Кастрюлька

У каждого из нас есть поступок, за который стыдно до сих пор. Кто-то забывает о нем через неделю, а кто-то хранит в самом дальнем, пыльном уголке памяти те давние события и обжигающие эмоции. И вроде бы история — самая заурядная, детская шалость, а сидит в душе занозой и то и дело напоминает о себе ноющей болью.

Моя история о том, как одно невинное баловство привело к неожиданному результату.

Случилось это очень-очень давно. Мне было семь, и позади уже остался первый учебный год. Первый класс подарил мне не только лучших друзей, с которыми мы поддерживаем дружбу до сих пор, но и ту особенную, ненасытную тягу к знаниям и экспериментам, свойственную пытливому, но еще не заполненному знаниями уму.

В нашей строгой семье, где царили каноны «все должно лежать на своем месте», а любой шаг в сторону грозил расстрелом, моя страсть познавать мир на собственном опыте и ошибках стала настоящим бичом. Чаще всего нам попадало от дедушки, но это был его хитрый план. Воспитывая нас с братом, ругая за баловство громким командирским голосом, он спасал нас от куда более страшной расправы со стороны бабушки и мамы. Отчитывая нас, дед грозно хмурил кустистые седые брови, но глаза его при этом оставались удивительно добрыми. Когда бабушка и мама отворачивались, он хитро подмигивал нам, а оставшись наедине, никогда не кричал. Он сажал нас рядом и подолгу, терпеливо объяснял, в чем мы были неправы, разбирая каждую нашу ошибку по косточкам.

Брат Дима был старше меня на три года, учился в третьем классе, занимался спортом и дружил с мальчишками на два-три года старше него. В моих глазах он был настоящим героем.

Лето в тот год выдалось знойным, наполненным запахом раскаленного асфальта. Мы целыми днями болтались на улице. Дачи у семьи не было, а значит, такие развлечения, как походы в лес, рыбалка или купание в прохладной речке, нам заменяли отчаянная игра в футбол на пыльном пустыре, прыжки по горячим от солнца гаражам да полные таинственного ужаса вылазки по темным подвалам и гулким стройкам.

По вечерам нас загоняли домой. Дедушка, уютно устроившись в кресле под оранжевым абажуром, поднимал очки на лоб, отрывался от газеты «Советский спорт» и торжественно выдавал каждому из нас по книге. Ультиматум был прост: прочесть не менее пяти страниц. Отлынивать было невозможно, дед мог в любую минуту отложить газету и попросить пересказать прочитанное. И горе тому, кто не мог связать и двух слов.

В один из таких душных вечеров я читала сказку братьев Гримм «Сладкая каша». Волшебная история о горшочке, который сам варил кашу и мог затопить ею весь город, поразила мое воображение. Забравшись с ногами на постель брата, я, с видом бывалого заговорщика, зашептала ему прямо в ухо:

— Димка, ты представляешь? Он сам варил сладкую кашу! Прямо волшебство! Прямо как у нас газовая плита, только без газа, а по волшебству… Давай завтра, когда дедушка с бабушкой уйдут на рынок, попробуем найти наш горшочек?

Дима устал за день, его клонило в сон, и, толком не задумавшись о последствиях, он пробормотал в подушку: «Ага, давай…».

Утром, едва входная дверь захлопнулась за взрослыми, операция началась. На маленькой, сияющей чистотой кухне, заставленной шкафчиками и ящичками, сделанными золотыми руками дедушки, мы начали поиски. Мы искали Её — ту самую волшебную кастрюльку. Ту, что сможет бесконечно, варить нам самую вкусную на свете кашу. Выбор пал на тяжелый чугунный котелок с крышкой, удивительно похожий на тот, что был на иллюстрации в книжке. Он сиротливо стоял в самом дальнем углу, а значит, бабушка вряд ли о нем часто вспоминает.

Из всего крупяного многообразия выбор пал на манку.

Я хорошо помнила, как дедушка колдовал над плитой, готовя невероятно вкусную манную кашу с золотистым кусочком масла в серединке, которое таяло на глазах, превращаясь в янтарное озерцо посреди белоснежных манных снегов. А аромат горячего молока — это был отдельный, недосягаемый шедевр. Налив молока из тяжелого бидона почти до самых краев, мы водрузили котелок на огонь. Разгорелся жаркий спор: когда же засыпать крупу, похожую на белый песок? Мы так и не смогли сойтись во мнении. И тогда Димка, которому надоело ждать, просто опрокинул целую кружку крупы в бурлящее молоко, пока я помешивала, стараясь не дать образоваться пенке, которую мы оба терпеть не могли. Склонившись над плитой, я едва слышно, с надеждой прошептала заклинание:

— Горшочек, вари!

Мы замерли и стали ждать, помешивая и с жадным любопытством заглядывая внутрь. Не прошло и десяти минут, как каша начала с невероятной скоростью увеличиваться в размерах. Она пухла, росла, как снежный ком, и то и дело норовила сбежать из плена. Я в панике зашептала: «Горшочек, не вари!», — но заклинание не работало. Манка перла и перла наружу. Мы судорожно выкладывали ее в миски, чашки, во всё, что попадалось под руку, держали крышку обеими руками, но она находила малейшую щель, пробивая себе дорогу, и ползла, ползла… заливая плиту белой липкой массой, с шипением плюхаясь на пол. Огонь погас, запахло горелым. Манный вулкан не прекращал своего извержения.

Мы понимали, что вот-вот дедушка с бабушкой вернутся. Нужно было заметать следы. Спрятать в маленькой двушке кастрюлю, полную горячей каши, было невозможно. И тогда Дима, отчаянно ругаясь сквозь зубы, схватил обжигающие ручки кастрюльки кухонным полотенцем и, крикнув мне: «Собирай везде!», — вылетел из кухни, оставляя за собой запах паленой манки.

Мы успели уничтожить улики до возвращения взрослых, но по нашим перепуганным, раскрасневшимся лицам было понятно без слов: мы не просто сидели и ждали, затаив дыхание. Весь оставшийся день я умирала от страха и не решалась спросить у брата, куда он дел злополучную кастрюльку. Вечером, возвращаясь с прогулки, я заглянула в кусты сирени под нашими балконами и обомлела. Там, среди сорванных листьев, стояла наша кастрюля, а из нее бродячая собака с видимым удовольствием доедала остатки «волшебной» каши.

Позже мы с ужасом узнали, что этот чугунный котелочек был бабушкиной любимой посудой, в ней она из года в год варила свое фирменное вишневое варенье. Она искала пропажу долго, сокрушаясь и проверяя каждый угол. А дедушка, пряча лукавую улыбку, беззлобно посмеивался над ней, в шутку называя «склерозницей». Но мы-то знали, что бабушка ни в чем не виновата. Признаться мы тогда так и не смогли. Стыд за содеянное и обман оказался сильнее нас.

Пролетели годы, словно птицы. Уже нет с нами ни бабушки, ни дедушки. Их дом стал чужим. Однажды, проходя мимо двора своего детства, я замедлила шаг и подошла к старой клумбе. В самом её центре, словно музейный экспонат, возвышалась та самая бабушкина любимая кастрюля. Только теперь она служила не для варенья. Из неё пышной, разноцветной шапкой в разные стороны цвели яркие, словно ситцевые, петуньи.

«Горшочек, вари…» — пронеслась в голове шальная мысль, заезженной пластинкой застучав в висках. И я, солидная взрослая тетка, бежала со двора, где прошло мое детство, в обнимку с тяжелой чугунной кастрюлькой, прижимая к груди вместе с живыми цветами. А по щекам текли слезы — то ли от смеха, то ли от запоздалого раскаяния, то ли от внезапно нахлынувшей памяти о тех, кто дарил нам это лето, это тепло. О тех, кто подарил нам беззаботное детство.