Варианты побега

– Ну, давай, – изголодавшись по терпкой, резко дёрнули по одной. Выдохнули и пару минут молчали, заедая, крупно откусывая и основательно пережёвывая. Ароматный бородинский, солёные огурцы, копчёная колбаса – всё просто, но как полагается – когда наспех, на бегу, без времени подготовки. Да и не до разносолов как-то.

– Между первой и второй, как говорится, – снова опрокинули. Уже утолив первый голод, пару раз укусили, чтобы сбить вкус. Нега потихоньку стала разливаться по телу. Можно уже и поговорить.

– Так ты чего такой взбаламученный прибежал? Что случилось?

– Да у нас там дёрнулся один. Всех на уши подняли. И самое главное ведь ему недолго совсем оставалось, с полгода или около того. Десятку почти отбыл. Как говорится, ничего не предвещало. Скоро на волю. И вот на тебе бабушка Юрьев день. И самое поганое – в мою смену. Хорошо хоть в этот раз, как чувствовал, все обходы по часам сделал и зафиксировал – не подкопаешься. Ладно, дело не заведут. Но все равно… Премии лишат… Говорят, что я виноват: проводил его в добрый путь. И вместе с ним…

Андрей замолчал, взял краюху хлеба и прикусив, вдруг застыл, вперившись в стену взглядом.
Стёпа налил ещё по одной и затих, выжидая. Зная, ждал, когда само прорвётся.

– Вот я одного не пойму, – Андрей очнулся, и потянувшись за своей стопкой, продолжил, – Если ты всегда можешь убежать, то чего раньше не подорвался, чего выжидал? А он ведь красиво ушёл. Рецидивист, знает всякое…

Стёпа нарочито, но осторожно кашлянул, приподняв рюмку и прервав эмоциональный поток. Чокнулись, снова хлопнули. Уже быстро закусили и зашедший продолжил, как бы размышляя:
 – К нему никто не приезжал и передачек не было, с воли никто не грел, – Андрей помолчал, потом внезапно как-то взорвался:
 – Да я вообще не понимаю, как так можно выжить?! Я бы не смог, – и как-то внезапно обмяк, плечи опустились, снова ушёл в себя.

Стёпа, уже получив свою первую порцию этаноловой радости, флегматично наблюдал, думая про себя, что наверняка «красиво ушёл» значит что-то обыденное для многих. Но в условиях заключения нечто выбивающееся из привычного ритма жизни – тем и «красиво». Но это было неинтересно, алкоголь потянул размышления на философский лад о побеге, как феномене, когда есть кто и есть откуда – поэтому побег. А ежели нет одного из составляющих, то и не побег вовсе. А вот это уже… Он снова налил и озвучил:
 – Тяпнем ещё и ответь мне на вопрос «А ты сам хоть когда-то бежал хоть откуда?»

Андрей недоумённо посмотрел, на автомате выпил, выдохнул, смачно захрустел огурцом и, прожевав, внезапно даже сам для себя стал уже спокойно говорить:
– Я когда развёлся, пусто стало, неуютно. О причинах уже не будем. Но можно сказать, что тогда я убежал от себя – в работу: стал по две смены брать. Домой приходил только спать и ел-то почти не всегда там. Убежал из дома вроде, а на самом деле от пустоты. Не могу, когда пусто, тяжело, – внезапно засмеялся, как от озарения, – Нет ничего, а тяжело – парадокс. Груз – то, что его нет!

Стёпа ухмыльнулся со знанием дела:
– Я слышал в психологи идут те, у кого у самих головняков хватает, нормальным людям заниматься внутренностями души без надобности. Если ничего не беспокоит, то этого как будто и нет, а значит и обращать внимание на него излишне. Получается, что хорошо – это когда нет беспокойства. А беспокоиться не о чем, когда всего этого полно в нормальном режиме. И бежать тогда незачем. Потому что не откуда. Нет тех неприятных обстоятельств, от которых хочется сбежать.

Снова налили и выпили. Теперь уже Андрей на волнах экзальтации от прибывшей химии организма включился:
– Почему же сразу от неприятных?! А вот медитации всякие – это же тоже побег. От «Невыносимой лёгкости бытия», – блеснул он знанием Милана Кундеры, хотя видел лишь название на обложке, а книгу конечно не читал. – Получается все эти монахи тибетские – они ещё те бегуны, почище многих. Не устраивают их обстоятельства, в которых родились, вот и бегут от них в другую реальность. Пусть даже возвышенную. Но где родился, там и пригодился, а бегут всегда от того, что не могут преодолеть, осилить, пережить на месте. Бегут всегда «от». А если идут к чему-то, то это не бегут уже, а стремятся...

Помолчали. Ещё выпили. Пожевали. И ещё налили. Закусили. Вступил Стёпа:
– А торчки, они что же, стремятся к кайфу? Или всё же бегут?
– Не знаю, вот мы пьём – чтобы значит расслабиться, это же мы получается тоже бежим. От трудностей душевных, от тягот житейских. Хорошие огурцы, – аппетитно захрустел, – Как ты их делаешь?
– Да это у жены надо спросить. Или вот у него самого и спроси – как он таким стал?

Тихо молчавший до этого последний огурец на тарелке невозмутимо ответил:
– Зрел и рос значит, как все, в парнике. Потом меня сорвали и привезли в помещение. И долго там лежал. Потом залили рассолом, и я прозрел, вознёсся. Перешёл в иное состояние. Убежал с огорода к вам на стол, – пошамкал отсутствующим беззубым ртом. Помолчал и добавил:
– Ужрались вы похоже, раз моё мнение вам интересно…

Стёпа подумал, что прошлогодние соленья надо бы выбросить. Что-то стало нехорошо. Или водяра палёная. Попытался встать. Ноги не держали, стол качался. И стены. Андрюха, привалившись к стене, прикрыл глаза и как-то нервно, беспокойно вздрагивая, посапывал.
Траванулись похоже, подумал. Пересилив, встал и поковылял к сортиру. В спину пробубнил огурец:
– Куда бежишь? От судьбы не спрячешься. Рождённый быть отравленным, не утонет.
В клозете ухмылялся унитаз. Стёпу вырвало прямо в его лыбящееся перламутровое нутро. Тому было не внове, он привыкши.
Стёпу скрючило, и он потерялся в забытьи там, где был, у подножия белого спутника.

…В больнице потом сказали, что он выжил, потому что его прополоскало. Поздно его обнаружили бездыханным. А с полным желудком концы отдал бы однозначно.
А вот Андрюха всё же совершил свой последний побег, «красиво ушёл» …