Когда-то это было

Что-то с памятью моей сталось!
Что-то помню, что-то нет -
Где-то потерялось.
Для себя ищу ответ: Оно было или нет?
Может было малость.
Я потомкам расскажу. Но нет, лучше запишу,
Чтобы что-то хоть чуть-чуть обо мне осталось.

На ум приходят случаи из давнего периода повседневной жизни. Приходят без спроса, без градации по рангу важности. Приходят, как сны, которых не выбирают, как выбирают песню на пластинке или магнитофонной ленте, или по -  современному – на компьютерном файле. Вот в последнее время пришло несколько эпизодов, связанных с работой на Байконуре. Так себе рядовые эпизоды, Ничего особенного. Но пришли почему-то они. И я решил их записать на память. Ведь когда-то это было.

 
Вначале нарисовался в памяти случай посещения пастушеской юрты, знакомство с её хозяином - местным жителем, казахом. Это воспоминание я оформил в виде рассказа под названием «Непредвиденное знакомство». Я же не знал, что ко мне пожалуют ещё воспоминания на эту тему. И можно было бы их свести под общий заголовок.


Так получилось, что страны в которой происходят эти события уже нет. И нет уже многих героев этих рассказов. Но их дело - изделия, которые они проектировали и испытывали, ещё есть.
 
Премия прошла мимо

Начались испытания.  Неожиданно нам передвинули сроки их проведения. Так часто бывало – сроки завершения работ определялись не только требованиями технологического процесса, но и датами в календаре или событиями в стране – например, съездами партии или ещё хуже гонками с «противоположным берегом».

Испытания шли хорошо. Результаты радовали, и мы укладывались в новые сроки. Мой начальник отдела испытаний был доволен, но явно нервничал и переживал за конечный результат.
И вот час «Х». Всё идёт нормально. Я с начальником в комнате откуда ведётся репортаж о работе изделия. Надо сказать, что репортажем его назвать можно только условно, так как там приводится информация о том, как должно быть в привязке ко времени. Были случаи, когда репортёр, каковым является магнитофонная запись сообщал, что всё идёт в соответствии с циклограммой, а всем уже было известно об аварии изделия.   Поэтому начальник курсировал между этой комнатой и комнатой связи с телеметрическим сооружением. Там, специалисты вели анализ, поступающей с изделия информации, в реальном масштабе времени. 


Предварительно всё замечательно. Начальник подошел ко мне. Настроение, несмотря на усталость и нервное перенапряжение, явно хорошее.
-Всё, Иван, ушла. Мы - испытатели сделали своё дело на отлично. Теперь если и будут вопросы, то по точности, а это уже не к нам. Это уже к «науке». Он посмотрел на меня, как бы убеждаясь, что я тоже проникся его настроением и добавил: «Перенервничал я. Теперь надо снять стресс. Употреблю до полного расслабления.  До отделения ГЧ». Термин ГЧ имеет двойное значение – головная часть изделия, которую от него надо в нужный момент отделить и, как в данном случае, - голова испытателя. При чрезмерном снятии стресса голова испытателя по ощущению отделяется от тела. И только на другой день, ближе к обеду, возвращается на место.


Чтобы окончательно поднять настроение и себе, и мне, он дополнил: «Надеюсь нам выпишут неплохую премию. Разве мы её не заслужили?!»   
Прошла информация, о том, что зреет предложение о совместном ужине. Настроение у всех приподнятое. И не столько от предстоящего ужина, как от сознания того, что мы делаем нужную, хотя и чрезвычайно сложную ответственную работу. И она у нас получается.
Но прошло не всё так гладко, как вначале показалось. От специалистов по расшифровке телеметрии поступила информация о том, что один из отделяемых блоков ГЧ не отделился.


Совместный ужин не состоялся. Наслаждения от отделения ГЧ биологического не получилось из-за не отделения блока ГЧ железного.
Премия прошла мимо. И начальник научного отдела, и мой начальник отдела испытаний, получили выговоры с занесением в личное дело.



Необычный рейс

Случаи сжатия сроков проведения испытаний были не повальными, но и отнюдь не единичными.  И, как правило, имели не мало отрицательных результатов. Но что было характерно для создателей этой техники, так это настырная способность решить поставленную задачу несмотря ни на что.


Пришла с самого верху команда о передвижении сроков завершения работ. Понятно, что в сторону их уменьшения. Понятно, что к «Открытию …». Казалось, на моём уровне это не значит ничего. Однако, уже к концу рабочего дня я понял, что ошибаюсь. Подошёл ко мне начальник отдела и сообщил: «Иван! Ты сегодня вечером улетаешь на Юг». «На Юг» – это значило на Байконур. Понятие Байконур ни в документах, ни в разговорах, ни в каких бумагах не использовалось. Наши испытательные площадки скрывались под понятием «Юг». А сам город Ленинск находился под скромным названием: «Площадка №10».  И в общении говорили: «Мы на десятке». Ну и соответственно общение между площадками и между предприятиями, задействованными в разработке этой техники проходило через установленные позывные.


Командировке я не просто не обрадовался. Я против неё категорически возражал. Предпочитаю быть дома с семьёй.  Но начальник объяснять и убеждать умеет. На то он и начальник. «Проветришься. Зациклился ты по маршруту: дом – работа – дом… Привезёшь ребёнку шоколадок. На командировочные что-нибудь приобретёшь. Зарплата умножается на коэффициент полтора. Талон на обед. Это тоже экономия», -перечислял он мои выгоды. Когда я попытался возразить, он прервал меня на полуслове: «Иван, не забирай у меня и у себя время. Работа есть работа. Ты сегодня улетаешь на Юг». А затем он описал текущую обстановку: «Аппаратуру мы ещё не отгрузили. Ещё нет тары. Деревянный цех вывели на работу в три смены. В срочном порядке делают тару. Но аппаратуру не на чём доставить.

Самолёты, обслуживающие нас, и Тушка, и Аннушка (ТУ 134 и АН 26) где-то в работе. Их на работу с нами ориентировали на другие сроки. Пытаются договориться с другими авиакомпаниями, ничего не выходит. Все АНы задействованы. Но приказ министра (наше министерство – Министерство Общего Машиностроения) категоричен: завтра аппаратура и специалисты должны быть там. Понимаешь, возражать министру никто не решился». Помолчав он добавил: «Циклограмма новая. Изделие, считай, с нуля. Там тоже вопросов масса. Министр всё это понимает. Он не дятел. Я его знаю. Пересекался. Но раз даёт такую команду, значит вывернули наизнанку. А те, кто дал такую команду… Не будем о грустном».

В аэропорт я прибыл в установленное время.  Пришёл на то место где всегда собирались наши на эти рейсы. Наш маршрут в расписании не значился. Полёты осуществлялись в любое время, Лишь бы были коридоры.
 Вскоре собрались все и с недоумением задавали вопросы: «Где наши диспетчеры, которые организовывают отправку аппаратуры и специалистов?»


Долго никого не было.  Пошли предположения, что сегодня не улетим. Но наконец появился представитель нашей диспетчерской службы. Он сообщил, что тара изготовлена вся. Идёт упаковка аппаратуры и пломбирование.  Машина ждёт погрузки. «Но Анки то нету. Везти не на чём», - подытожил он.   
Спустя какое-то время от наших диспетчеров (их уже стало трое) узнаём, что у нас в аэропорту приземлился министерский борт. И практически в это же время прибыла машина с нашей аппаратурой. Но везти-то не на чём. Ждём.  Диспетчеры курсируют от нас до места нахождения нашей аппаратуры.


Наконец от одного из них поступает команда: «Пошли!» Следуем за ним.  Грузимся на транспорт аэропорта, доставляющий пассажиров к самолётам. Нас привозят к взлётной полосе, с которой мы всегда улетаем на условный «Юг». На полосе стоит ТУ 134. Это министерский борт. Возле самолёта прохаживаются пилоты. Увидев нас один из них, явно командир, восклицает: «Ого!» Что он имел ввиду не знаю. Расшифровать своё «Ого!» ему не дал приведший нас диспетчер.
Он сообщил, что по его информации министерский ТУ должен забрать и аппаратуру, и специалистов и безотлагательно отправляться к месту назначения.   


Эта информация развеселила командира. Чтобы не пояснять повод для своего веселья, он предложил подняться в салон всем желающим и спросить у себя: «Можно ли в такой самолёт грузить всё, что заблагорассудится?»
Я, как и многие воспользовался, предложением командира подняться в салон. Что ж он имел основание утверждать, что такой салон не для ящиков. Судя по его внутреннему наполнению он для деловых встреч, для принятия командирских решений. То, что чистота идеальная, это ещё ничего не сказать. Главное планировка салона. Рабочее место для совещаний, отсек для перелёта участников совещаний, отсек для отдыха, отсек для приёма пищи… Получше многокомнатной квартиры. На полу ковры. И многое другое, что поясняет реакцию командира. Такого я ещё не видел. И даже не ожидал, что такое может быть. Такое впечатление не только у меня.


Тем не менее, спустя всего несколько минут, подъехала машина с аппаратурой в деревянных ящиках. Ящики понятно не изящные, а с углами обитыми металлическими уголками, которые для кресел в салоне ничего не предвещают хорошего. Впрочем, как и для ковров. Как и для чистоты и порядка, какой увидишь не в каждой квартире.
Начались безрезультатные разговоры между нашими диспетчерами и командиром этого необычного для нас самолёта.  В конце концов командир сказал, что ему надо переговорить с министром. «Не хотелось бы мне отрывать его от дела, но от него есть наставление: где бы он ни был - на совещании, или дома, неважно какое время суток держать его в курсе о ситуации по отправке специалистов». На последнем предложении командир этого красавца лайнера сделал ударение и даже повторил его: «Отправке специалистов, а не фанерных ящиков».


В то время мобильной связи не было. Командир куда-то удалился. То ли ушёл в помещение аэропорта, то ли воспользовался каким-то имеющемся у него средством связи, например, рацией, я не знаю.
Мы, чувствуя куда всё движется разгрузили аппаратуру и подтянули её к грузовому отсеку. Второй пилот возражал, но ненастойчиво. Наконец, появился командир. По виду явно не в восторге.   
«Команда: грузить!» - сказал он, обращаясь почему- то не к нам, а к своему подчинённому. А затем буркнул себе под нос: «Интересно какое решение приняли бы, если бы корову или лошадь надо было перевезти?»


Грузим. Уже понятно, что мы едем не домой. Малые ящики влезли в грузовой отсек. А слишком габаритные явно не помещались. Предложили погрузить в салон, но без тары. Но тут взъерепенились диспетчеры. Кто даст разрешение снять пломбы. Вновь подключился командир самолёта. «Ящики ещё краской пахнут. Салон пропитается – не продохнуть.  Что тогда делать? Думайте не только о себе», - произнёс командир, уже не командирским голосом.   Этот довод имел вес. Явно, многие соглашались с ним.


Сейчас уже не помню, как решался этот вопрос. Кажется, писали какую-то бумагу наши диспетчеры и представители приёмки, которые летели вместе с нами. Конечно все разъёмы в приборах опломбированы, но вне сомнения вопросы при приёмном контроле будут. В ящиках уложены поглотители влаги. Для защиты приборов. Теперь эта функция исключена. Ящики остаются в аэропорту. Если надо будет прибор транспортировать обратно, где брать тару. Вновь изготавливать и отправлять. За чей счёт?  У каждой операции свои требования к её проведению. Команду дать просто, а выполнить её, не нарушая технических требований, уже не так просто. Но приказы такого уровня не обсуждаются. Они подлежат беспрекословному выполнению. Впрочем, наши ребята, которые непосредственно размещали наши ящики в грузовом отсеке говорили, что там уже был какой-то груз. Если бы не он, мы бы поместились. Не исключено, что пилоты «левачили».


Думаю, что министр обещание дал на самый верх, что выйдет на основную работу к назначенному сроку, а потому ни самолёт, ни приборы без тары его особо не волновали. Главное ему доложили, что его борт движется в нужном направлении. Утром он будет в аэропорту Крайний (Крайний – наименование аэропорта города Ленинск), а к вечеру приборы будут смонтированы и с изделием начнётся подготовка к основной работе. 
После погрузки мы все расселись поудобней в шикарных креслах и стали ждать взлёта. Весь проход в салоне был заставлен приборами. Мы, двигаясь по проходу переступали через них, стараясь не оставлять следов на их блестящей поверхности. Об этом неустанно просили составители бумаги об отправке без тары.


 Взлетели настолько аккуратно, что не все даже заметили, что мы уже не на земле. Пилоты и самолёт наивысшего класса. Мне в основном приходилось летать на грузовом АН 26. Это долго, с посадкой для дозаправки, с воздушными ямами, с жёсткими неудобными сиденьями, расположенными так, что ты смотришь не вперёд по ходу самолёта, а на противоположный бок салона. Но пассажиров, сидящих напротив ты не видишь, потому что по средине находится груз, увязанный и закреплённый стяжными канатами.
Все пассажиры-это твои коллеги. Поэтому знакомиться не надо. Через полчаса после взлёта собираются вместе перекусить. Понятно, что не на сухо. Потом расходятся по своим местам подремать. Потом прохаживаются по салону, спотыкаясь о канаты. Кабина лётчиков открыта. Можно подойти полюбоваться, как они управляют самолётом. Часто оказывается, что никак. Управляет автопилот, а лётчики сидят о чём-то базарят. Но один из членов экипажа (мне сказали, что это штурман), в течение всего полёта, а точнее того времени, когда я наблюдал за экипажем, непрерывно вёл какие-то расчёты. Говорят, что он сверяет курс, сверяет нахождение судна в воздушном коридоре, контролирует приборы… И очень многое чего ещё. И ещё всё время пока я стоял возле кабины периодически о чём-то докладывал командиру. В данном случае, может точнее сказать: «Докладывал непрерывно». Из его уст командир знал, всю обстановку, касающуюся самолёта.


То, что мы крутимся возле кабины члены экипажа не возражают. На вопросы отвечают. Периодически тоже по очереди проходят в салон контролируют надёжность крепления груза. Может ещё - что контролируют. Некоторым из нас даже разрешают посидеть на месте второго пилота. Это, наверное, исключительная редкость, но однажды такое было.  Одним словом, все свои. Террористов нет.


И вот теперь мы летим на таком чудесном лайнере.  Я расположился в кресле полулёжа начал дремать. Почувствовал, что меня тормошит кто-то. Открываю глаза. Товарищ из соседнего отдела. Буквально день назад был у нас на испытаниях, говорил, что ходят слухи о сокращении сроков проведения работ. «А мы хотя бы влезли в те, что есть», - говорил он, не скрывая недовольства, - будут посылать в командировку... Не поеду!»


Но оказывается поехал.  Протягивает мне рюмку, в которой грамм сто пятьдесят жидкости. В другой руке у него бутерброд. «Давай! За удачный рейс», - говорит он. Пришлось ото сна отречься на некоторое время. В самолёте я предпочитаю дремать. Полёты меня не воодушевляют. И выпивка тоже. Но в самолёте я предпочитаю немного выпить. В самолёте я не чувствую себя комфортно. Хмель немного притупляет дискомфорт. Не люблю высоты.  Для меня лучше рельсы в два ряда, чем набегающие облака. Выпил. Самогон. Крепкий, как спирт. Качество отменное. Явно не из табуретки. Осмотрелся. За рабочим столом министра восседают наши ребята и режутся в карты. Кроме игроков немало болельщиков с советами типа: «Ходи лошадью!». Тут же возле колоды карт пару бутылок, тоже, наверное, с самогоном и нарезанная колбаса. Некоторые сидят за обеденным столом что-то расписывают на широком листе бумаги. Они чем-то напоминают героев картины: «Запорожцы пишут письмо…». Перед взлётом командир попросил соблюдать чистоту и порядок. Больше лётчики в салон не заходили. Похоже, с такими пассажирами смирились.


На утро прибываем. В аэропорту нас уже ждут работники экспедиции.  По прибытию в экспедицию у нас забирают документы и везут их в бюро пропусков для проверки на наличие допуска на проведение работ. Если всё нормально оформляют прибытие, выдают пропуска и везут на испытательную площадку. Мы расселяемся в гостинице.  Поступают предложения отметить прибытие. Я против. Завтра с утра уйма работы. Испытатели в восемь утра должны быть на работе. Остальные могут подтянуться по мере появления вопросов. Учитывая атмосферу, складывающуюся вокруг этих испытаний состав специалистов был подобран таким, что все вопросы должны были решаться немедленно на месте, без ожидания ответа с предприятия. У некоторых были бумаги на право подписи за Главного Конструктора. Это не значит, что на предприятии остались специалисты похуже, чем, те что улетели.

Нет, те что остались смогут при необходимости смоделировать полученную при испытаниях ситуацию и дать необходимые рекомендации. Но для этого нужно время. Когда процесс моделирования ситуации завершён требуется время на формирование ответа, на его согласование, отправку по почте, регистрацию по прибытию, адресацию исполнителям и прочее, и прочее.  Поэтому наша группа была укомплектована специалистами испытательного, комплексного, теоретического, электронного, конструкторского подразделений. Были даже и монтажники, и слесари на случай, если придётся открывать прибор и что-то перепаивать. Кроме того, были представители приёмки. Когда командир говорил: «Ого!», он наверняка удивился количеству специалистов.
О результатах проведенных работ писать не буду. Не хочется.

Непредвиденное недоразумение

Был случай, когда я прибыл для проведения испытаний один. Не помню сейчас какова была цель этой командировки, почему командирован был именно я. В самолёте, кроме экипажа, я и диспетчер, сопровождающий груз. Скучно невероятно. И даже боязно. По прилёту пошёл получать пропуск на площадку, но мне в нём отказали. Сказали, что меня нет в списках на допуск к проведению работ.


Начальница экспедиции сказала, что мне надо возвращаться на этом самолёте, что я прилетел, у него сегодня обратный рейс, а следующий только через несколько дней. «Держать тебя просто так я не могу», - сказала она. Я впишу тебя в полётный лист и возвращайся. Иначе что ты тут будешь делать? Допуск тебе сделают не раньше, чем через месяц. Если ещё сделают».
Я вначале согласился, но потом, немного поразмыслив, категорически отказался. «Мне должен дать команду мой начальник», - сказал я.
- Я не знаю, какую он тебе даст команду. Но, если ты не улетишь сегодня, я тебя вынуждена буду отправить завтрашним рейсом другого предприятия, другого города. Такое в практике уже было. Получить оплату за возвращение из другого города такое себе удовольствие», - аргументировала она.
- Если я уеду без его команды, то я если и что и получу, так это расчёт по увольнению, - настаивал я на своём. Вы лучше помогите связаться с ним.
- Ты думаешь это так просто. У меня нет прямой связи с его кабинетом.
Похоже, глядя на мой кислый вид, она пошла на уступки:
-Ладно, попробую, через секретаршу Главного.
Связалась. Что-то тихо говорила в трубку. Выяснилось, что мой начальник сейчас на совещании у Главного.
- Секретарша сказала, что после совещания она всё ему передаст. Жди здесь! Не уходи, - сказала экспедиторша.


Здесь надо сказать, что авторитет у этой экспедиторши был высочайшего уровня. То было время повального дефицита на все товары народного потребления. А экспедиция находилась в городке, который снабжался, как столица, если не лучше. Через руки экспедиторши проходили все авиационные рейсы предприятия. Через них снабжались дефицитом все нужные люди. Кроме того, на авиарейсы особенно в летнее время проходили потоки пассажиров из офицерских семей, выезжающих на отдых из местности под кодовым названием «Юг» на настоящий юг или туда где можно провести лето детям. Офицерские семьи экономили на переезде, а у экспедиторши были свои дивиденды. Ну это я к тому, что коль она уже попросила о чём-то секретаршу, то та о её просьбе не забудет.


Начальник вышел на связь, практически мгновенно. Похоже секретарша не стала ждать конца совещания.

Я доложил ему обстановку и сказал, что я обратным рейсом возвращаюсь. На что тот ответил: «Иван. Я тебя послал туда сделать работу, а не покататься на самолёте».
«Но у меня же допуска нет», - возразил я.
-Ты мне скажи лучше, у вас там жарко?
- О! Очень даже,- ответил я, не понимая зачем ему эта информация.
-Пойди искупнись в Сыр-Дарье и через пару часов приходи в экспедицию.
«Через пару часов я не успею оформиться в самолёт на обратный рейс», - подумал я. Но начальнику об том не сказал.
Плохо, если она меня  отправит чужим рейсом в другой город. Но теперь всё зависит не только от меня. Это я тоже начальнику не сказал.
Меня также начал беспокоить вопрос: почему нет допуска. Без него мне забьют допуск к работам и на предприятии. Как говорится: «У страха глаза велики».


Ходьбы до Сыр-Дарьи от экспедиции десять минут. Пляж практически пустой.  Две девушки, обложившись книгами, задавали друг другу вопросы. Похоже, готовились к вступительным экзаменам. И ещё мужик. Он зашёл по колени в воду и смотрел куда-то вдаль. 
Настроения нет. Заходить в воду не хочется. Но уж слишком жарко. Окунаюсь. Вода мутная. Течение быстрое. Иду против течения почти стою на месте. Иду за течением, еле успеваю перебирать ногами, чтобы не упасть. Можно заплыть подальше от берега. Там вода почище, но и похолоднее. К тому же коварна река на глубине. Я однажды заплыл до линии расположения буев. До самого буя было довольно приличное расстояние.  Вдруг неожиданно ощущаю удар вбок. Это течение меня поднесло к бую, и со всего маху, долбануло об него. Поэтому повторить такой трюк я не стал.


Возвращаюсь в экспедицию.  Хотя до выработки двух часов ещё далеко. И что дадут эти два часа. Проверка на допуск не меньше месяца.
Только я зашёл в экспедицию на меня накинулась начальница: «Где ты ходишь?  Тебя ждёт машина. Езжай немедленно».
- В аэропорт?- спрашиваю я. - На самолёт?
-Какой самолёт? На тебя уже пропуск выписан на площадку. Езжай с водителем в бюро пропусков, забирай пропуск и гоните.  С начальником свяжешься с площадки. Он срочно ждёт от тебя информацию. Как и через кого выйти на связь ты знаешь.
-Знаю. Сейчас возьму свои вещи и поедем.
-Вещи твои уже в машине. Не теряй времени, - торопила меня экспедиторша.  Явно она сменила свою позицию о моём возвращении.
А допуск к работам у меня был, но не передан с нашего предприятия сюда на десятку.
И ещё я узнал, что Главный спросил моего начальника:
-Что там на «Юге?»
-Жду звонка.
-Держи меня в курсе.
Что было бы, если бы я вернулся, не выполнив работу, можно только догадываться.  Чтобы яснее было - Главный – Главный Конструктор – это если кратко. Если чуть подробнее – академик, дважды герой социалистического труда, Кавалер Ордена Октябрьской Революции, пяти орденов Ленина, Ордена Трудового Красного Знамени…). Перечислять всего не буду – не об этом тема. 
Главное: когда-то это было! И я ещё об этом помню.