Заботы среднего возраста. Анна, Бао, африканочки

Согласно базе данных, у меня пятьсот четыре жены, из коих четыреста семьдесят три проживают со мной на Острове. Тринадцать жен номинальны, так как пока слишком юны для физической близости. На своем компьютере я могу сортировать их по алфавиту, расе, возрасту, месту и времени изъятия, родственным связям, образованию, адресу, текущему занятию, наличию детей, росту и десятку других признаков. Приложены и фотографии. И это удобно, потому, что всех уже упомнить не могу.

Детей у меня, а они тоже в базе, на сегодняшний день девятьсот восемьдесят девять. И еще девяносто семь на подходе. С этими еще хуже –  узнаю сотни три, в основном от самых любимых жен, – но заботится приходится обо всех. Кормилицы, ранние воспитатели, детсады, поликлиники, школа. Спорт, музыка, танцы, развивающие игры, индивидуальное обучение талантливых. В обслуживание вовлечены без малого тысяча человек.

Передо мной на экране мелькают имена, числа, лица, фигуры. На страничке почти каждой девочки есть иконка, позволяющая посмотреть ее нагие фотографии и видео, но я на нее не кликаю. Я не выискиваю себе подружку на вечер, а пытаюсь понять куда все идет, и что нужно по этому поводу сделать.

Да, так я и предполагал. До четверти жен не могу опознать по фотографии и имени. И это ставит резонный вопрос; а нужны ли мне новые? И если некоторых из своих жен я имею всего раз в несколько месяцев, зачем их всех перевозить на Остров? Те, что проживают на удалении, приезжают чаще. Та же Ванда. Живет в своем Лос-Анжелесе, имеет от меня двоих детей. Которых воспитывает со своим номинальным мужем Питером. И которые унаследуют все его миллиарды. Что Ванда будет делать на Острове? Знаю, что она хотела бы переехать, но зачем это мне? Она была здесь месяца три назад, соскучусь – приглашу снова.

Нет, конечно, новые девочки нужны. Потому что старые начинают уходить. Когда я ее взял, Эвелин Моррисон было тридцать шесть. Она была, что называется, сладкая женщина, притягательна донельзя. Родила до меня двух девочек, в то время подростков, и, после, троих детей мне. Но ведь появилась она у меня одиннадцать лет назад, и ее репродуктивный возраст подходит к концу. Хотя, совсем недавно ее видел, все еще довольно хороша.

Но вот Бенойт, основательнице нашего модельного дома, повезло меньше. Она моложе Эвелин на несколько лет, но рак не щадит никого. Мы сделали для нее все, что могли, но этого оказалось недостаточно. У нас появилось кладбище и на нем одинокая могила. Пока одинокая.

В любом случае, нескольких новых девочек в год будет вполне достаточно. Я последнее время брал где-то под пятьдесят.

В среднем, по одной африканочке через месяц. Началось все лет десять назад, чуть меньше. Мне тогда захотелось прокатиться по Африке. Собрал для этого стандартную компанию; пять сотрудников и шесть сотрудниц –  из них четыре симпатичные, по понятным причинам. Стандартная программа; Кэйптаун, сафари – довольно интересно, – озера, водопады, еще какие-то города. Конечно, приглядывался к женщинам. Были интересные, но мне хотелось попасть в настоящую глубинку и посмотреть, что можно найти там.

И в таковую меня привезли. Оказалось даже не слишком далеко; чуть больше шести часов на машине от Чукуду, правда три из них по исчезающей в траве грунтовке. В двух грузовичках везли с собой все; от запасов воды и пищи до портативного туалета. Как оказалось, не зря.

Деревня оказалась действительно примитивной; несколько десятков хижин из жердей, веток и соломы. Один предприимчивый хозяин вмонтировал в стену своего дома крыло и дверь от легковушки, другой – жестяную вывеску, рекламирующую “Пепси”.  Белое каменное здание, что-то официальное. Поликлиника? Школа? Что-то административное? Заброшено.

Костлявые длиннорогие коровы, любопытные козы, суетливые куры. Высохшие старухи, мужики с голыми торсами, мосластые юноши. А вот женщины хороши. Даже и средних лет, не говоря уже о мамочках с младенцами. А девчонки... 

Девчонки – просто прелесть. Цвета темного меда, круглолицые, глазастые, с широкими, но аккуратными носиками, полными губками, тонкими шейками, потрясающими фигурками. Мелкие косички черных курчавых волос туго стянуты и плотно уложены на идеальных головках. Босые. В длинных сатиновых юбках и кусках ткани, свисающих с шеи и закрывающих грудь спереди. Сбоку грудь оставлена всем заинтересованным для рассмотрения. Как и короткая худенькая спина.

Любопытные. Конечно, ведь скучно же, а тут такие понаехали. Косятся издалека, хихикают и совещаются между собой, подходят все ближе и ближе, принимают приношения; конфеты, засахаренные фрукты, баночки с напитками. Смеются с нами и над нами, что-то говорят. Позволяют себя фотографировать.

Все чудо как хороши, но две особенно. Я их отслеживаю, потом подзываю к себе нашего гида, говорю ему пойти и выяснить, можно ли предложить этим двум службу у меня. На вывоз. И чтобы с деньгами не зажимался, обещал сколько потребуется, но решил вопрос быстро.

Старшему деревни – сухонькому, но коренастому старичку – уже проплачено. По мелочи. Но сейчас речь идет о вещах серьезных.

Вижу, нашего гида в уединенном разговоре со старшим, их вместе в беседе с пожилым аборигеном, долго разговаривают, затем гид ждет неподалеку, пока местные перетирают между собой, снова разговор втроем, и гид, покинув переговорщиков, направляется ко мне.

Оказывается, все это время речь шла только о второй девочке. И ее отпускают за – он назвал сумму, в общем-то, смешную –  и я могу ее взять хоть сегодня. А первую – никак, нельзя и все.

Как это нельзя? Пойди и выясни; почему и сколько. А за вторую, вот, возьми передай пока половину. Пусть ей скажут, что произошло. Потом я с ней поговорю в тенте, а ей пусть соберут вещи. И документы, должен же быть у нее какой-нибудь документ. При отъезде выплачу остаток.

Абориген к девочке не подошел. К ней подбежал голый мальчик лет четырех и утащил ее за собой. Из хижины она вышла минут через двадцать в сопровождении женщины постарше, очевидно матери. За ними кучка разновозрастных детей. Процессия –  им дали дорогу –  остановилась передо мной. Мать начала что-то говорить, посматривая на меня, но взглядом не задерживаясь.

Мать говорит. Гид пытается синхронно переводить, но у него плохо получается. То, что он за ней повторяет, смысла не имеет. Я даже не понимаю, проклинает меня мать или благословляет. Без разницы. Я смотрю на лицо девочки; у нее на глазах трогательные слезинки, но убитой горем она не выглядит. Мать прерывает речь в неожиданном месте, берет дочь за локоть и подталкивает в мою сторону.

Все, девочка, родные тебя продали.

Беру ее за руку – первое касание,  веду в свой тент. Там, нажав на ее голые плечи  –  еще одно касание, и чудесное, я от нее уже в восторге  –  показываю, что она должна сесть. Девочка садится на корточки, я  –  напротив, на складной стульчик.

Тут же в тенте появляется Лиззи. Лиззи шумливая и очень благожелательная. Склонившись над девочкой и издавая очень женственные воркующие звуки, Лиззи завладевает ее пальчиком, протирает его спиртом, быстро делает надрез подушечки – девочка вскрикивает, чего я не ожидал – и собирает на стеклышки и в пипетку капельки ее крови. Это нужно – кто знает, чем она может быть здесь больна – для экспресс-анализа. Лиззи получит результаты уже минут через десять; быстренько успокоив девочку, она выходит.

Сейчас мое сольное выступление. Мне нужно занять девочку на это время, не позволяя ей отвлекаться. При том, что говорит она на племенном языке с примесью искаженного французского, а мой школьный французский с годами только деградировал. Но я подвигаю свой стульчик совсем близко к ней, поднимаю пальцами ее подбородок – я ее хозяин – и, глядя ей в лицо, начинаю говорить как она мне нравится. Глаза, брови, скулы, рот и нос, все. По-видимому, комплименты перевода не требуют, и девочка внимает мне послушно и глаз не отводит.

Потом, прервавшись на минуту, достаю стаканы, вкладываю ей в руки тот, в котором на самом дне размазан прозрачный препарат, разливаю колу и жестом показываю “пей”, “бойре”. И девочка пьет. Слезы ее высохли, и она мне уже немножко улыбается. Все ведь не так страшно, правда? А препарат постепенно делает свое дело.

Все. Глаза девочки расфокусировались, она их закрыла, неожиданно протянула руку, нащупала мою, сжала, поднесла к своей груди. Начала что-то говорить тихим жалобным тоном. Я слушаю, пытаясь понять чего ожидать.

Девочка говорит громче, на секунду открывает глаза, смотрит мне в лицо, опускает голову, продолжая свою речь. И это именно речь, и может быть поэтическая, потому что что слышны ритмические мотивы и повторы. Понятия не имею, о чем она, но слушаю завороженно. И чувствую прижатой рукой ее грудь, мне хочется большего, но я не знаю, можно ли.

Лиззи заглядывает в тент, встречается со мной глазами, кивает с улыбкой; девочка чиста.

Хорошо, значит безопасно. Но девочка продолжает говорить, теперь она смотрит мне в лицо не отрываясь и ее глаза буквально сияют. Я не могу больше сдерживаться и свободной рукой начинаю поглаживать ее косички, выговаривая свои ласковые слова.

Может быть это было то, чего она ожидала. Девочка, не распрямляясь, разворачивается, устраивается на полу на четвереньках и, комкая, задирает свою длинную юбку выше талии. Никакого белья на ней, естественно, нет.

Она знает в какую позу женщина должна встать перед ее мужчиной.

И мне все равно как давно и чем она мыла и вытирала свою попу, потому что это безумно красиво. И пахнет травами, кислым молоком и юной женщиной.

Я пристраиваюсь к ней сзади.

Позже, мы с Лиззи вытерли девочку от посткоитальной крови влажными салфетками. Для прирученных у нас заготовлена чистая одежда, но мы решили, что, пока мы в дороге, без белья ей будет удобнее. И без обуви тоже. У нее еще будет время привыкнуть. А пока надели на нее новую длинную и красивую юбку и коротенькую маечку-топик. На шею девочки я повесил длинное золотое ожерелье и увидел, как она совсем засветилась от счастья. Ее мужчина и хозяин ее одобрил! 

Девочку я оставляю на улице, где она – будучи королевой момента – важно общается с восхищенными подругами, а сам подзываю гида. Ну, что там у нас с первой?

Ага, ага. Родители второй были в долгах, и деваться им было некуда; все-равно дочь пришлось бы продать. А у первой и родители в силе, и старший деревни присмотрел их дочь для себя. Но, на самом деле, они колеблются, и если еще добавить... Сколько? Добавь. И скажи им, чтобы решали быстро. Тут есть еще деревни не слишком далеко, мы можем и туда поехать.

Одним глазом я наблюдаю как гид мечется между старшим и еще одним аборигеном. Другим, любуюсь своей новой девочкой, ее – наконец-то запомнил – зовут Ингабире. Она, кстати, проводит для меня чудесную рекламную кампанию. Подружки, а среди них и первая, оценивают топик и юбку, восхищаются ожерельем, но еще больше впечатлены сияющим видом моей девочки. Уверен, что если бы их кто-то спрашивал, одна-две из них были бы очень непротив разделить судьбу Ингабире. И это, кстати, идея. Надо присмотреться к оставшимся поближе.

Сам не заметил когда и как, но первая девочка из кучки подруг пропала. А ко мне подошел чрезвычайно довольный гид, и сообщил, что все улажено; девочка моя. Есть, правда, одно дополнительное обстоятельство; у нее сейчас лунный период, и я не смогу сегодня быть с ней близок. Но родители настаивают на том, чтобы она получила новую одежду и ожерелье лучше чем у Ингабире. 

Хорошо, скажи им что лучшего ожерелья у меня с собой нет. Их дочь пока получит похожее, а лучшее после того, как станет мне женой. И еще; я смогу принять их не раньше, чем через полчаса. У меня пока есть дело. 

Никакого особенного дела у меня нет. Просто отдыхая в тенте, демонстрирую кто здесь главный. Когда выхожу, меня уже ждут.

На этот раз в процесс передачи участвуют оба родителя. Отец призносит короткую речь, почему-то жестикулируя в сторону от деревни. Мать говорит дольше, я не знаю то же ли самое, что и предыдущая, или что-то другое. Рассматриваю купленную задорого девочку – она того стоит. Интересно, чем она затыкает свою письку в лунный период? Мхом? Тряпочками? Мне ее скоро раздевать, но без секса. Надеюсь, что удержусь.

Опять по тону голоса не догадался, что речи закончены. Мне показалось, что они оборвались на вопросительной ноте.

Девочку подводят ко мне. Беру за тонкую ручку; пошли, милая. В тенте сажаю ее – они все садятся на корточки, не устают в этой позе – и вошедшая за нами Лиззи творит свою кровавую магию. Девочка вскрикивает при порезе пальчика, но еле слышно, может быть просто от неожиданности.

После того как Лиззи ушла, снова пошло мое время. Смотрю на личико девочки и слез не вижу. Напротив, мне кажется, что она смотрит на меня с доверием и ожиданием. Может быть перспектива стать женой престарелого вождя, или кто он у них там, ее не слишком и радовала?

Пальцем прослеживаю черты ее лица, называя их по английски. Девочке игра нравится и она старательно повторяет за мной; лоб, бровь, шека, нос, подбородок, губы… Интересно, я касаюсь ее губ и чувствую возбуждение. Но не она –  для нее это просто дружественный жест. У них нет орального секса? Даже и не целуются? Как увлекательно будет все это выяснить. Но Лиззи уже дала добро, и нам пора переходить к напиткам.

Охлажденная кола – вряд ли она пьет такую часто, если вообще – ей нравится, и девочка улыбается мне поверх стакана. Лапочка моя со своим лунным периодом, что мне от тебя ожидать через несколько минут?

Вот, оказывается, чего. Девочка встает, вынуждая меня подняться со стульчика. Смотрит мне в лицо широко раскрытыми серьезными глазами. Берет обе мои руки в свои. Прижимает мои ладони к своему паху. Говорит что-то, заглядывая мне в глаза. Несколько фраз. Похоже, ритуальных. Теперь, точно так же, к голому животу. Снова несколько торжественных фраз. Тех же самых? Наконец, мои ладони водружаются на ее голову, обхватывают ее, и девочка опять говорит похожие слова. Смысл ясен; я – твоя всем своим существом. И если бы не ее идиотский период, мне не пришлось бы сейчас импровизировать.

Ладно. Мои руки все-равно на ее голове. Ощущая под пальцами валики тугих косичек и обнаженную кожу ее скальпа, поднимаю лицо девочки наверх и целую ее в губы. Она не отвечает, нет у них этого в обычае. Отстраняюсь, смотрю в доверчивые карие глаза и торжественно заявляю, что научу ее целоваться.

Теперь нагрудная тряпица. Она завязана сзади на шее, ее легко снять, и вот они, ее грудки, открыты моему взгляду и рукам. Плотные, почти твердые, со светло-коричневыми ареолами и упругими сосками. Громко объявляю девочке что они мне нравятся и станут моими любимыми игрушками. Соски на прикосновения отзываются, хочется ласкать их и ласкать, но никакого продолжения сегодня не будет. В глазах у девочки безмятежная любовь, целую ее еще раз в сладкие неподвижные губы.

Юбка у нее на резиночке и легко спускается. Бог ты мой! Живая статуэточка, богиня саванны, ароматная зверюшка, чудо какое! Не вижу никаких тряпочек, может быть я чего-то не понял с лунным периодом? Жесткие курчавые волосики вокруг письки. Прикладываю к ним ладонь, она кладет сверху свои. Чувствую тепло, чувствую желание. Как жаль, что ничего нельзя. Вместо действий, говорю что буду делать с ней скоро. Торжественным тоном. И в этом же тоне зову Лиззи, которая слушает у входа.

Мы надеваем на девочку новую красивую юбку, очередной коротенький топик, и я украшаю ее шею лучшим ожерельем из имеющихся. Затем снова целую ее и чувствую слабое ответное шевеление ее губ. А взгляд, какой у нее взгляд! Счастье мое нетронутое!

Выгоняю девочку на улицу, велю Лиззи присмотреть за ней. Оглядываюсь, вижу Ингабире с подругами. Маню ее к себе. Ты мне нужна, моя радость, прямо сейчас. Надеюсь, ты отдохнула после первого раза. Ингабире счастлива еще раз исполнить свои супружеские обязанности. В традиционной позе их народа.

Это были недели забавного счастья; обучать и познавать моих африканочек. Они осваивали поцелуи, сперва забавно стыдились позиции миссионера, поняли и полюбили ласки груди, догадались, как меня завести и удовлетворить. Старались вовсю, попутно изобретая новые сексуальные игры. Немножко ревновали одна другую. А как они впервые пробовали на себе нижнее белье и многочисленные аксессуары современной женшины! Все это так интересно надевается и так замечательно снимается! В процессе познания обе забеременели и отнеслись к этому событию с трогательным пониманием.

На Базе африканочек окружили заботой и новыми подругами. Познакомили с местной жизнью, зимой, морозом и теплой одеждой. Даже, ко всеобщему веселью, обучили ходить на лыжах. С новорожденными детьми возились кормилицы, нянечки и воспитатели. А когда переехали на Остров, там и погода оказалась им близкой и понятной. Только лучше. И океан рядом.

Прошло почти десять лет; Ингабире и Кеза рожали неоднократно, но все еще красивы и желанны. И за это время ко мне приехали свыше сорока их соплеменниц. Прекрасных и забавнейших юных девственниц. Готовых любить и рожать. Любящих и нарожавших мне толпу очаровательных ребятишек.

Образовавших на краю нашего поселения целую африканскую деревню. Где я не знаю имен половины моих женщин и почти всех моих детей.

Экспансия Черного Континента не может продолжаться в таком темпе.

Одна африканочка уже в пути – процедура и маршрут отработаны, и все происходит теперь без моего участия. Но, после нее, буду брать не чаще, чем раз в полгода.

И прием девочек из колледжа я тоже сокращу. Надо решить на сколько, потому что скоро мне за ними ехать.

Я сижу за столом во дворе моего дома. Надо мной дерево гинко, под ним тень. Здесь я работаю, когда нет дождя и сильного ветра.

Войдя в мое личное пространство, мои мысли прерывает Анна. Она одна из немногих, кому это позволено. Анна у меня шесть лет, и однозначной женщиной она стала под моим присмотром, когда приглашенные хирурги удалили из ее тела недоразвитые мужские гениталии. Как они объяснили, это были остатки ее брата-близнеца, исчезнувшего в материнской утробе.

Анна была очень ранима в то время, и, чтобы держать ее при себе, я придумал дня нее должность моей персональной секретарши. И она, неожиданно, оказалась крайне полезной, решая для меня множество мелких, но обязательных к рассмотрению вопросов.

Анне сейчас двадцать четыре. И я знаком с каждым сантиметром ее чудесного тела. После того как в ее восемнадцать –  еще до ее операции – я первый раз ее попробовал, Анна открыла для себя секс. В основном, оральный, но несколько раз она завела меня – я не особенный любитель этого – на анал. И каждый раз убеждала меня снова попробовать вагинально. Я отказывался, боясь, что делаю ей больно. Но Анна очень рассудительно говорила, что если я не буду работать над ней, дырочка так и останется узенькой.

Дырочку я ей разработал, и Анна даже начала испытывать оргазм. Но вот ребенок у нас так пока и не получился. Еще год-два подожду, потом отправлю ее на искусственное оплодотворение. Врачи говорят, что должно сработать.

Сейчас Анна спрашивает, есть ли у меня для нее десять минут. Конечно есть, радость моя. Расцеловываю ее. Анна отвечает с энтузиазмом, и я увлекаюсь. Как-то сами собой слетают ее легкомысленные шортики, а трусики я стаскиваю сознательно. Там же, под Гинко, есть узенькая скамейка, и я сажусь на нее верхом. Анна садится верхом уже на меня.

Мы сцеплены руками, ногами, гениталиями. Я в чудесном мокром и тесном тепле. Чуть-чуть покачиваю свою принцессу, она шепчет мне в ухо о своей любви, нам необыкновенно хорошо, мы никуда не торопимся. Левой рукой прижимаю к себе любимую спину, правой – придерживаю любимые ягодицы. Анна, упираясь ступнями в скамейку, начинает помогать моим движениям. Мы раскачиваемся сильнее, и Аннины слова начинают прерываться стонами.

Мы кончаем вместе и долго сидим как были, не желая и не имея сил разорвать нашу связь.

Анна потом сказала, что вопросы ко мне были, но сейчас они вылетели из головы; наверное, были не так важны. Только один помнит; Бао очень озабочена и Анна боится, что она наделает глупостей. Не смогу ли я с ней поговорить поласковее, может быть пора уже отнестись к ней как ко взрослой? И в плане личных отношений тоже? Ей все-таки уже двадцать два.

Обещаю.

Да, конечно, Бао уже двадцать два. Только месячные у этой девочки начались в шестнадцать, а грудь начала появляться после восемнадцати. Начала, но так, окончательно, и не появилась. Про бедра я и не говорю; ее ежедневные шортики не иначе как из детской секции магазина. Впрочем, сегодня Бао приоделась. На ней дизайнерские очки, коротенький зеленый топик без рукавов, худенький животик открыт, широкие штаны белого шелка, белые кроссовки на платформах. Не иначе, как в нашем Доме Моделей ее сильно любят. 

Бао у нас любят все. Потому что она гений с самосознанием и физиологией ребенка. Математик, пишушая под псевдонимом Джоди Вонг и заслужившая уважение крупнейших авторитетов в своей области. Постоянно получает приглашения на конференции и работу, но по понятным причинам никуда не едет. И нисколько по этому поводу не расстраивается.

Ее старшая сестра, Кайхонг,  тоже, по-своему, гениальна. Вот только мало кто ее любит. Но ей этого и не нужно. Кайхонг – по упертости – бульдозер, а по характеру – драгон-лэди. Невысокая, худенькая, довольно симпатичная, –  а вот попробуй стать ей поперек. Кроме меня, на Острове она уважает Анну и подчиняется нескольким из моих самых старших сотрудниц. Сейчас Кайхонг управляет для меня развитием восточного сектора нашего поселения. Железной рукой. Между делом родила мне девочку, и всех потенциальных воспитателей и помошников разогнала; занимается ребенком лично. Я не возражаю.

Гены их отца – китайского олигарха – в его дочерях разгулялись. Договориться с ним, кстати, ни о чем не удалось. Но ничего, у меня нашлись к этой стране другие подходы.

И, кстати, Бао жить вместе с сестрой не хочет. И отказывается от всех моих предложений выделить ей собственное жилье. Ночует по подругам, последнее время живет в “африканской деревне”.

Сегодня легкий дождь, и мы на веранде моего дома. Я сижу в ратановом кресле, Бао садиться отказалась и расхаживает передо мной. Речь она, похоже, репетировала неоднократно.

Сводится она к тому, что я не имею права отказывать ей в сексуальном общении. Что она такая же жена, как и все прочие, и причин дискриминации не понимает. Что она уже на Острове целых шесть лет, и за это время я был многократно близок с каждой из девушек –  их разговоры и дети тому свидетельство, –  но совершенно игнорирую ее, что уже нельзя объяснить простой случайностью.

С эмоциональным интеллектом у Бао совсем плохо. Любая нормальная девочка просто приласкалась бы, наговорила милых глупостей, показала, какая она любящая, покорная и беззащитная. Фигурку бы продемонстрировала в конце концов. И уже, небось, кувыркались бы в постели.

А эта...  Посоветовали ей приодеться – пожалуйста, вполне себе ничего девочка получилась; тоненькая как стебелек, смазливое личико, тяжелые черные волосы до плеч. А как себя вести –  не объяснили, или, скорее, она никого не слушала. До восемнадцати лет она при встрече подбегала ко мне и прижималась как дитя, взахлеб выбалтывая свои истории и хохоча в ответ на мои улыбки. Потом начала дичиться; смотрела искоса, отводила взгляд, злилась на тех девочек, что были со мной. На вопросы отвечала скупо, сама ничего больше не рассказывала. Я думал, ушла в науку, хорошо, что у нее все получается. Помогал, естественно. А она, смотри-ка, манифест подготовила.

“Радость моя,” - говорю - “ты же понимаешь, что секс всегда подразумевает рождение ребенка. А ты к этому пока не готова. Люди развиваются по-разному; тебе, мне кажется, нужно еще года два-три.” “Секс бывает разный,” - парирует Бао, - “и такой, от которого ребенок не появляется.”

Нет, ну надо же! Кто бы мог подумать, что есть и такой. И, что, она думает что я скажу ей встать на колени и открыть рот? Девочке, которую я воспринимаю почти как дочку?

- Понимаешь, детка, любой секс может быть опасен, если человек к нему не готов. И потом, ведь это дело спонтанное. Иногда происходит, иногда нет.
- На западном берегу, там, у нас строительство... Я поеду туда и лягу под первого попавшегося водителя грузовика.
- Хорошо, хоть не под грузовик!
- Не смейся!
- Тебе этого хочется?
- Нет
- Тогда зачем?
- Чтобы ты понял, что я могу пережить секс!

Чем талантливее, тем глупее. И не знает того, что мой водитель грузовика скорее отрежет себе яйца, чем тронет мою женщину. Но вот если она доберется до Нуату, там может влипнуть в неприятную историю.

- Пожалуйста, не надо. Мне будет больно, если ты это сделаешь.

Бао молчит. Я встаю:

- У тебя скоро день рожденья? - Бао задумывается. Как многие математики, она плохо считает:
- В сентябре. Через восемь месяцев.
- Я тебе обещаю, что ночь после этого дня мы проведем вместе. Вдвоем. Не знаю, будет ли у нас секс, но общение, и самое тесное, будет. А теперь обними меня. - Я встаю.

Бао колеблется. Потом делает два быстрых шага навстречу, утыкается и вцепляется в меня своими хрупкими ручками. Кладет голову мне на грудь:

- Ты меня совсем не любишь
- Я тебя совсем люблю

Я чувствую ее птичьи косточки под моими ладонями и думаю, что говорю правду.

Не забыть сказать Анне, чтобы записала дату и напомнила мне, когда подойдет.