидениями, он должен был провести там ночь, чтобы доказать, что привидений нет. Его мать называла его «любопытное бедствие», потому что его любознательность уже привела к трём поездкам в машинах с мигалкой, двум ночам в полицейском участке и одному инциденту с ульем и лесопилкой, о котором предпочитали не говорить. Поэтому, когда Антон услышал от старших ребят, что в старом здании Послепцевых на окраине города «ходят черти», — он не колебался. Он дождался субботнего утра, сунул в карман фонарик и шоколадный батончик и проскользнул в дыру в проволочном заборе, незамеченный сторожем, досматривавшим последний сон.
Здание Послепцевых когда-то было домом купца второй гильдии (откуда и осталось название), потом клубом песни и танца, потом мебельным магазином, потом складом, а потом двадцать лет — просто ничем. Ходили слухи, что по пятницам 13 в нём проводят сборы сатанисты, хотя вряд ли даже их привлекла бы эта заброшка. Пол был усыпан битым стеклом, сухими листьями и скелетами птиц, которые залетели внутрь и не смогли найти выход. Воздух пах плесенью, ржавчиной и прогорклым маслом (хотя от интерьера Послепцева мало что осталось, запах продукта впитался намертво как и название). Антон пробирался через обломки, луч фонарика метался по стенам, пока он не добрался до задней комнаты без окон, где, по словам старших ребят, творилась самая дичь.
Там стояло зеркало, похоже единственная реликвия от первых владельцев. Огромное, вдвое выше Антона и вдвое шире, вставленное в массивную деревянную раму, которая когда-то, должно быть, была красивой, но теперь покрылась сколами, рассохлась и была покрыта толстым слоем пыли. Само стекло замутнилось от времени, но Антон всё ещё мог разглядеть отражение комнаты за его спиной: осыпающийся потолок, разбросанные обломки, выцветшие обои. Всё выглядело так, как должно было, — за исключением одного.
Вместо отражения Антона зеркало показывало собаку.
Это была лохматая собака, среднего размера, с шерстью цвета карамели и старого золота. Собака стояла на задних лапах, что уже было странно, но ещё страннее было то, как она двигалась: в точности как Антон, в тот же самый момент. Когда Антон наклонял голову, собака наклоняла голову. Когда Антон поднимал правую руку, собака поднимала правую переднюю лапу. Когда Антон делал шаг вперёд, собака делала шаг вперёд, переступая на задних лапах неуклюжей, шаркающей походкой, которая выглядела почти смешной.
Антон подошёл к зеркалу ближе, его кроссовки захрустели по обломкам. Собака в зеркале тоже приблизилась, её лохматая морда придвинулась ближе, а тёмные глаза уставились на Антон с интенсивностью, которая казалась почти осмысленной. Вблизи Антон разглядел детали: как шерсть завивается вокруг ушей, мокрый принюхивающийся нос, лёгкую асимметрию вибрисс. Она выглядела как настоящее животное, пытающееся принять человеческую позу.

Антон знал, что ему следует уйти. Каждый здравый инстинкт подсказывал ему отступить, пойти домой, забыть, что он вообще видел это зеркало. Но Антон никогда не был здравомыслящим — в этом и была вся проблема, — и его любопытство было живым существом внутри него, шепчущим ещё чуть-чуть, просто прикоснись.
Он протянул левую руку.
Собака в зеркале протянула левую переднюю лапу.
Их отражения встретились на поверхности стекла — пальцы Антона и собачья лапа, — и Антон ожидал почувствовать холодное стекло, гладкое и твёрдое. Вместо этого его рука прошла насквозь без сопротивления, как в тёплую воду или густой воздух. Он ахнул и попытался отдёрнуть руку, но его рука уже была на другой стороне, и он мог чувствовать и видеть её в полупрозрачности — но уже не как руку. Вместо пальцев он чувствовал более короткие, толстые фаланги, увенчанные тупыми, но мощными когтями. Он чувствовал подушечки на ладони, жёсткие и шершавые. Он чувствовал шерсть, касающуюся его кожи, но это была теперь его шерсть, и ощущение было таким странным и ошеломляющим, что он забыл отдёрнуть руку на целых пять секунд.
Когда он наконец попытался вытащить руку, она не поддалась. Зеркало держало его крепко, не больно, но с мягким, неумолимым давлением, как застывающая смола. Антон посмотрел на свою руку — свою человеческую руку, всё ещё его, всё ещё прикреплённую к его человеческому плечу, — и увидел, как она исчезает в стекле по самое запястье. На другой стороне он видел собачью переднюю лапу, выходящую из зеркала, и в отражении остаток  собачьей ноги, соединённой с собачьим телом, которое всё ещё стояло на задних лапах и смотрело на него жёлтыми, умными глазами.
Он тянул и тянул, но рука не поддавалась. Вместо этого она всё глубже и глубже увязала внутрь, давление было слабым но почти непреодолимым. Антон понял, что причиной этому является его человеческая кровь. Артериальная кровь закачивается на ту сторону, но венозная не может выйти наружу, в результате подобно гидравлическому прессу его затягивает внутрь.
Может быть, если бы у него было больше времени и какие-нибудь инструменты, он и нашёл бы выход. Пережать сосуды, остановить засасывание, потом потянуть изо всей силы - вдруг зеркало посчитает руку неживой и выпустит её.. В конце концов, отрезать руку, попавшую в магический капкан. Но времени не было, руку уже затянуло по локоть, а из инструментов был только фонарик в правой руке и фотоаппарат, лежавший в рюкзаке. И его крики из этой комнаты в доме с толстыми как у крепости стенами вряд ли кто бы услышал. А затем его плечо прошло сквозь, и всё ускорилось.
В тот момент, когда его сердце пересекло плоскость зеркала — когда этот жизненно важный, бьющийся орган покинул его человеческую грудь и стал чем-то другим внутри собачьего рёберного каркаса, — тяга превратилась в засасывание, в стремительный, неудержимый поток, который выдернул остальное его тело за секунды. Его вторая рука последовала за первой, преображаясь на ходу: человеческие большие пальцы укорачивались в прибылые когти, ладонь стягивалась в несущую вес подушечку. Его позвоночник распрямился как пружина, голова расплющилась и обзавелась длинной мордой,  рёбра перестраивались вокруг лёгких, которые сокращались и расширялись в новом ритме. Хвост вытянулся из копчика, когда таз прошёл через границу. Его ноги — его человеческие ноги, всё ещё в штанах и носках — были последними, и он почувствовал, как они сжимаются: бёдра укорачиваются, колени перестраиваются, меняя угол, икры утончаются в стройную архитектуру собачьих задних лап.
И, наконец, ступни.
Он почувствовал, как  большие пальцы ног исчезают, пятки зарастают шерстью, а на оставшихся набухают мякиши. Штаны и кросовки свалились, оставшись на той стороне зеркала, — и затем между его новыми лапами и пыльным полом комнаты по ту сторону не осталось ничего. Последним человеческим ощущением у него было осознание того, что он отныне голый, а одежда лежит пустая на другой стороне стекла.
А он оказался по ту сторону. Весь. Четыре лапы на потрескавшейся плитке, хвост, изгибающийся за спиной, лохматая карамельно-золотистая шерсть, покрывающая каждый дюйм его кожи. Он стоял, тяжело дыша, не от напряжения, а от шока, и повернулся, чтобы посмотреть на зеркало, из которого только что вышел.

На этой стороне комната выглядела почти так же, как та, которую он покинул: заброшенная, пыльная, полная обломков и теней. Единственное отличие - совсем не было этого противного масляного запаха, что было странным - нос собаки намного чувствительнее человеческого. Но само зеркало было другим. Эта сторона стекла была треснута — длинная, зазубренная трещина шла от верхнего левого угла до нижнего правого, разбивая его отражение (его собачье отражение) на две несовпадающие половины, и от ней шла сетка мелких трещин. Он всё ещё мог видеть комнату, из которой пришёл, комнату, где его человеческое тело больше не существовало, где его одежда лежала на полу. Но изображение было искажённым и фрагментированным, как попытка смотреть сквозь паутину.
Антон поднял лапу и коснулся треснутой поверхности, ощутив её подушечками своих новых лап. Она была твёрдой — холодное стекло, самое обычное, никакого прохода. Зеркало разбилось на этой стороне, а разбитые волшебные зеркала не работают. Они отражают, но не пропускают через себя.
Он застрял.
Он посмотрел на себя — на свою карамельно-золотистую шерсть, четыре крепкие ноги, хвост (теперь у него был хвост, длинный и пушистый, изгибающийся за ним), лапы с тёмными подушечками и тупыми когтями. Он попытался заговорить, сказать «здравствуйте» или «помогите», или просто «а», и из него вырвался короткий, резкий лай. Он попытался снова, тщательно формируя слова в горле так, как делал это всегда, и издал визг. Затем рык. Затем серию раздражённых, выдыхаемых пыхтений.
Ладно, — подумал он, и мысль была ясной и человеческой в его уме. Ладно. Найти выход. Потом найти дорогу домой.
Он выбрался из здания, протиснувшись через окно, наполовину забитое гнилыми досками, прыгнув с большей высоты, чем когда-либо мог бы человеком, и приземлился в переулке, который выглядел... почти знакомым. Кирпичи были того же цвета. Небо было таким же серым. Но когда он дошёл до конца переулка и вышел на главную улицу, его сердце упало в его новой собачьей грудь.
Улица была не такой.
Вывески на магазинах были составлены из символов, которых он никогда не видел, — изогнутых, угловатых знаков, которые не были ни английскими, ни русским, ни каким-либо другим языком, который он знал. Они отдалённо напоминали китайские, но не совсем; штрихи были слишком простыми и петляющими, не квадратиками. Названия магазинов были такими же: строки из чужих глифов, ничего не значившие для него. Он прошёл несколько кварталов, его лапы болели от асфальта, и не увидел ни одного знакомого слова. Ни единой буквы, которую он мог бы прочитать.
Он нашёл место, где должен был быть его дом. Там была парковка. Он нашёл угол, где должна была быть его школа. Там была фабрика с дымящими трубами и вывеска с теми же непонятными символами.
Никто не знал его здесь. Никто никогда не знал. Он был не просто потерян в своём мире — он был в другом мире, в параллельной реальности, где всё было похожим, но ничто не было тем же самым. И в этом мире он был просто собакой. Бродягой. Существом без семьи, без дома, без доказательств того, что он когда-либо был кем-то другим.

Он выдержал на улице всего одну ночь. Может быть, если бы у него был опыт беспризорной жизни, он и смог бы продолжить поиск пути назад. Но Антон рос домашним мальчиком, его вылазки никогда не продолжались больше дня, и родной дом всегда был убежищем.
Он попытался найти укрытие под козырьком закрытого магазина, но ветер дул прямо на него, и его новая шерсть, хоть и густая, не спасала от холода, пробирающего до костей. Он попытался искать еду в мусорных баках, но его лапы не могли открыть тяжёлые крышки, а когда он всё же нашёл открытый бак с остатками еды, содержимое пахло так, что даже его новый желудок скрутило от отвращения. Он попытался напиться из лужи и тут же закашлялся — вода была маслянистой и горькой. Другие бродячие собаки рычали на него из теней, и он отступал, поджимая хвост, потому что не знал правил уличной жизни и не имел сил учиться драться.
К утру он сидел за мусорным баком, дрожа всем телом, грязный, голодный и напуганный так, как никогда в жизни не был напуган. Он думал, что знает, что такое страх, когда терял родителей в торговом центре в шесть лет. Он думал, что знает, что такое отчаяние, когда провалился на контрольной по математике. Он ничего не знал.
Я умру здесь, — понял он с холодной, кристальной ясностью. Если не сегодня, то через несколько дней. Я умру на улице, голодный, больной, одинокий. Никто не будет искать меня, потому что в этом мире меня никто не знает. Меня здесь никогда не существовало.
Он сидел, перебирая варианты, и вариантов было всего два. Первый — продолжать бороться. Пытаться выжить, пытаться найти другое магическое зеркало, пытаться вернуться. Шанс был один на миллион, и он умрёт от холода и голода задолго до того, как приблизится к этому шансу. Второй — сдаться. Найти человека, который его накормит, даст кров, будет чесать за ухом. Просто... быть собакой.
Это была капитуляция. Он знал это. Но альтернативой было умереть, цепляясь за имя, которое никто никогда не произнесёт, и за прошлое, которое за гранью реальности.
На рассвете он поднялся на четыре лапы, хромая от холода и голода, и побрёл к самому богатому району, который смог найти.

Элора нашла к вечеру, после того как его прогнали из двух других районов, а один мужчина облил его из шланга, решив, что он бешеный. Она была учительницей географии на пенсии, с огороженным двором и слабостью к бездомным животным, и когда она увидела его сидящим на её крыльце — худого, грязного, хромающего, но с всё ещё поразительными янтарными глазами, — она сказала что-то на этом странном, непонятном языке. Её тон был мягким. Её рука протянулась медленно, ладонью вверх, давая ему выбор — подойти или убежать.
Антон не побежал. Он подошёл, опустил голову и позволил ей дотронуться до своей шерсти.
«Ну, — сказала она, и он не понял слова, но понял улыбку, — Каба лакта вара? Айлима ункавара. (ты в ужасном состоянии, правда? Но ты красив под всей этой грязью) ».
Она отвела его к ветеринару, который обработал его раны, вылечил лапы и подтвердил, что он редкой породы — что-то вроде помеси бриара и золотистого ретривера с необычным карамельным окрасом, который мог бы стоить много денег. Элора не беспокоилась о деньгах. Она назвала его Гули, что означало на её языке "Янтарь" (он понял это, когда она показала ему свою коллекцию минералов) за цвет его глаз и дала ему мягкую лежанку у камина, миску, которая никогда не была пуста, и долгие прогулки по парку каждый вечер.
Она постоянно с ним разговаривала — о своём дне, о своём покойном муже, о учениках, — и Антон слушал каждое слово, не понимая почти ничего, кроме музыки её голоса. Он несколько раз пытался учить этот странный язык, но хотя его старые знания не стёрлись, новые были недоступны собачьему мозгу кроме пары десятков слов. Он научился читать её настроение по тону, по позе, по тому, как она двигала руками. Когда она плакала, он клал голову ей на колени. Когда она смеялась, он вилял хвостом. Когда она говорила: «Бе пара аёнамла, Гули (Ты лучшее, что со мной случалось, Янтарь)», он чувствовал тепло, разливающееся по груди, с которым он не мог что-либо сравнить.
Он всё ещё помнил, как был человеком. Поздно ночью, когда дом затихал и луна светила в окно, он смотрел на своё отражение в тёмном стекле и вспоминал зеркало, тягу, момент, когда его одежда соскользнула и осталась на другой стороне. Он пытался произнести своё имя — Антон — и издавал только тихое, вопросительное скуление. Хотя воспоминания не тускнели, и его сознание не становилось собачьим, с каждым разом они тревожили всё  меньше.
Единственное, что его огорчало - он не мог продолжать исследования. Увы, свободный выгул собакам, в отличие от мальчиков, недоступен, максимум разрешённого - собачий парк или двор дома. Но во дворе всё уже было обнюхано и раскопано (и ничего не найдено), а другие собаки почему-то моментально определяли в нём чужака и бросались в драку, так что площадки пришлось оставить, ограничившись гулянием на поводке. Зато он мог слушать лекции Элоры, показывающей ему фото удивительных мест этого мира и листающей перед ним атласы — она была благодарна такому молчаливому ученику.
Элора почесала его за ухом. Его лапа дёрнулась. Он прижался к её руке и закрыл глаза.

Антон никогда не задумывался о том, что произошло в его мире, недоступном теперь. И это хорошо. Ведь в лучшем случае, перед зеркалом осталась только пустая одежда, а то и вообще ничего не нашли после сноса дома. А в худшем - то, что было в зеркале теперь заняло место Антона, и если мои догадки справедливы, то горе всем там живущим.