Одолень-трава ч. 14 Глаз на стекле

Последние вёрсты, казалось, никогда не закончатся. Дорога то взбиралась на холмы, открывая ненадолго панораму далёких лесов, то ныряла в низины, где туман цеплялся за колёса телеги, будто стараясь задержать. Она петляла между рощами, чьи деревья, уже по-осеннему жёлтые, склонялись над трактом, провожая путников молчаливыми взглядами, то выныривала на открытые поля, где ветер гулял вольно, шевеля колосья неубранной ржи.

Но всё же мы сделали это! К полудню следующего дня мы уже въезжали в Петербург.

Город поражал размерами и обилием камня. Величественные здания с колоннами и фронтонами высились, словно стражи, огромные и несгибаемые. Многие фасады были украшены лепниной и барельефами; блики солнца играли на отполированном камне. Широкие улицы, мощёные булыжником, расходились во все стороны. Шум и гомон толпы, стук копыт и грохот колёс — всё это обрушилось на нас. Я ехал и дивился, как можно было построить такую красоту. До сего дня я и не подозревал, что Петербург такой большой и красивый. В селе, где я вырос, самым высоким строением была колокольня церкви, а главной улицей — тракт, который весной превращался в грязное месиво. Здесь же дома тянулись в небо, их фасады поражали разнообразием.

Над крышами домов возвышались золотые купола церквей, сверкающие на солнце. Вдали блестела гладь Невы — широкая, могучая, с сотнями лодок и барж, снующих по её поверхности. Воздух был пропитан запахом соли, рыбы и чего-то неуловимо столичного — смесью ароматов свежей выпечки, конского пота и краски, которой обновляли фасады домов. Где-то вдали слышался перезвон колоколов. Тут и там слышались крики торговцев и смех гуляющих горожан.

Люди вокруг были одеты нарядно: дамы в пышных платьях и шляпках, господа в сюртуках и цилиндрах, чиновники в форменных мундирах. Извозчики покрикивали на лошадей, мальчишки-газетчики бойко предлагали свежие выпуски, а у витрин магазинов толпились покупатели.

Быстро проехав по известному только Ивану Андреевичу маршруту — вдоль Невы, а потом и на противоположный берег, — мы заселились в приличную гостиницу. Её фасад, выкрашенный в светло-голубой цвет, выглядел приветливо. Над входом висела вывеска с изображением серебряного якоря, а у крыльца суетились слуги, помогая другим постояльцам.

Комнаты были светлыми, с высокими потолками и видом на канал. Большие окна пропускали много солнечного света, а из них открывалась живописная картина: лодки, пришвартованные у набережной, люди на мостике, развешанное для просушки бельё на верёвках между домами.

Стены были окрашены светло-зелёной краской. У кровати стояло мягкое кресло, а на комоде красовался фарфоровый кувшин с чашкой.

Гром, уставший от дороги, тут же улёгся у окна, высунув язык. Он тяжело дышал, но глаза его уже с любопытством следили за происходящим на улице: за пробегающими кошками, за воробьями, дерущимися из-за крошки хлеба, и за прохожими, спешащими по своим делам.

— Ну вот, друг, — тихо сказал я, поглаживая пса по голове. — Мы в Петербурге. И здесь нам предстоит многое сделать.

Гром поднял на меня глаза и тихо гавкнул, будто подтверждая: «Да, впереди много дел».

Иван Андреевич с Максимом Николаевичем и охранниками, едва разместившись и немного отдохнув, умчались по делам — разузнавать, что и как с оформлением наследства. Я остался в номере: раны, полученные в ночном бою, ещё давали о себе знать, да и нужно было восстановить силы. Я лежал, периодически шепча заговоры на скорое заживление ран, и думал о том, как сильно поменялась моя жизнь буквально за считанные дни.

К вечеру вернулись Иван Андреевич и Максим Николаевич — оба хмурые, с озабоченными лицами.

— Ну что? — я поднялся им навстречу.

— Хуже, чем я думал, — мрачно произнёс Иван Андреевич, снимая плащ. — Документы на фабрику… утеряны.

— Как утеряны?

— Вот так, — развёл руками он. — В архиве нет ни единого листа, касающегося наследства. Будто и не было никогда.

Максим Николаевич опустился в кресло, провёл рукой по лицу:

— И это не всё. Появились свидетели — двое купцов, утверждают, что мой дядя ещё пять лет назад продал им долю в фабрике. Показывают какие-то расписки…

— Фальшивые, конечно, — добавил Иван Андреевич. — Но выглядят убедительно.

— А нотариус?

— Ведёт себя подозрительно, — кивнул Иван Андреевич. — Всё тянет, увиливает, намекает, что дело «нечисто» и нам лучше отказаться от претензий…

Я подошёл к окну, задумчиво посмотрел на канал. Но взгляд мой скользил не по виду за стеклом, а по тонким нитям энергии, пронизывающим город. Я видел их — едва заметные всполохи алого и чёрного, завихрения фиолетового тумана над крышами, мерцающие линии, соединяющие здания.

— Что-то не так.

— Что? — переспросил Максим Николаевич.

— Магия и волшба, — ответил я. — Она здесь повсюду. Воздух и весь город пропитан ею, словно дымом. И тянет… тянет откуда-то снизу. Из-под земли.

Я закрыл глаза, расслабился и разрешил своему духу увеличиться и поплыть в разные стороны, раздуваясь, словно шар. Я быстро вышел за пределы гостиницы и направился дальше и дальше. Перед внутренним взором поплыли образы: какие-то тёмные туннели, каменные своды, древние знаки на стенах. Похоже, где-то под городом, глубоко в подземелье, бился источник мёртвой энергии — холодный, зловещий, чуждый живому миру.

— Под нами что-то есть, — прошептал я. — Вход в подземелье. Я чувствую его.

— Где? — обеспокоенно спросил Иван Андреевич.

— Недалеко от гостиницы. В переулке за углом, там, где старая каменная арка…

После ужина я вышел на улицу. Вечерний Петербург мерцал огнями фонарей: их жёлтые круги дрожали на булыжнике, отбрасывая причудливые тени, которые словно подрагивали в каком-то зловещем танце. Тени домов вытянулись, превращая улицы в лабиринт мрачных проходов.

Моё чутье обострилось: по коже пробегали мурашки, волосы на затылке чуть ли не шевелились, а в груди нарастало давящее чувство тревоги. Я понимал — источник угрозы где-то рядом.

Свернув в переулок за гостиницей, я остановился: передо мной возвышалась старая арка — полуразрушенная, наполовину вросшая в землю, вся во мху и плюще. Каменные блоки потрескались, кое-где осыпались, обнажая тёмные пустоты внутри кладки.

Я медленно подошёл ближе, провёл рукой по камню. Под слоем грязи и времени проступали выцветшие символы — защитные знаки, когда-то отгонявшие зло. Их линии были плавными, округлыми, напоминавшими древние руны. Но теперь они были перечёркнуты чёрной линией — грубой, неровной, проведённой чьей-то жестокой рукой. Краска или смола? Я не смог разобрать, но от этой черты веяло чем-то злым и противоестественным.

Под аркой клубился едва заметный туман. Он не стелился по земле, как обычный вечерний смог, а висел в воздухе, словно живой. Его клубы медленно вращались, образуя причудливые узоры, напоминающие лица с пустыми глазницами и разинутыми ртами.

Я наклонился, коснулся земли. Пальцы ощутили холод — не обычный, а какой-то неживой, высасывающий тепло. Этот холод проникал глубже кожи, добирался до костей, сковывал мышцы. Я сжал зубы, преодолевая неприятное ощущение, и закрыл глаза.

Снова позволив своему духу увеличиться, я частично проник в подземелье и почувствовал:

Туннели, уходящие вглубь, извивающиеся, как змеиные норы.

Запах гнили и металла — тяжёлый, тошнотворный, с примесью чего-то сладкого, приторного. Глухой гул, доносящийся из глубины, — не звук, а вибрация, отдающаяся в висках.

И где-то там, далеко внизу, пульсировал источник тёмной силы. Ритм был неровным: то ускорялся, то замедлялся, словно биение сердца огромного зверя, спящего под городом.

«Кто-то черпает отсюда энергию, — подумалось мне. — И, возможно, использует её против нас».

Я резко отпрянул, стряхнул с руки ощущение холода, но тот не уходил — остался где-то внутри, ледяной занозой. Огляделся: фонари в переулке горели тускло, их свет будто поглощался тьмой. Даже звуки города сюда почти не доносились — только изредка раздавался скрип ставни или далёкий лай собаки.

Я сделал шаг назад, потом ещё один. Арка словно следила за мной — трещины в камне напоминали глаза, а плющ шевелился, будто пытаясь дотянуться.

— Надо рассказать остальным, — пробормотал я, с трудом отрывая взгляд от зловещей конструкции. — Это связано с заговором. И оно… оно знает, что я его нашёл.

Я развернулся и быстрым шагом направился к гостинице, чувствуя, как по спине ползёт неприятный холодок — будто кто-то смотрит мне вслед из темноты под аркой. Туман за спиной зашевелился, сгустился, на мгновение приняв очертания высокой фигуры с капюшоном, а затем снова распался на клубы.

Вернувшись в номер, я замер на пороге. Воздух в комнате был густым, почти осязаемым — словно кто-то надышал в него страхом и злобой. Лунный свет, пробивавшийся сквозь занавески, казался неестественно бледным, а тени в углах комнаты шевелились, будто живые.

На стекле окна, прямо напротив моей кровати, виднелся отпечаток. Чёткий, будто выжженный — глаз. Большой, с расширенным зрачком, в котором читалась бездонная пустота, и изогнутыми ресницами, напоминавшими когти. Он смотрел прямо на меня, словно кто-то прижался лицом к стеклу с той стороны — так близко, что, казалось, можно разглядеть мельчайшие детали: кровеносные жилы в белке, неровность зрачка, капли влаги на ресницах.

Гром вскочил, зарычал — низко, утробно, шерсть на загривке встала дыбом. Пёс пятился к двери, не отрывая взгляда от окна, его зубы оскалились, а глаза сверкали в полумраке.

— Тихо, друг, — я подошёл ближе, осторожно коснулся стекла.

Отпечаток был холодным. И… живым. Я чувствовал его — тонкую нить связи, протянувшуюся куда-то вдаль, пульсирующую, словно вена. Кто-то следил. Или пытался проникнуть внутрь, а не просто наблюдать — изучать, прощупывать границы защиты, искать слабину.

— За мной? Или за Максимом Николаевичем?

Я провёл рукой, шепча заговор очищения. Стекло запотело, затем снова проступило — отпечаток исчез. Но ощущение чужого взгляда осталось, стало ещё острее, будто невидимые иглы впивались в затылок.

Я замер, сосредоточился, после чего увидел ауру знака — тёмную, пульсирующую, с вкраплениями багрового, словно капли запекшейся крови. Нить, соединяющая отпечаток с кем-то невидимым, тянулась далеко на восток, извиваясь в воздухе, будто ядовитая змея. Она вибрировала, передавая энергию от неизвестного хозяина к окну, пытаясь восстановить связь.

— Так, — прошептал я, сжимая кулаки. — Ты хочешь играть? Давай сыграем, но только по моим правилам.

Быстро достал из сумки мешочек с заговорённой солью, щепотку сушёного чертополоха и горсть пепла от сожжённого осинового листа. Разложил ингредиенты на подоконнике, зажёг свечу и начал читать древний заговор, слова которого вбила в мою голову бабка Агафья. Голос звучал низко и твёрдо, каждое слово отдавалось эхом в тишине комнаты:

Око тёмное, око злобное,

Что глядит сквозь стекло холодное,

Отрекаю тебя, отвергаю тебя,

Силой древней, силой святой.

Пусть взор твой ослепнет,

Пусть нить оборвётся,

Пусть хозяин твой дрогнет,

А воля моя — свершится!

Пламя свечи вспыхнуло синим, по стеклу побежали трещины, а в центре отпечатка глаза появилось яркое белое пятно. Оно росло, будто бельмо, заполняя весь рисунок, пока не вспыхнуло ослепительной вспышкой — такой яркой, что я отшатнулся, прикрыв глаза рукой. В тот же миг раздался пронзительный вой, будто кто-то закричал от боли за пределами комнаты, за стеклом, на другом конце города. Звук был коротким, но наполненным такой мукой, что по спине пробежал холодок.

Когда я снова посмотрел на окно, стекла были чистыми. Но не просто чистыми — они мерцали едва заметным серебристым светом, словно покрылись невидимой защитной плёнкой. Трещины, появившиеся во время ритуала, исчезли, оставив после себя лишь лёгкое сияние, будто на стекло нанесли слой лунного света.

Гром подошёл, обнюхал подоконник, осторожно провёл носом по краю, затем поднял глаза на меня и одобрительно гавкнул.

— Да, друг, — я улыбнулся, но улыбка вышла напряжённой. — Теперь они нас не увидят. По крайней мере, через это окно.

Где-то глубоко внутри я понимал: это была лишь первая пробная атака. Тот, кто стоял за заговором, не отступит так легко. Но теперь я знал его след — нить, ведущую на восток, и я её прекрасно запомнил. Если что, смогу пройти по ней, чтобы защитить друзей и раскрыть тайну.

Когда вернулись остальные, я рассказал обо всём: о следах магии, подземелье и странном знаке.

— Ты уверен? — нахмурился Иван Андреевич.

— Абсолютно. Кто бы ни стоял за этим заговором, он использует тёмную магию и волшбу. Подземелье — его источник силы. А знак на стекле — попытка установить слежку.

— Но зачем? — спросил Максим Николаевич. — Почему так сложно?

— Наверное, потому что они боятся, — сказал я. — Боятся, что вся правда выйдет наружу. И готовы на всё, чтобы остановить нас.

Иван Андреевич потёр подбородок:

— Значит, действуем так: завтра я иду в полицию, добиваюсь обыска в архиве. Максим, ты поговори с людьми — узнай, кто ещё сталкивался с этим нотариусом. А ты, Василь…

— Я разберусь с подземельем, — твёрдо сказал я. — И со слежкой.