Поцелуи спящей красавицы. Глава 15

Глава 15

Вскоре весь реабилитационный центр начал замечать напряжение между Савелием и Астрид. Оно не проявлялось в громких ссорах или открытых конфликтах — напротив, оба держались слишком спокойно и сдержанно для людей, испытывающих друг к другу столь явную неприязнь. Но именно эта холодная сдержанность и выдавала их сильнее любых скандалов.
Астрид редко отвечала Савелию прямо. Если он обращался к ней с вопросом, она ограничивалась короткими, сухими фразами, будто тщательно отмеряла каждое слово. Иногда она и вовсе делала вид, что занята чем-то другим. Услышав неподалеку его пение, она не уходила демонстративно, как это сделали бы подростки, — она просто молча поднималась и выбирала другое место, сохраняя на лице привычное спокойствие. Когда Савелий беседовал с кем-нибудь, Астрид почти никогда не вмешивалась открыто, но могла тихо, с безупречной вежливостью, заметить нечто такое, после чего его слова начинали звучать неубедительно, и даже смешно. И хуже всего было то, что формально придраться к ней было невозможно.
Савелий тоже не оставался в стороне. Иногда он отвечал ей подчеркнутой любезностью, за которой слишком отчетливо чувствовалось раздражение. Он мог внимательно выслушать ее мнение, слегка кивнуть, а затем спокойно сказать что-нибудь настолько точное и неприятное, что Астрид надолго замолкала. Со стороны их общение напоминало не ссору, а бесконечную осторожную дуэль двух взрослых людей, слишком уставших от жизни для бурных сцен, но все еще достаточно живых, чтобы задевать друг друга за самое больное.
Поначалу окружающие пытались понять, что именно произошло между ними. Их напряжение быстро стало предметом разговоров и догадок. Но со временем все настолько привыкли к этим взглядам, недосказанностям и холодной вежливости, что начали лишь посмеиваться между собой.
Порой, когда Савелий пребывал в особенно дурном расположении духа, что, к счастью, случалось редко, он с легкостью отвечал Астрид грубостью на грубость, чем навлекал на себя еще большой гнев. Но обычно рядом с Савелием неизменно находился весельчак Сергей, который тут же разбавлял напряжение шутками, уводил друга в сторону и пытался его успокоить. А рядом с Астрид, помимо Тани, теперь часто была Селима. За эту зиму они успели крепко подружиться. Селима стала мягче в общении, и ее привычное нахальство постепенно уступило место сдержанности и даже какой-то неожиданной нежности. Изменилась и сама Астрид. Теперь она меньше грустила, а отчаяние, которое прежде тяжелым мраком стояло в ее глазах, сменилось спокойствием и безмятежностью. Иногда в ее взгляде даже вспыхивал озорной блеск. Она стала чаще общаться с людьми, перестала бояться общества, и ее одинокие часы у лужайки, наполненные бессмысленным взглядом в пустоту, сменились походами в библиотеку, располагавшуюся прямо в реабцентре.
Запах пожелтевших от времени корешков, шелест страниц, тихое шуршание во время перелистывания, едва уловимый хруст при открывании особенно зачитанной книги — все это действовало на Астрид умиротворяюще, словно свежий лесной воздух после душной городской пыли. Она могла часами сидеть в библиотеке, проглатывая одну книгу за другой. Порой казалось, будто она не читает их, а проживает. Настолько глубоко она погружалась внутрь страниц. Находясь среди молчаливых и одновременно разговаривающих с ней книг, Астрид полностью отключалась от внешнего мира, впитывая каждое слово, перечитывая отдельные предложения снова и снова, будто пыталась удержать их внутри себя.
Еще будучи ребенком, чтобы спастись от одиночества, а порой и от побоев злого отчима, она подолгу пряталась в школьной библиотеке. Это было единственное убежище, где ей позволялось засиживаться до позднего вечера. Как правило, за это ее меньше ругали. Задержаться в школе ради чтения считалось уважительной причиной. Так Астрид и нашла свой первый настоящий дом — между стеллажами и пожелтевшими страницами, пропахшими старой бумагой и пылью.
Сначала она лишь делала вид, что читает. На самом же деле, склонив лицо над очередной книгой и закрыв уши ладонями, она мысленно, с яростной справедливостью, приговаривала отчима к смерти. Слезы злости и отчаяния капали на страницы. Соленые пятна расплывались по буквам, бумага темнела и вздувалась, словно впитывала в себя всю ее детскую ненависть. Астрид часто размышляла о том, какой смерти он заслуживает. Расстрел? Слишком быстро и легко. Электрический стул? Слишком жестоко. Повешение казалось ей самым правильным исходом. Подобные мысли приходили к ней после каждого скандала.
Отчим унижал ее, нередко поднимал на нее руку прямо на глазах у сверстников. Еще с детства он приловчился таскать ее за уши при соседях, которые не были способны ни на что, кроме жалостливого качания головами. Астрид старалась ему угождать. Она шла на многое, прикладывала усилия, чтобы заслужить хотя бы каплю его уважения. Именно поэтому она считала себя вправе желать ему смерти. Ведь если бы она была плохой дочерью, тогда его ненависти еще можно было бы найти какое-то объяснение.
Однажды ее слезы размыли целое предложение, которое она перечитывала снова и снова:
«Нельзя просто существовать — нужно поддерживать свое существование».
Астрид дочитала страницу, затем следующую, и так незаметно добралась до конца главы. Через час она уже полностью отвлеклась от собственных горестных мыслей, растворившись в истории, оживающей на страницах старой книги. Она и сама не заметила, как увлеклась чтением настолько сильно, что за окном успело стемнеть.
Перелистывая страницу за страницей, она погружалась в длинные монологи, подробные описания улиц, мрачных переулков и старых зданий. Так прошло около двух часов. Тогда она впервые в жизни решила дочитать большое произведение до конца. Закрыв книгу, она прочла название на обложке. Автор был ей незнаком. Им оказался Виктор Гюго, а книга называлась «Собор Парижской Богоматери».
Астрид было всего двенадцать лет, когда она прочитала свою первую по-настоящему серьезную книгу. На протяжении всего чтения романа она не могла нормально ни есть, ни спать. Погружаясь в мир ночного Парижа, сопереживая бедному горбатому звонарю, пытаясь понять сердце влюбленного священника, Астрид словно растворялась в образе юной Эсмеральды. Она представляла себя свободолюбивой цыганкой из Андалусии, чьи движения зачаровывали толпу на площади. Встреча с этой девушкой изменила жизни троих мужчин, вытащив наружу все то, что они годами прятали глубоко внутри себя. Эта цыганка и была тем самым роком, о котором автор говорил в самом начале.
После прочтения книги Астрид еще долго не могла прийти в себя. Настолько глубоко и крепко засела в ней эта история. Она никогда прежде не думала, что книга может поглощать человека целиком, а герои способны стать настолько живыми и выпуклыми, что кажется, будто они сходят со страниц каждый раз, когда открываешь роман снова.
С тех пор любовь к книгам полностью захватила ее сознание. Книги стали ее убежищем, спасением, развлечением, единственным местом, где она могла мечтать, путешествовать и чувствовать себя живой. Она решила поддерживать свое существование чтением и глубокими размышлениями над прочитанным. Астрид была уверена: если книги смогли вернуть ей человечность и снова вдохнуть желание жить, значит, они способны помочь и другим людям. Она без сомнений верила, что однажды сможет поделиться этим открытием с остальными.
Книги нуждаются в том, чтобы их читали, проживали и анализировали. В любой истории можно узнать самого себя и понять жизнь чуть глубже. Настоящие произведения уничтожают однобокость мышления и расширяют пределы человеческого разума. И когда однажды Астрид потеряла интерес к книгам, она поняла, что вместе с ним потеряла и интерес к жизни.
Теперь же все постепенно возвращалось на круги своя. Астрид проводила в библиотеке все свободное время. Таня в такие минуты тоже брала книгу и садилась рядом, делая вид, будто читает. На самом деле ей просто хотелось находиться возле матери, слышать ее тихое дыхание, шелест страниц под тонкими пальцами. Украдкой поглядывая на Астрид, Таня в глубине души радовалась тому, что наконец нашла ее. Радовалась тому, что мать медленно возвращается к жизни. И без лишнего самодовольства Таня гордилась собой за то, что не отступила и не сдалась.
Как-то раз студеным мартовским днем, когда морозы еще не сошли с лица земли, а воздух все еще пах снегом и влажным асфальтом, Астрид наконец вышла в город за покупками под предводительством дочери. Небо стояло бледное, высокое, прозрачное, а под ногами лениво таяли серые сугробы, обнажая темную землю и прошлогоднюю траву. С крыш медленно капало. Холодный ветер гулял между домами, забирался под воротники, но в нем уже чувствовалось едва уловимое дыхание приближающейся весны. Страх, который прежде внушал Астрид внешний мир, заметно ослабил свою хватку, оставив внутри лишь настороженность и крепкую, даже будто звериную бдительность. Она все еще невольно оглядывалась на резкие звуки, чуть напрягалась, когда мимо проходили шумные компании, но больше не ощущала того удушающего ужаса, который раньше сковывал ее изнутри.
Со временем Астрид начала понимать, что не сможет прожить всю жизнь в реабцентре, что однажды ее реабилитация подойдет к концу и ей придется идти дальше. И пусть будущее по-прежнему казалось ей зыбким и неопределенным, прежнее жизнелюбие и жажда открытий медленно, но уверенно возвращались к ней. Осознание собственной болезни оставалось единственным, что временами омрачало ее настроение. Во всем остальном она изменилась почти до неузнаваемости.
Астрид и Таня неспешно гуляли по городу. Иногда заходили в маленькие магазины, иногда просто брели вдоль улиц без особой цели. Таня что-то рассказывала, указывая на витрины, на редких прохожих, на голубей, важно расхаживающих возле булочной. Астрид слушала ее вполуха и одновременно жадно всматривалась в саму жизнь вокруг себя — в шум машин, в звон трамваев, в запах свежего хлеба, доносящийся из приоткрытых дверей пекарни, в солнечные блики на мокрых после оттепели тротуарах.
Для большинства людей все это было обыкновенным днем. Для Астрид же — почти возвращением из долгого небытия. В какой-то момент она невзначай призналась Тане, что в молодости у нее рот не закрывался ни на минуту. И теперь ей порой казалось, будто она снова возвращается в те времена, когда была юной, наивной и бесконечно живой. Но называть себя обычной болтушкой Астрид категорически отказывалась.
— Я не просто много говорила, — с улыбкой сказала она. — Я еще и слушать умела.
И действительно, слушала она всегда так внимательно, будто для нее в этот момент существовал только один человек во всем мире — тот, кто сидел напротив.
— А я, наоборот, в детстве была ужасной молчуньей, — призналась Таня. — Из меня слово было не вытянуть. Никто не мог меня разговорить.
— Я помню, — чуть слышно произнесла Астрид, и в голосе ее промелькнула грусть. — Тогда мы еще были вместе. Ты любила играть со спичками. Строила из них целые дворцы.
— Это я тоже помню. Забавно… Я помню многое, что связано с тобой, но вот твое лицо никак не могла вспомнить, как ни старалась. Только твой ярко-красный свитер в тот день, когда ты пришла ко мне в больницу. Этот момент так сильно отпечатался во мне, что красный цвет потом стал моим любимым.
Астрид взглянула на ее теплый вязаный берет с двумя маленькими бубенчиками и невольно рассмеялась. Теперь ей наконец стало ясно, почему Таня с таким упорством носит эту нелепую шапку.
— Наверное, где-то глубоко внутри мне всегда хотелось быть похожей на тебя, — смущенно призналась Таня.
— Но ты похожа на папу, — мягко улыбнулась Астрид.
Они остановились возле одной из витрин и невольно всмотрелись в отражение.
— А будь я похожа на тебя, была бы такой же красивой и стройной. И не было бы у меня этих широких плеч и такого носа, — обиженно буркнула Таня.
— Что ты такое говоришь? — Астрид даже нахмурилась. — Твой папа в молодости был очень красивым мужчиной.
— Не спорю. Но мне все равно хотелось унаследовать твою внешность, хотя бы потому что я не мужчина. Знаешь, когда я была маленькой и пыталась представить твое лицо, я садилась рядом с пьяным папой и расспрашивала его о тебе. А он заплетающимся языком говорил, что ты была настоящей красавицей. Что любил тебя за васильковые глаза, за звонкий смех… Папа всегда тебя любил. Это уже потом я поняла, что бабушка с дедушкой тебя не принимали. Вот и сделали все, чтобы разлучить тебя и со мной, и с ним.
Таня ненадолго замолчала, будто снова провалилась в то время.
— Они часто говорили мне, что рядом с тобой я бы пропала. А я сначала и ответить ничего не могла — после марганцовки. Когда голос начал возвращаться, мне уже самой не хотелось разговаривать. Не хотела их обижать. Они ведь правда старались обо мне заботиться.
— Долго ты восстанавливалась после ожога? — осторожно спросила Астрид.
— Почти год. Сначала было очень больно. Я не могла ни есть нормально, ни пить. Но на мне, как и на папе, все быстро заживает, поэтому обошлось без осложнений. Голос вернулся позже. Только к тому моменту я уже настолько привыкла молчать, что даже после восстановления не хотела много говорить…
Астрид внимательно посмотрела на дочь, с трудом удерживая слезы, подступившие к глазам. Таня сразу это заметила и поспешила перевести разговор.
— Знаешь, когда я была маленькой, то однажды увидела в парке женщину с дочкой. Они прыгали по лужам. Была ранняя осень, деревья еще стояли зелеными, а лужи казались такими звонкими, такими манящими… Мне тогда тоже ужасно захотелось попрыгать вместе с ними. Но я так и не решилась.
Таня улыбнулась, но как-то неловко, будто сама смутилась этого воспоминания.
— Почему? — тихо спросила Астрид.
— Не знаю… Наверное, боялась выглядеть глупо. Или просто… не привыкла делать то, что хочется.
Астрид ничего не ответила. Она вдруг крепче взяла Таню за локоть и быстрым шагом повела вперед по широкому тротуару. Ветер трепал полы ее пальто, под ногами хрустел подтаявший лед.
— Куда мы идем? — удивленно выкрикнула Таня, едва поспевая за ней.
Но Астрид молчала. Через несколько секунд перед ними раскинулась огромная мартовская лужа. Она растянулась почти через весь тротуар. Тонкий лед на поверхности уже начал таять, и под ним дрожала темная вода, в которой отражалось бледное небо. По луже скользили золотистые отблески солнца.
И прежде чем Таня успела что-либо понять, Астрид шагнула прямо в воду. Лед с хрустом проломился под подошвой.
— Ты с ума сошла! — ахнула Таня.
Но Астрид уже смеялась. Не громко и не театрально. Этот зыбытый немного хриплый смех вырвался из нее сам. Будто внутри нее внезапно распахнулось окно, которое слишком долго оставалось закрытым. Она снова шагнула по луже, разбивая лед носком ботинка. Вода брызнула в стороны. Холодные капли осели на пальто, на щеках, на ресницах.
— Астрид! Ты же промокнешь!
— Ну и что? — сквозь смех ответила она.
И в этих простых словах вдруг оказалось столько свободы, что Таня растерянно замолчала. Прохожие оборачивались. Кто-то хмурился, кто-то качал головой. Пожилая женщина с пакетами недовольно поджала губы. Молодой парень в серой парке, проходя мимо, вдруг улыбнулся. А Астрид словно перестала замечать весь остальной мир. Она кружилась по луже как человек, который давно себе ничего не позволял, не пытаясь выглядеть моложе, веселее или счастливее, чем есть на самом деле.
Таня смотрела на нее и вдруг с болезненной ясностью поняла, как сильно у ее матери украли жизнь. Сколько лет у нее забрали страх, боль, унижения, одиночество. Сколько простых вещей она запрещала себе — смеяться громко, радоваться без причины, дурачиться посреди улицы, не оглядываясь на чужие взгляды. И от этой мысли у Тани внезапно защемило в груди. А потом Астрид неожиданно брызнула в нее водой. Холодные капли выдернули ее из грустных мыслей. Таня рассмеялась. Она шагнула в лужу вслед за Астрид, и лед под ногами треснул с сухим весенним звуком. Холодная вода мгновенно промочила ботинки. Они смеялись, толкались плечами, разбивали тонкий лед подошвами, а вокруг них летели брызги, сверкавшие в мартовском солнце. И вдруг на короткое мгновение все стало удивительно простым. Не было прошлого. Не было болезни. Не было страха перед будущим. Была только эта огромная лужа посреди холодного города, мокрые рукава, сбившееся дыхание и мама рядом. Таня поймала себя на мысли, что впервые за долгие годы чувствует себя не взрослой девушкой, которая обязана справляться со всем сама, а просто дочерью. Маленькой девочкой, рядом с которой наконец стоит мать. И от этого становилось одновременно светло и почти невыносимо грустно. Потому что такие моменты всегда приходят слишком поздно. Но, возможно, человеческое счастье и состоит из этих коротких мгновений, когда внутри вдруг перестает болеть то, что болело годами.
С каждым днем Таня все сильнее удивлялась тому, как стремительно меняется Астрид. Она заново открывала для себя ее характер, ее привычки, ее живую, сложную натуру. А Астрид будто чувствовала дочь на каком-то интуитивном уровне. Стоило Тане переступить порог реабцентра, как Астрид уже ощущала ее присутствие. Таня всегда жила где-то внутри нее. Даже тогда, когда они были разделены.
Астрид расцветала с каждым днем. Она больше не избегала людей, много смеялась, ела с аппетитом. Будучи частой посетительницей библиотеки, она могла подолгу и увлеченно рассуждать о прочитанных книгах, неожиданно точно анализируя характеры героев и замыслы авторов. Без всякого сомнения, она была умна и эрудированна, чем легко располагала к себе собеседников. За это время она заметно похорошела. Болезненная худоба ушла, уступив место утонченной статности, и теперь в ней все чаще можно было разглядеть ту красивую женщину, которой она когда-то была.
Но благотворные перемены повлекли за собой и последствия, не всегда приятные.
Преображение Астрид не осталось незамеченным для мужских глаз. И хотя порядки центра запрещали любые отношения, выходящие за рамки дружеских, многие все равно искали повод задержаться рядом с ней чуть дольше положенного. Желательно — так, чтобы никто им не мешал. Астрид не раз предупреждали, что любое общение, выходящее за рамки необходимого, в центре стараются пресекать. За ней наблюдали — не открыто, но достаточно внимательно, чтобы она это чувствовала. И она действительно пыталась держаться подальше от мужчин, особенно когда оставалась одна. Избегала долгих разговоров, случайных прикосновений, даже чужих взглядов, которые задерживались на ней чуть дольше обычного.
Но внутри нее снова начинало шевелиться то, что она столько лет пыталась в себе заглушить. Это было не просто желание близости. Все было гораздо глубже и страшнее. Ее тянуло не столько к человеку, сколько к самому ощущению растворения в ком-то другом — к потере границ, к власти над чужим телом и одновременно к потребности самой быть захваченной, подчиненной, нужной хоть на несколько часов. И чем сильнее она пыталась сопротивляться этим импульсам, тем навязчивее они становились.
Астрид слишком хорошо понимала природу своей зависимости. Алкоголь был лишь следствием. Настоящая пропасть находилась глубже. Именно эта болезненная, почти животная жажда близости однажды уже разрушила ее жизнь. Она помнила мужчин, которых едва знала по имени. Помнила холодный квартиры, запах перегара, утреннее отвращение к себе, попытки заполнить пустоту чужими руками, чужими голосами, чужим дыханием. И каждый раз все заканчивалось одинаково — коротким облегчением и еще большей внутренней бездной. Словно в ее душе существовала дыра, которую невозможно было насытить.
В центре многие спокойно говорили о своей наркотической зависимости, об алкоголе, о вспышках жестокости, о преступлениях, которые когда-то совершали. Некоторые рассказывали даже об убийствах — сухо, буднично, словно пересказывали чью-то биографию. И это почему-то не вызывало у окружающих такого напряжения, какое Астрид испытывала внутри себя при мыслях о своем пороке. Признаться в собственной зависимости от телесной близости ей казалось невозможным. Даже мысленно произносить это было стыдно. Не потому, что речь шла о желании как таковом — она давно понимала, что физическая близость сама по себе не делает человека грязным. Пугало другое. То, насколько унизительно устроена была ее потребность. В ней почти не оставалось места чувствам. Ей не всегда был нужен конкретный человек. Не нужна была любовь, привязанность, даже симпатия. Иногда ей казалось, что ей вообще все равно, кто окажется рядом, лишь бы хоть ненадолго исчезло это мучительное внутреннее ощущение пустоты и голода. Именно это приводило ее в ужас. Астрид чувствовала себя не женщиной, а человеком с вывернутой наизнанку душой, в которой перепутались жажда тепла, страх одиночества и бесовская потребность раствориться в чьем-то теле. После таких мыслей ей становилось физически дурно. Она вспоминала мужчин, чьих лиц почти не помнила. И самым страшным было то, что после каждого соития, она испытывая отвращение к себе, она знала: пройдет совсем немного времени, и эта жажда вернется снова. Иногда Астрид казалось, что другие зависимости хотя бы вызывают сочувствие. Алкоголика можно пожалеть. Наркомана — понять. Даже в самых падших людях окружающие порой находили след трагедии. Но ее собственная зависимость в ее глазах выглядела особенно постыдной. Словно все ее существо свелось к одной навязчивой тяге — принадлежать кому-то хоть несколько часов, не задавая вопросов и не оставляя в себе ничего, кроме стыда и опустошения.
Ночами ей становилось особенно тяжело. Тело будто жило отдельной жизнью — беспокойной, напряженной, голодной. Она почти не спала. Ворочалась, стискивала зубы, пыталась отвлечься чтением, молитвами, разговорами, но фантазии все равно возвращались. И хуже всего было осознавать, что страх снова оказаться на дне уже не имел над ней прежней власти. Часть нее все еще хотела туда вернуться.
После одной особенно тяжелой бессонной ночи Астрид, измученная и раздраженная самой собой, постучала в дверь Марии. Та, как всегда, встретила ее спокойно, предложила чай и мягко попросила не торопиться, а рассказать только то, что она готова открыть.
Астрид долго ходила вокруг главного, сбивалась, замолкала, раздражалась на себя за собственную неловкость. Но в конце концов все-таки выговорилась. Пусть без подробностей, но достаточно честно, чтобы стало понятно, о чем идет речь.
К ее удивлению, Мария не выглядела смущенной. Она просто слушала: внимательно, без наигранной жалости, без желания немедленно «исправить» ее.
После выдержанной паузы Мария наконец заговорила:
— Астрид, проблема не в том, что человек грешит. Проблема в том, что внутри каждого из нас есть то, что тянет нас ко злу. У кого-то это гордость. У кого-то жестокость. У кого-то зависимость. У тебя — это. Но это не делает тебя хуже остальных.
Астрид молчала.
— Ты слишком долго жила, пытаясь заглушить внутреннюю пустоту мужчинами, — продолжила Мария. — Но пустоту невозможно заполнить человеком.
— И что мне теперь делать? — глухо спросила Астрид.
Мария немного помолчала, словно подбирая слова, которые не будут звучать фальшиво.
— Учиться не убегать от самой себя, — тихо сказала она. — И, может быть… попробовать наконец не только слушать о Боге, но и обратиться к Нему по-настоящему.
После этого разговора внутри Астрид ничего внезапно не изменилось. Не стало легче, не пришло никакого озарения. Но слова Марии продолжали звучать у нее в голове. После этой беседы, Астрид вышла во двор и прямиком направилась в часовню. Она осторожно открыла тяжелую дверь и вошла внутрь. В часовне стоял полумрак. Под высоким потолком витал слабый запах воска, старого дерева и ладана, въевшийся в стены за долгие годы. Несколько лампад теплились у алтаря, и их неровный золотистый свет дрожал на темных скамьях. Тишина здесь была особенной — не мертвой, а глубокой, даже осязаемой, словно само помещение отгораживало человека от всего внешнего мира.
Астрид медленно прошла по узкому проходу между рядами скамеек к алтарю. Шаги звучали непривычно громко. Над алтарем в полумраке возвышался крест. Она остановилась напротив него, долго глядя вверх, будто пыталась понять, зачем вообще пришла сюда.
Она смотрела на крест и пыталась понять, верит ли во все это хоть немного. Верит ли, что за этими словами действительно что-то есть. Или люди просто веками придумывали себе утешение, чтобы легче переносить скитания по этой земле.
Астрид опустилась на колени, ведь так скорее всего будет правильнее. Она долго молчала, не решаясь заговорить. Потом устало провела ладонями по лицу и тихо сказала в темноту:
— Я не справляюсь.
Голос звучал сипло и чуждо.
— Я устала от себя. Устала все время хотеть того, что меня разрушает. Если Ты существуешь… помоги мне хоть как-нибудь.
Никаких красивых слов у нее не было. Да и веры, если честно, тоже было совсем немного. Она сидела неподвижно так долго, что перестала ощущать время. Сначала мысли в голове метались беспорядочно, словно люди, запертые в тесной комнате. Вспоминались едва знакомые лица, обрывки разговоров, собственный стыд, мужчины, к которым она возвращалась снова и снова, несмотря на ненависть к себе после каждой ночи. Потом в памяти всплывали Таня, реабилитационный центр, слова Марии, страх будущего, страх самой себя. Мысли перебивали друг друга, спорили, шумели, не давая ей задержаться ни на одной из них. Астрид пыталась молиться, но вместо молитвы внутри продолжался этот беспокойный, утомительный гул.
Постепенно усталость начала брать свое. Мысли уже не рвались так яростно одна через другую. Они становились медленнее, тяжелее, будто теряли силу. Некоторые обрывались на середине. Другие растворялись, не успев оформиться до конца. И в какой-то момент внутри вдруг стало непривычно пусто. Не страшно, не тревожно, просто тихо и спокойно.
Астрид продолжала молчать, осталаваясь стоять на коленях, опустив голову и бессильно уронив руки вдоль тела. Сначала время тянулось мучительно медленно. Где-то за стенами жил своей жизнью центр. Охранник Савелий лязгал ключами, обходя территорию. А она продолжала стоять неподвижно. Тишина вокруг становилась все глубже. В какой-то момент Астрид перестала понимать, молится ли она, думает или просто сидит в темноте. Тело постепенно онемело. Плечи налились тяжестью, спина начала ныть, но даже это ощущалось как-то отдаленно, будто происходило не совсем с ней. Она сама не заметила, как провалилась в странное полусонное забытье.
И где-то на границе между явью и сном ей послышалось пение. Очень тихое. Не церковное и не похожее на обычную песню. Не было ни слов, ни знакомой мелодии — только мягкий голос, звучащий где-то совсем рядом, почти над самым ухом. Спокойный, ровный, удивительно теплый. Он не вызывал ни страха, ни восторга. Наоборот — в нем было что-то убаюкивающее, почти материнское. Словно кто-то терпеливо успокаивал измученного ребенка, который слишком долго плакал в одиночестве. И чем дольше звучало это едва различимое пение, тем сильнее ослабевали внутренние границы, позволяя тишина часовни медленно проникать в нее.
Астрид проснулась от тупой боли в пояснице. Ноги затекли так сильно, что она не сразу смогла подняться. Несколько секунд она сидела неподвижно, растерянно глядя в темноту и пытаясь понять, где находится. Часовня встретила ее прежним полумраком и дрожащим светом лампад. С трудом выпрямившись, Астрид поморщилась от боли. Окаменевшие ноги не слушались. Она неловко побрела к выходу, мысленно ругая себя за эту бессмысленную затею. Когда она наконец добралась до комнаты, часы показывали первый час ночи. Астрид едва успела лечь в постель, как мгновенно провалилась в глубокий, ровный сон — первый спокойный сон за очень долгое время.