Попаданец. Чернобыль. До взрыва 12 часов. 4

Глава 4. Человек, который знал слишком много

25 апреля 1986 года, 18:00.
Припять, улица Курчатова, городской отдел.

Алексей выходит из здания горотдела с двумя мыслями.

Первая: он жив. Это уже победа.

Вторая: за ним следят.

Не профессионально — это он бы еще простил. Следят топорно. Через дорогу, у киоска «Союзпечать», стоит парень в джинсах и кожаной куртке — «афгани»? — и крутит в руках зажигалку. Не закуривает. Просто крутит. И смотрит. Не на витрину, не на прохожих. На дверь горотдела.

Когда Алексей выходит, парень отворачивается, делает шаг к киоску, но слишком резко — спотыкается о бордюр.

«Новичок», — думает Алексей. — «Или меня не считают опасным».

Второй — в машине. Темно-синий «Москвич» с затемненными стеклами припаркован на противоположной стороне улицы, у самого поворота. Двигатель заведен. Водитель в зеркале заднего вида провожает Алексея взглядом.

— Вы просто ошиблись сменой, товарищ Морозов, — сказал Белов на прощание. Фраза была громкой, для коридора, для стен. Но когда майор жал руку, он стиснул пальцы Алексея до хруста и добавил шепотом: — Не делай глупостей. Я за тобой смотрю.

Алексей кивает парню у киоска. Тот вздрагивает и наконец-то прикуривает — даже не затягиваясь, просто чтобы сделать вид.

За ним следят. Он знал, что так будет. Но от знания не легче.

Он идет к проспекту Ленина. Карта Припяти в голове — не из воспоминаний чужого тела, а из будущего, из туристических маршрутов по зоне отчуждения. Он знает этот город как мертвый. А теперь учится знать его как живой.

18:15.

Он заходит в универсам «Припять» — тот самый, где через год будут мародеры разбивать витрины. Сейчас здесь очереди, запах копченой колбасы и вокзальная суета. Алексей берет палку «Докторской», буханку бородинского и литровую банку томатного сока.

В кассу — очередь из трех человек. Перед ним — женщина с кудрявой девочкой лет пяти. Девочка грызет пряник и смотрит на Алексея круглыми глазами.

— Дядя, а почему у вас руки дрожат?

— Юля! — шикает мать. — Извините, она у меня...

— Ничего, — Алексей улыбается. Улыбка выходит кривой. — Просто устал, Юля. Работа тяжелая.

Девочка кивает, как взрослая, и продолжает грызть пряник. Она даже не подозревает, что через тридцать шесть часов ее эвакуируют из этого города в неизвестность. Что пряник, который она ест, уже облучен? Нет, пока нет. Пока опасность только в воздухе, в невидимых частицах, которые поднимутся в небо через 7 часов.

Алексей отворачивается. Если он начнет думать о каждом ребенке в Припяти, он сойдет с ума.

18:40.

Он возвращается в квартиру. Съемное жилье на Дружбы Народов — крошечная однушка, душ на лестничной клетке, туалет в конце коридора. Запах чужого табака, чужих носков, чужой жизни.

Закрывает дверь на щеколду. Садится на раскладушку. Раскладывает на столе покупки — колбасу, хлеб, сок. Надо поесть. Организм требует энергии, хотя горло сжимает спазм.

Ест прямо из банки, почти не жуя. Мысли текут параллельно.

«Белов мне не поверил. Вернее, не поверил до конца. Сказал: „Докажи“. Как доказать, что реактор взорвется, если он еще не взорвался? Лабораторных крыс нет. Графитовых вытеснителей вживую не покажешь».

Он откусывает хлеб. Толстокорый, кисловатый бородинский. Настоящий. 1986 год.

«Значит, действовать нужно не через веру. Через действие. Я должен создать ситуацию, при которой остановка реактора станет единственным возможным решением. Для этого надо...»

Он замирает. Ложка с соком застревает на полпути ко рту.

На стене — след. Нет, не грязь. Не трещина.

Отпечаток.

Пальца.

Чужого пальца, который кто-то оставил на побеленной стене над столом. И не просто отпечаток — волокно ткани. Серое, почти незаметное. От перчатки.

Алексей медленно ставит банку. Подходит к стене. Трогает.

Свежее.

Не глубокая царапина, не старая отметина. Кто-то опирался рукой об эту стену сегодня. Пока его не было.

Он обходит комнату. Смотрит на окно — закрыто на шпингалет. Дверь — щеколда не сломана, но это не показатель. Щеколды в 86-м открываются любой спицей за три секунды.

Шкаф. Полки. Книги — Булгаков, Стругацкие, учебник английского. Обычный советский технарь.

И — провод.

Тонкий, почти паутинный, идет от радиоприемника к... никуда. Не к розетке, не к антенне. Просто припаян к металлической ножке стола.

Прослушка.

Не КГБ-шная — слишком топорно. И не профессиональная жучковая станция. Любительская. Кто-то, у кого есть время, медные провода и самое главное — зачем.

Алексей садится обратно.

За ним следят не только люди в форме.

— Кто ты? — шепчет он стене. — Кому я понадобился?

Ответа нет. Только радио — все та же «Селга» — вдруг включается само. Без скачков, без треска. Просто зазвучало на половинной громкости.

«...Внимание, граждане! Передаем экстренное сообщение штаба гражданской обороны...»

Алексей замирает. Сердце ухает вниз.

«...Завтра, 26 апреля, с 10:00 до 12:00 в городе Припять будут проводиться плановые учения по отработке действий при чрезвычайных ситуациях. Просим население сохранять спокойствие и следовать указаниям...»

Учения. Плановые.

Он не помнит из хроники никаких учений 26 апреля. Никто никогда не упоминал.

Или — упоминали. Вычеркнули из официальных отчетов. Или — не придали значения. Или — это ложь, прямая дезинформация, чтобы люди не паниковали, когда начнется эвакуация.

Или — это предупреждение.

Адресованное ему.

«Мы знаем, что ты здесь. Мы знаем, что ты собираешься что-то делать. Не надо».

Алексей вскакивает. Его тошнит. Не от радиоактивности — от страха. Холодного, базального, как у крысы, которая чувствует приближение кота.

Он подходит к окну. Осторожно, за занавеску, смотрит во двор.

Темно-синий «Москвич» все еще стоит. Водитель сменился — теперь за рулем коренастый мужик, тот самый «борец» из комнаты досмотра. Он курит. Ждет.

Алексей пятится от окна. Ложится на раскладушку. Закрывает глаза.

В голове — таймер обратного отсчета.

6:12:00

— Ладно, — говорит он в пустоту. — Прятаться некуда. Убегать — подписывать себе приговор. Значит, идем вперед.

Он открывает глаза. Смотрит на потолок. Побелка, люстра с одним перегоревшим рожком. Обычная советская квартира.

В ней кто-то рылся сегодня. Кто-то, кто знал, где искать.

И этот кто-то — не Белов. Майор не стал бы оставлять следы. Майор — профессионал. Он бы вошел, всё посмотрел, ушел — и ты бы не заметил.

А это — дилетант. Торопливый. Или наглый. Или...

— Или он хотел, чтобы я заметил, — заканчивает мысль Алексей. — Чтобы я знал. Чтобы боялся.

Но он боится не того, чего нужно.

Алексей Морозов (Алексей из 2024 года) не боится смерти. Каждую секунду в активной зоне реактора умирают миллиарды нейтронов. Смерть — это просто переход в другое агрегатное состояние.

Он боится не успеть.

Он садится. Берет лист бумаги — из стопки для принтера (нет, не принтера, для пишущей машинки). Шариковая ручка — синяя, «Союз», царапает бумагу.

Пишет.

«План действий на 18:00–01:23».

Достать доступ в четвертый блок. (Вариант — подкуп? Угрозы? Убеждение?)

Найти оператора, который согласится поднять мощность выше 3200 МВт — нет, это безумие. Нужно не поднять, а удержать.

Вывести из строя систему аварийного охлаждения контуров? Нет, это вызвать аварию. Блокировать АЗ-5? Самоубийство.

Поговорить с Дятловым наедине. Без свидетелей. Без КГБ. Как инженер с инженером.

Он зачеркивает четвертый пункт.

Дятлов — фигура сложная. В официальной версии — виновник, идиот, преступник. Но Алексей читал его мемуары. Дятлов не был идиотом. Он был человеком системы. А система сказала: «Проведи эксперимент. Неважно, что реактор в нестабильной зоне. Москва приказала».

Кто отдал приказ?

Кто настоял на проведении испытаний в ночь с 25 на 26 апреля, когда реактор работал на минимальной мощности?

Кому было нужно не останавливать блок?

Алексей смотрит на «жучок» под столом. На отпечаток пальца на стене. На темно-синий «Москвич» за окном.

— Вы думаете, что я стану играть по вашим правилам, — шепчет он. — Нет. Я изменю правила.

Он рвет листок на мелкие клочки. Спускает в туалете. Проверяет — бумага не застряла в бачке. Умывается ледяной водой из-под крана.

Готовится выходить.

19:30.

Он стоит на пороге своей квартиры. В кармане — пропуск на ЧАЭС (настоящий? украденный? подаренный судьбой?). Пара десятков рублей («советских денег», которые пахнут металлом и мылом). И спички.

Спички — на случай, если придется что-то поджечь.

Алексей выходит на лестничную клетку. Темно, лампочка перегорела. Пахнет кислой капустой и кошками.

На площадке между четвертым и пятым этажами кто-то стоит.

Силуэт. Почти не видно.

— Кто здесь? — голос Алексея звучит хрипло.

Молчание. Потом — звук шагов. Вниз, по лестнице. Быстро, почти бегом.

Алексей бросается следом. Перепрыгивает через ступеньки. Внизу — хлопает дверь подъезда.

Он выбегает на улицу.

Человек в серой куртке садится в «Москвич». Машина уезжает, не включая фар. Алексей успевает заметить только номер — одна буква, три цифры.

И — запах.

Тот же, что в комнате охраны. Крепкий мужской одеколон. «Шипр». И под ним — что-то еще. Сладковатое. Лекарственное.

Валерьянка.

Кому на посту нужно пить валерьянку?

— Товарищ Морозов!

Алексей оборачивается.

Парень из киоска — тот самый, с зажигалкой — стоит в двух шагах. Теперь он без кожаной куртки, в свитере. И зажигалку уже не крутит.

— Вас ждут, — говорит он. — Горотдел. Время — 19:45.

— Я знаю, — отвечает Алексей. И добавляет: — А вы скажите своему начальнику, что не надо было лезть в мою квартиру. Вещи на место не положили. Стол сдвинули.

Парень бледнеет. Только сейчас, в свете уличного фонаря, видно — ему лет двадцать. Мальчишка.

— Я не... — начинает он.

— Я не с вами, — перебивает Алексей. — С тем, кто в «Москвиче». Передайте: если думает, что я испугался, пусть ищет другого дурака.

Он разворачивается и идет к горотделу.

Парень — Зажигалка — топчется на месте, не зная, идти следом или остаться.

Алексей не оглядывается. Спина чешется между лопаток — туда, куда направлен ствол снайперской винтовки. Или просто взгляд. Или паранойя.

Он уже не различает.

До взрыва — 5 часов 38 минут.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.