Зелёная тетрадь N6. 3

— Держи ровнее... Не дёргай! Выше... Осторожно, пузырь! — её голос был напряжённым, монотонным, как у хирурга во время операции. — Знаешь что, иди. Иди по своим делам. Я сама.

Он исчез с облегчением, и в наступившей тишине она осталась наедине со стенами. Работа пошла быстрее. Кисть наносила ровный слой клейстера, руки складывали полотно пополам, рука с тряпкой разглаживала ткань, выгоняя воздух и сомнения. Коридор преображался, тяжёлые, нарядные стены теперь напоминали шкатулку в старом барском доме.

Затем настала очередь кухни. Она отмыла стены от жира мыльным раствором, сдирая историю чужих обедов, и покрасила их светлой зелёной краской — цвет молодой листвы, надежды. Вдохновлённая, выкрасила и пол свежей коричневой эмалью. Резкий, химический запах обещал новизну, стерильность, окончательную победу.

Утром она вошла на кухню — и воздух вырвался из её лёгких тихим стоном. Пол был не коричневым. Он был чёрным, живым, шевелящимся. Краска не высохла, а превратилась в липкую, смертоносную трясину. Это была братская могила. Целое поколение тараканов во время ночного набега билось в предсмертных судорогах. Их лапки и усы создавали на глянцевой поверхности жутковатый, мерцающий рельеф.
Она молча взяла совок и щётку. Скрежет хитина по жести был тем звуком, под который хоронили старый быт. Она вымела всё — и мёртвых насекомых, и прошлое. Квартира заблестела стерильным наведённым лоском. Запах свежей краски, олифы и мыла повис в комнатах, вытесняя, казалось, саму память о папиросном дыме и тоске.

Но дом сдавался не до конца. Настоящие хозяева просто затаились. Стоило с наступлением темноты щёлкнуть выключателем на кухне, как из-под плинтусов, из щелей в старых досках раздавался тот самый, знакомый до боли звук — сухой, панический шёпот. Будто кто-то рассыпал по полу сотни сухих горошин. Это отступали, спеша в свои тенистые укрытия, те, кого не взяла краска. Всё те же тараканы.

Они напоминали, что ремонт — это лишь косметика. Новая кожа, натянутая на старое тело. А под ней, в толще штукатурки и в сердцевине балок, продолжается своя, древняя и непримиримая жизнь. Против неё бессильны и золотые медальоны на стенах, и свежая краска, и вся яростная, отчаянная человеческая воля к чистоте. Победа, если она и возможна, всегда будет временной. И в этом знании, горьком и ясном, была своя, странная утешительная правда.