Ван Хельсинг

— А че ему кроссовки нужны? — раздается дребезжащий голос из угла.
Полосатый быстро сканирует прикид спросившего и, видимо, сочтя его достойным ответа, говорит нехотя:
— Хочешь свои замутить?
Я приоткрываю глаза и, склонившись вправо, пытаюсь разглядеть обувь говорившего. Ага! Почти новый Nike! Полосатый лукавит с безразличием — цену сбивает заранее. Это стоит заморочек. И поиметь за Nike (наиболее распространенного 42-го размера) можно нормально.
Полосатый стучит в «кормушку». Такое ощущение — баландер дежурит у нашей хаты, предчувствуя наживу. С грохотом «кормушка» падает. Он не боится произведенного шума — с ментом всё увязано.
— Чё? — глаза нарочито уставшие. В противоположность своему быстрому появлению, он искусственно безразличен.
— Кроссы, — цедит, сплевывая в сторону, Полосатый.
— Че за кроссы? — так же безразлично спрашивает баландер.
— Нормальные кроссы. Найковские.
— Родные?
— Нет, блин. Двоюродные. Эй, дружище, подтянись-ка! — зовет он хозяина.
Баландер смотрит сквозь «кормушку» на обувь, и никакая блокировка не в состоянии скрыть его заинтересованность.
— Че хочешь? — спрашивает у хозяина баландер.
Тут встревает Полосатый: переговоры без посредника в его планы не входят.
— Сейчас, — делает жест баландеру: «подожди». О чем-то пошептался с хозяином кроссов и, оставив его в отдалении от «кормушки», подходит, что-то говорит зэку. Тот кивает.
— Че, давайте кроссы, сейчас принесу.
Хозяин делает движение, собираясь снять обувь, но Полосатый останавливает его:
— Ты голову не шуми! Неси расчет — всё получишь.
Зэк хлопает «кормушкой».
Всё готово. Чифир сварили, надо, чтобы настоялся. Все, кто помогал и поддерживал, рассчитывая на долю, оживлены. Между собой и с «четверкой» знакомятся, ищут общих знакомых. В нарастающем гаме проходит минут десять, чай разлит.
— Только без сюрпризов, народ! — тихо говорит Полосатый, смотря в кружку и кипешуя чиф.
Он имеет в виду: если есть кто «с прошлым» — пусть сразу скажут, чтобы непоняток не было.
— Мне налейте, пожалуйста, в стакан, — говорит из угла очкарик небольшого роста, чисто, но очень дешево одетый. Тут понятно — «обиженный». Протягивает одноразовый стакан из набора, выдаваемого на этапе. Полосатый, стараясь не коснуться стакана (чтобы не зашквариться), наливает немного чифира.
— Ты откуда? — спрашивает очкарика.
— Из Тихвина. Сюда, на Грибакиных привезли...
(Психоневрологическая экспертиза располагается по этому адресу).
— Ты че, манила? — с ехидцей спрашивает Полосатый.
— Нет. Убийство с жестокостью.
— В каком плане? — спрашивает кто-то рядом.
— Шестьдесят три ножевых, — спокойно отвечает очкарик.
— Ого! — ржет Полосатый. — Не-е-е, не манила! Так... Любитель! Гы-ы-ы. Ну ты даешь! Шестьдесят три — это сильно! Не выжил?
Очкарик криво улыбнулся:
— Нет. Точняк.
________________________________________
— Че, ты его «наверняка» бил, чтобы точно не поднялся? — подключился стильный парень справа.
— Да нет. Разозлил он меня сильно, — оправдывается очкарик.
Но зэки почувствовали возможность поглумиться. Как глупые дети — надо утвердиться: «есть кто-то глупее, дурнее меня!» И полегче как-то...
— Надо думать! Он, наверное, тебя в нескольких поколениях оскорбил и над мертвым надругался! А?! — очкарик молчал. — А на самом деле он тебя, походу, пидором назвал?
— Не-е-е, я был тогда...
Он не договорил, мы все засмеялись.
— Что «тогда»? — хохотал стильный. — Сто пятьдесят три ножевых и письку отрезал?! А-ха-ха-ха!
Очкарик понял, что ляпнул глупость.
— Сигарету, уёбок, не дал, — вдруг серьезно сказал он.
В «собачнике» стало тихо. И даже многое повидавший Полосатый вскинул на него с удивлением глаза.
— За сигарету?! — вполголоса спросил стильный.
— Да он целый блок нес. С «Ленты» шел, — прорвало очкарика.
— И куда ты его ножом? — тихо, вкрадчиво продолжая экзекуцию, спросил стильный.
Все затихли и смотрели на очкарика. Дикое несоответствие было между его внешностью и ужасом, совершенным им. Сидящие в «собачнике» пытались рассмотреть в нем того страшного, безумного мистера Хайда.
— Сначала несколько раз в живот, — спокойно начал очкарик, поправляя очки, — потом в шею, а потом... уже как куда попадал.
— Он чё, сильно сопротивлялся? — спросил кто-то.
— Да нет. После первого он обосрался и упал.
— Ты его ножом в живот, а он обосрался? — весело спросил кто-то.
Меня передернуло от этой легкой иронии.
— Ну да.
— Так а зачем так много ударов?
— Да мразь ****ая потому что! — начал заводиться очкарик.
— А ты-то кто тогда?! — вдруг заорал Полосатый. — Ни за *** собачий человека покрошил! И еще чуть ли не горд этим!
— Я не горжусь совсем, — притих очкарик.
— Кому ты лепишь? — расходился Полосатый. — Я что, не слышу, с каким смаком ты всё это рассказываешь?! Завали дупло лучше своё, Ван Хельсинг, блин!
Кто-то захохотал.
— «Ван Хельсинг» — это сильно.
— А как еще этого придурка назвать-то? — смеясь, кипятился Полосатый. — Ничего святого! Сто процентов еще и свастика набита где-нибудь.
— Так и есть? — спросили очкарика.
Тот закатил штанину — зачернел огромный крест.
— Я же говорил, — сказал Полосатый.
— Хрен с ним. Давайте пить, — сказал владелец чая.
Грохнула кормушка, и появилась улыбающаяся голова баландера. Тот о чем-то перекинулся с зэком и скомандовал хозяину кроссовок:
— Давай сюда. Расчёт принесли.
Тот отлетел к двери, на ходу расшнуровывая кроссовки. Отдал. Тот взамен дал старые ботинки «расчётом» и что-то сунул почти незаметно в руку Полосатому.
— Сделка? — спросил хозяина обуви Полосатый. — Пакет, чай, сигареты?
Тот кивнул:
— Пойдёт.
— Если что, кричите, — резюмировал довольный зэк и захлопнул кормушку.
Чифир пошёл по кругу. Когда дошло до меня, я предпочел открыть глаза и пригубил — нежели потом отвечать на вопросы, чувствую ли что-то за собой и так далее. Выпили литр. «Найк» угостил сигаретами, и побежали обычные разговоры. Как любят говорить зэки: «Ну вот мы и дома». Где сидел? Откуда сам? Кого знаешь? Чем занимался?
Забавно потом по этапу или в зоне встречать этих вежливых рассудительных ребят, рассказывающих про беспредел с нескрываемой ненавистью и осуждением, а после встречающих тебя уже на должности и дающих команду встретить хорошенько тебя — в том числе из-за того, что видел его совсем другим. Но сейчас все «братаны».
— Как ты, братишка?
________________________________________
— Брат, позволь, я пройду... Нету «рандолики», братуля...
Все в хату, на шмон! Пошла движуха. Нас отводят по очереди в помещение с длинным столом, где мы раздеваемся догола, выкладывая всё, что есть. Сняв трусы, следует присесть три раза, демонстрируя отсутствие чего-либо в заднем проходе. Отбирают деньги, драгоценности, оформляя их на личные счета. Туда же телефоны, все девайсы.
Кто-то провести умудряется, забрать что-то с собой, несмотря на предосторожности ментов. После шмона не разрешают вернуться в прежнюю камеру — располагают в другом помещении. Что-то оставляется чуть ли не на виду: у трубы, за выступом... Из-за наглой беспечности этот номер срабатывает, и ухарь поднимается в хату с деньгами и телефоном. Профессионалы могут в заднице спрятать так, что сколько ни приседай — не выпадет.