1. Лев Мышкин как тип личности и тип безумца

Князь Мышкин из романа Федора Михайловича Достоевского «Идиот» – сложный собирательный образ, чистого, незапятнанного, не связанного порочащими человека условностями бытия.  При встрече с ним Настасья Филипповна говорит: «Первый раз человека вижу». Потому что о человеке и о любви Мышкин рассуждает с пылкостью первых адептов Христа. Это был дерзкий эксперимент Достоевского, который задумал написать образ «абсолютно прекрасного человека», духовно чистого и незамутненного, и проверить действие заветов Христа в современном мире, измерив его зло и добро «меркой Христовой проповеди».

Увенчалась ли авторская идея создания «князя Христа» успехом, сказать трудно, но совершенно очевидно, что Федору Михайловичу сложный эксперимент с идеалистом Мышкиным удался: он гениально показал утопичность идей своего героя, вступившего во взаимодействие с обществом и потерпевшего поражение при столкновении с реальностью. В начале работы над замыслом «Идиота» автор в письме к поэту А.Н. Майкову так выразил отношение к своему детищу: «Роман есть и, если бог поможет, выйдет вещь большая и, может быть, недурная. Люблю я ее ужасно и писать буду с наслаждением и тревогой» (Достоевский. Письма, с. 33). «По глубине замысла, по ширине задач нравственного мира, разрабатываемых Достоевским, этот писатель стоит у нас совершенно особняком. Он не только признает законность тех интересов, которые волнуют современное общество, но даже идет далее, вступает в область предвидений и предчувствий, которые составляют цель не непосредственных, а отдаленных исканий человечества», – так писал о Достоевском его современник М.Е. Салтыков-Щедрин, во многом оппонирующий писателю (Салтыков-Щедрин, с. 438). Сам автор в черновиках к роману «Бесы» (1864–1865 гг.) рассуждал так: «Человек на земле возлюбить другого как самого себя не может по заповеди Христовой, «я» препятствует, закон личности не дает. Но по закону природы человек тянется к этому идеалу. Такой идеал возможен, но в результате развития каждого личного «я» до такого состояния, когда человек не может не отдать свое «я» другим без остатка». Писатель размышляет о высшем духовном идеале. Салтыков-Щедрин высоко ценил этот философский концепт Достоевского о природе человеческого «я» и идеале, о земном несовершенстве перед высшей христианской заповедью о любви к ближнему, как к самому себе, труднодостижимой на земле.
 
У героя Достоевского не было одного конкретного прототипа, но были идейные и литературные предшественники. При создании идеального героя, автор исходил из огромного опыта мировой литературы и в поле его зрения оказались Дон Кихот Сервантеса, Бедный рыцарь А. С. Пушкина («Жил на свете рыцарь бедный…»:  «Сцены из рыцарских времён», 1835; барон Альбер в маленькой трагедии «Скупой рыцарь», написана в 1830, опубл. в 1836), Жан Вальжан Виктора Гюго из романа «Отверженные» (Туниманов, с. 547). Через семью Павлищевых (родственников А. С. Пушкина) в роман Достоевского вплетается пушкинская тема, в частности — стихотворение «Рыцарь бедный». Образ этого рыцаря становится смысловым ключом к трактовке Мышкина как чистого, преданного идеалу человека, над которым довлеет трагическая обреченность на непонимание и одиночество.
 
На протяжении полуторавековой истории образ князя Мышкина рассматривался то как руссоистский «естественный человек», то как близкий к ренессансному донкихотствующий персонаж, то как «чувствительный человек» сентименталистско-романтического времени, черты которого находят в «положительном герое» русской литературности 1850-1860-х гг. Типологически Мышкин связан с одной разновидностью русского подвижника и праведника, который способен пострадать, претерпеть за людей (Макар Долгорукий, Зосима, Алеша у самого Достоевского; праведники Лескова). Слова Иисуса Христа в Евангелии от Иоанна (стих 11) «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец», которые Достоевский подчеркнул в личном экземпляре Библии, вводят в круг понятий, волновавших писателя, и помогают исследователям лучше увидеть  замысел романа и понять «истинную «суть» Мышкина» (Туниманов, с. 547). В 14-м евангельском стихе от Иоанна эта мысль дополняется словами о знании своих овец. В романе «Братья Карамазовы» (Книга двенадцатая, гл. XIII) эту цитату произносит присяжный поверенный Фетюкович, защищающий Дмитрия Карамазова: «Распятый человеколюбец, собираясь на крест свой, говорил: "Аз есмь пастырь добрый, пастырь добрый полагает душу свою за овцы, да ни одна не погибнет…"». В «Дневнике писателя» за 1873 год (гл. VII «По поводу выставки») Достоевский рассуждает о роли русского духовенства и пишет о том, как поступил бы «пастырь добрый». Вероятно этим обусловлены отсылки литературоведов и критиков к евангельскому образу «пастыря доброго» по отношению к самому Достоевскому и к его идеальным, христоподобным героям, к которым относится и князь Мышкин.
 
Фёдор Достоевский выбрал фамилию Мышкин для главного героя своего романа, возможно, из-за её символизма. Литературная ирония подразумевает  противопоставление «маленькой», «безобидной и смиренной» фамилии Мышкин грозному имени Лев (полное имя героя – Лев Николаевич Мышкин), символизирующему царственность и силу. Этот персонаж Достоевского не имел прямого отношения к священнослужителям, но ему была дана фамилия, которую носили благочестивые церковные пастыри – потомственные священники из древнего рода Мышкиных,  упомянутых Н. Карамзиным в «Истории государства Российского» (Туниманов, с. 548).

Современные источники сообщают о распространенности фамилии Мышкин среди низшего сословия того времени, включая духовенство и разночинцев, дают короткие жизнеописания церковнослужителей и «почтенных старцев» (например, Ипполита Мышкина, 1825–1905), выдающихся пастырей, смиренно носивших родовитую фамилию Мышкин, а также сведения о существовании ветвей духовной династии Мышкиных (уржумской,  лажской,  лебяжской) на Вятской и Орловской землях вплоть до 1920-х гг. В начале XX в. и в преддверии революции многочисленные представители духовного рода Мышкиных служили почти во всех уездах Вятской губернии. Местный источник сообщает: «Мышкины – не только одна из самых распространенных на Вятской земле священнических фамилий, но и одна из самых старинных, уходящая корнями родословного древа в глубь веков. К примеру, еще в первой половине XVII ст. служил в с. Кырмыж Хлыновского (затем Вятского) уезда пономарь Иоанникий Мышкин, уже имевший позади богатую духовную родословную. Его сыновья пошли по стопам отца. Федор и Иван стали священниками, Никифор – пономарем. В свою очередь и их дети, внуки и правнуки становились священниками, диаконами, псаломщиками, разъезжаясь во все концы обширной Вятской земли. С каждым веком род Мышкиных становился все более и более многочисленным, уподобляясь могучему ветвистому дубу. В 1820 г. только в духовных заведениях Вятской губернии обучалось более 50 юношей Мышкиных!». «Один из представителей рода Мышкиных – Николай Семенович Мышкин, 1881 года рождения – служил в сане священника в 1920-х годах в селе Шурма Уржумского уезда. С 1903 по 1923 год он был учителем народных школ, а 1 марта 1923 года рукоположен в сан священника. К сожалению, о его дальнейшей судьбе ничего не известно» (Мышкины). При этом, следует обратить внимание на странное замещение в приходском мире в предреволюционные годы, когда на смену сыновей из священнических фамилий в семинарии и приходы стали приходить крестьянские сыновья: «Многие сыновья священников, зачастую представители древних священнических родов, оставляли дело своих предков и, как «просвещенные дети своего времени», поступали в столичные институты, университеты, а некоторые даже в революционные кружки, где напрочь ломалось их былое религиозное мировоззрение. Им же на смену в духовные семинарии зачастую шли выходцы из крестьянства, той среды, где религиозность была еще очень крепкой, и потому из таких людей получались настоящие Христовы пастыри, горевшие огнем апостольской веры. Может быть, в этом был даже Промысел Господень: ведь впереди стояли годы лютых гонений и раскола, время, когда Господь поистине проверял людей на прочность веры…» (Мышкины). Дав своему персонажу имя Лев Мышкин, Достоевский сознательно «приземлил» его, желая подчеркнуть духовную кротость этого «последнего представителя древнего, но обнищавшего аристократического рода».
 
Биографические параллели с духовенством сами по себе любопытны, поскольку сам Фёдор Михайлович имел куда более тесные и прямые связи с духовенством, но не по фамилии Мышкин. Его дед, Андрей Достоевский, был реальным православным священником в селе Войтовцы на Подолье (ныне Украина), что наложило отпечаток на религиозные и философские взгляды писателя. Исследователи творчества Достоевского часто отмечают, что в образе князя Мышкина автор пытался воплотить христианский идеал «положительно прекрасного человека», что по своему духу глубоко связано с церковным служением. Хотя князь Мышкин священником не был, подобные детали и символические переклички, связанные с жизнью русского священничества, подробно разбираются в материалах о религиозном миропонимании писателя.
 
Иисус Христос и христианские праведники были главным литературным ориентиром для Достоевского, поставившего перед собой цель изобразить истинное добро, всепрощение и сострадание и показать, какова искренняя, идущая от сердца жизненная и философская позиция, которая воспринимается современным обществом, и какую реакцию она вызывает у людей самых разных слоев, к какому итогу приводит. Писатель создал сложную трагическую биографию Мышкина, наделив его собственной тяжелой болезнью – эпилепсией («падучей»), а также передал ему свой сокровенный духовный и мыслительный опыт и литературные идеалы: образ «естественного человека», борющегося со злом. Самыми яркими культурно-литературными прообразами князя Мышкина стали Дон Кихот Сервантеса и мистер Пиквик Чарльза Диккенса.

Что касается реальных прототипов князя Мышкина. Как уже было сказано выше, - это собирательный образ, не имеющий конкретного прототипа, ибо, по словам Л. П. Гроссмана, «в своей творческой работе Достоевский никогда не стеснял себя данными действительности и подлинными признаками прототипа: ему нужна была не
определенная конкретная фигура во всех ее особенностях, а лишь
ее художественная выразительность» (Гроссман Л. П. Достоевский-художник // Творчество Достоевского. М., 1959. С. 363). Тем не менее исследователи отмечают влияние на образ Мышкина реальных исторических лиц: Петра Чаадаева, русского мыслителя с трагической судьбой, и Л. Н. Павлищева, племянника А. С. Пушкина. Как указывают исследователи, именно философ Петр Чаадаев и племянник А. С. Пушкина Лев Николаевич Павлищев и его отец — послужили для Ф. М. Достоевского важными «культурными кодами» и праобразами в процессе формирования духовных взглядов князя Мышкина. Для придания достоверности своему герою и реалистической масштабности повествованию автор добавил к биографии Мышкина факты опекунства, ввел в текст фамилию Павлищевых, дал своему герою имя Лев Николаевич. Реальный опекун, Николай Андреевич Павлищев, в свое время принял католичество, что вызывало глубокий идеологический спор в пушкинском кругу. В романе Достоевского это отражается в обескураживающем известии о переходе Павлищева в католицизм  и  Мышкин произносит страстную речь, в которой заявляет, что католичество есть «вера нехристианская».
 
Следует вспомнить, что образ «естественного человека», окончательно сложившийся в творчестве Жан-Жака Руссо, обладал такими характерными чертами как искренность, наивность, непорочность, предельная откровенность и первозданная чистота в представлении о счастье / любви /дружбе как добродетелях «сердца человеческого». В ранней романтической поэзии увлечение руссоизмом перетекло в культ «искреннего чувства», «естественной красотой» – в стихию «естественных» чувств, вызванных пробуждением природы.
 
В моей монографии 2008 г.: «В эпоху Руссо "rеverie" означало непринужденное, непрерывное, замедленное течение мысли (духа). В противоположность рассуждению (rеflexion) или анализу (analyse), выполняющим осознанные, волевые, интеллектуальные функции, rеverie позволяет мысли (esprit) обнаружить нечто в ее первоначальной, естественной, деятельности за пределами противоречий логики и повседневных забот. Вот почему Руссо отказывался установить различия между мечтаньем (rеverie), размышлением (mеditation), созерцанием (contemplation), экстазом (extase) и безумием. Эта часть "Я" не подвержена морализаторскому рассмотрению, подобно проблеме порока и добродетели. При этом Руссо относит r;verie к своим лучшим качествам, он не свободен от нарциссизма и сожалеет лишь о быстротечности лет. И Руссо, и Ламартин – поэты грез и мечтаний» (Монография 2008. Гл. 2. С. 84). Но уже во времена Гейне сентиментальное подражание Петрарке представлялось «неким лирическим донкихотством» (Гейне, с. 242). Колыбелью «естественного человека», еще не отпавшего от «материнского лона», была  в сознании романтиков юная Эллада: в «Гимнах к Ночи» Новалиса возвращает читателя к «небесной» символике, архетипу Человека «между небом и землей», т. е. к гипотетическому естественному состоянию, к которому человек всегда стремился. Отсюда популярный в романтизме мотив ностальгии о «беззаботном детстве» Европы, которое сохранилось в сознании европейца и в его «дискурсе убеждения» как воспоминание о «золотом веке человечества», как миф, дошедший до наших дней и неукоснительно поддерживаемый в современной общественной ментальности.

Князя Мышкин опоздал родиться, подобно тому как Дон Кихот оказался не ко времени со своими идеальными представлениями о любви и чести. Впервые сравнил героя «Идиота» с Дон Кихотом сам Достоевский. Впоследствии  глубокое сходство с персонажем Сервантеса стало одним из главных объектов анализа в отечественной и мировой литературной критике. Говоря о Дон Кихоте, Достоевский прямо указывал, что «из прекрасных лиц» в литературе самым законченным является герой Сервантеса, который прекрасен именно потому, что одновременно «смешон». Личность безумца, близкая к Дон Кихоту, была идеализирована романтиками, которого, однако, уже Генрих Гейне воспринял как сатиру на «рыцаря с золотыми шпорами» (во введении к немецкому изданию «Дон Кихота» Сервантеса). По мнению немецкого поэта, такая сатира стала возможна при перемешивании в романе Сервантеса «возвышенного с низменным» и создании «прекрасной пропорциональности», позже разрушенной в английском «мещанском романе», но восстановленной Вальтером Скоттом, создателем исторического романа, который возвратил романам «гармонию аристократического и демократического элементов» и превратил их в «высшие образцы драмы» (Гейне, с. 240 – 241). Вариант мятущегося «чувствительного человека», к которому обратились в эпоху  сентиментализма и развили до высшей точки в период романтизма, затем, в русской литературе 1850 – 1860 гг., представили как «разновидность гармонической личности» в парадигме «положительных героев».
 
Положительный герой в России рождался в дискуссии, которая протекала как в самом романе, так и вне его. Для Достоевского оба персонажа (Мышкин и Дон Кихот) были воплощением абсолютной христианской любви и альтруизма, которые выглядят безумием в прагматичном обществе. Известный испанский философ и писатель Мигель де Унамуно  в трактате «Житие Дон Кихота и Санчо» сближал образы Ламанчского рыцаря и князя Мышкина, называя обоих «безумцами», чья вера и чистота противостоят бездуховному миру. Отечественные исследователи (В. А. Багно, К. А. Степанян) отмечают, что оба героя искренне стремятся искоренить зло, но в итоге их вмешательство в реальную жизнь приводит к катастрофическим последствиям и для него и для окружающих.
Есть ряд аналогий между «князем Христом» и евангельским Христом в романе. Однако Мышкин –  это не евангельский Христос в видении пророка Иоанна, ибо совершенно свободен от мистицизма, не подает себя как посланца провиденциальных сил, не выражает идеи искупительного страдания и царства Божия в загробной жизни. Идея Мышкина – это не новозаветная мысль о личном спасении людей, способных уверовать в Бога, а мысль, характерная для нового времени,  а поиск человека в человеке, возрождение обездоленных и униженных и в этом проявилось понимание христианства Достоевским.Мышкин выступает как «князь Христос» уже потому, что целиком живет для других и пытается всеми силами души, со всей пылкостью своего христианского сердца служить человеку, следуя Христовой заповеди «Возлюби ближнего своего», но оказывается в положении, в котором оказался Христос-проповедник. Мышкину не доверяют, его постоянно испытывают, о нем говорят, что «он не от мира сего». Он, как и Дон Кихот, мимо своего желания, находится в положении человека, над которым посмеиваются, которого отталкивают и вводят в конфликт с этим миром, который захвачен страстью. Князь Мышкин, как и все герои романа, также захвачен страстью особого рода: идеей любови-сострадания к человеку. Эта пылкая идея, не осуществимая среди окружающих его людей, поглощенных гордыней и эгоцентризмом, разрушает его духовное равновесие, гармонический строй души. Эгоистичный «закон личности» и личностное «я» становятся главными препятствиями на пути к бескорыстной любви и стремлению к идеалу, при том, что несмотря на человеческий эгоизм, сам «закон природы» и человеческая душа непрерывно тянутся к совершенству и спасению. Однако такой компромисс невозможен, ибо при достижении идеала,  исчерпано пребывание такого человека на земле. Такому человеку уже нужна будет другая жизнь, что и случается с князем Мышкиным: он снова уходит в безумие, через которое и будет созерцать мир и рождать истины.

Литература и источники

Гейне Г. //  Литературные манифесты романтиков. С. 240 – 241.
Достоевский Ф. М. Идиот. Ижевск: Удмуртия, 1984.
Достоевский Ф. М. Письма. Т. 11. М.-Л., 1930.
Достоевский Ф.М. Записные тетради Ф.М. Достоевского... Бесы. М.-Л., 1935.               
Мышкины. Уржумские и лебяжские ветви духовной династии Мышкиных. Эл. источник: Салтыков-Щедрин М.Е. ПСС. Т.8. 1937.
Туниманов В. Роман о прекрасном человеке // Достоевский Ф. М. Идиот. Ижевск: Удмуртия, 1984.