Волошка река жизни и раздора

Волошка — река жизни и раздора

Ежели все подробности по ряду выкладывать — так и толстой книги не хватит, чтобы описать, как обживалась наша суровая северная сторона. Не в один день и не в один год пускали здесь корни люди. Ещё в 11 веке, когда по лесам дремучим бродили лишь непуганые звери да редкие охотники-промысловики, новгородские люди, ведомые жаждой воли и пушного зверя, начали заглядывать за далёкие, туманные волоки Заволочья. Вадьинская волость зародилась тогда как верный форпост вольного Новгорода — стояла она крепко, вгрызаясь сохой в тяжёлый суглинок и платя дань в казну Святой Софии. Мужики вадьинские были народ тёртый, к труду привычный: на берёсте грамоты резали, границы метили, чтобы «застолбить» за собой землю-кормилицу на веки вечные.

А время тогда стояло лихое, неспокойное. Из Ростово-Суздальской земли, из-под самого Владимира-града, где уже набирала силу княжеская власть, тянулись на север дружины в поисках новых земель и податей. В 12 веке, году эдак в 1150-м, когда Юрий Долгорукий крепил свои северные рубежи, супротив Вадьи суздальцы заложили Клёновскую волость, то были вольные земледельцы. И встали два мира, два разных уклада — вольный новгородский да княжий суздальский — друг против друга через узкую, но норовистую реку Волошку да непролазное, хмурое Варповское болото. Каждая пядь берега была полита горьким потом. За право ловить рыбу в омутах, ставить верши да бить зверя в урманах стояли насмерть, ломили друг друга за каждую горсть багряной клюквы на моховых кочках.

Вражда та была особая, с исконной мужицкой задоринкой. Бывало, сойдутся соседи, кулаками машут, за бороды друг друга таскают — то ли из-за коряги топляковой, что сеть порвала, то ли из-за того, что клёновцы на Лобозную гору стали засматриваться, примеряясь, чья она по праву первого колышка. Кулачная потеха шла знатная! А к вечеру, глядишь, уже сидят рядком на брёвнышке, синяки подорожником прикладывают да бахорят степенно: «Слышь, сосед, у тебя дочка-то на выданье в девках засиделась, а у меня парень — лоб здоровый, а ума в голове ни на грош — давай, что ли, мировую?» Так и жили: в субботу — сеча до первой крови, а в воскресенье — сватовство до последнего ковша. Невесты-то тогда были девки-огонь, с характером: иному так «посвататься» могли тяжёлым ухватом, что он потом дорогу к Волошке забывал. А уж как свадьбу гуляли — так всё болото ходуном ходило, и поди разбери, кто там кого бьёт, а кто в уста целует. С тех времён и не менялись границы Вадьи, что идут по Волошке да Варповскому болоту — так и стоит нерушимо этот Вадьинский клин.

Тогда ведь река была не просто водой, а жилой самой жизни, единственной надёжной дорогой в бескрайней тайге. Не зря её Волошкой прозвали — от слова «волок», ибо здесь проходил малый путь, связующий великие речные системы. Была она главной артерией в лесной глухомани, путём, по которому лодки-ушкуи шли от бассейна одной реки к другой, неся товары и вести. Кто рекой владел, тот и был истинным хозяином округи: тот и пошлину-мыто брал, и торговлю держал. Потому и границы по руслам чертили, и за каждый перекат, за каждую удобную пристань дрались до хруста костей. Река разделяла, но она же и кормила всех, оставаясь единственной нитью, связующей северные дебри с большим миром.

Зеленовцы, что жили в Дальней Зелёной супротив Вадьи, долго числились своими, новгородскими. Да только в первой четверти 13 века, когда Великое Владимирское княжество захлестнули горькие усобицы и откололось от него Ярославское княжество, отошли они в чужие владения. Те раздоры да княжья раздробленность и открыли ворота лиху: нагрянул 1238 год — чёрная дата, когда Батыево нашествие обуглило Русскую землю, а в северные леса, под защиту вековых сосен, потянулись беженцы из разорённых южных градов. В то же лихолетье выделилось и Белозерское княжество, принуждённое стать вассалом Орды, и в состав его ушло Клёново. Вадья же, как верный страж рубежей, до последнего держалась за новгородское вече да за старые грамоты, оставаясь островком вольницы среди княжеских вотчин. И хоть прямое военное давление на Новгород поутихло, после ордынской переписи числа республика, скрепя сердце, пошла на выплату дани — лишь бы уберечься от новых набегов да сохранить свою призрачную независимость.

Два столетия пролетели как один миг в трудах, заботах и молитвах, пока в 1478 году не пришёл Иван Третий, окончательно «собирая» русские земли под рукой Москвы. Подмял он под себя гордый Новгород, лишил его колокола вечевого и древних привилегий. Вадью тогда, не спрашивая мужицкого согласия, приписали к Белозерью, в состав единого Московского государства. И вот тут-то старая обида, что копилась веками, выплеснулась наружу с новой силой. С конца 15 века вадьинские мужики выходили на берега Волошки-реки и бились — да не за княжеские интересы, а за свои пожни да покосы, за право кормить свои семьи! Трава на тех заливных лугах росла густая, сочная, для скотины — чистое золото. Зеленовцы да вся Глубоковская волость считали те луга своими по ярославским межевым книгам, а вадьяки — своими по правам дедов и новгородской старины. Сшибались мужики в яростной сече, косы звенели о топоры, бухали камни об головы, и стон стоял над рекой целый век.

Но кровь — не вода, она быстро остужает гнев, когда понимаешь, что сосед — такой же труженик. Посмотрели однажды мужики друг другу в глаза, увидели в них ту же нужду, те же мозоли и ту же бесконечную любовь к этой суровой, но родной земле. Бросили топоры в траву и в конце 16 века, присягнув на кресте, заключили вечный мир. Порешили по совести и по Божьему закону: река — общая, и трава на ней — дар небесный. Всё, что по левому берегу речки Волошки, от самого устья Осиновицы и вниз до Коноши-речки, вадьинским стало, что и было закреплено в писцовых книгах. Так и зажили, храня в памяти, что мир дороже любой межи. А Вадью потом ещё долго метало по уездам, губерниям, дистриктам да волостям в вихрях государственных реформ, но корень её здесь, в этой земле, остался навсегда — глубоко вбит.