Муравейник 0. Похождения странного человека

Сегодня ночью пишу о себе. То есть всегда пишу о себе. Даже когда пишу о Феликсе Брайте — это я. Когда про библиотекаршу Агнессу — тоже я. Только в юбке и очках. Даже когда про муравейник и дирижабли — я. Потому что у автора нет воображения. У автора есть самомнение. Он думает, что его жизнь — это универсальный сюжет. Что его понос — это метафора краха империи. Что его тошнота — это символ утраты веры в человечество. А на самом деле это просто понос и тошнота.. И ночь. И пустая пачка «Кэмела».

Я перечитываю начало этого романа — тот текст про Барселону, Канаду. И мне делается стыдно. Не потому что плохо написано. Потому что хорошо. Не очень гладко, но слишком умно для меня. Умный автор — это мёртвый автор. Умный автор объясняет жизнь. Живой просто живёт и плюёт в лужу. Я хочу быть вторым, но получается первое. Потому что самомнение — как нарост в мозгу. Он растёт, давит, меняет личность. Ты уже не можешь просто написать «я выпил водку» и кончить на этом. Нет, начинаешь плести ёbаную канитель.
Кому это надо?

Самомнение автора — это его единственный читатель. И он же его главный критик. Он хвалит себя, он ругает себя, он гладит себя по голове и шлёпает по губам. Он состоит в инцесте с собственной ложно понятой одаренностью. И плод этого инцеста — каждый новый абзац,, каждая новая глава, которую никто не просил писать.

Я вспоминаю Агнессу. Библиотекаршу. Она говорила: «Эдуард, вы пишете не потому что вам есть что сказать. Вы пишете потому что вам некому сказать». И она была права, эта стерва с родинкой. Или не стерва. Я сам придумал её стервозность. Потому что автор — творец. Он создаёт не только персонажей, но и их реакции. Он дарит им любовь, чтобы самому почувствовать боль. Он дарит им смерть, чтобы самому почувствовать себя живым. Какая мерзость. Какое упоение мерзостью.

Вот сейчас: я пишу эту главку. Я издеваюсь над собой. Я выставляю себя дураком. Но в этом издевательстве — новый виток самомнения. «Смотрите, какой я честный! Я признаюсь в своей нечестности! Я говорю, что я плохой автор, а значит, я хороший автор!». Парадокс. Лента Мёбиуса. Собака, кусающая свой хвост. Очередная глупость.

Я чувствую себя Богом. Не тем, из Библии — мстительным идиотом, а маленьким, комнатным божком. Моя вселенная — вордовский документ. Мои ангелы и демоны — запятые и точки с запятой. Мои чудеса — редкие удачные метафоры. Моя смерть — несохранённый файл.

Я смотрю на экран. Четыре страницы убитого текста. Ни одной идеи. Ни одной эмоции. Только жирный след моего самомнения, этой улитки на асфальте. Надо бы стереть. Начать заново. Но зачем? Новое будет таким же. И следующее — тоже. Потому что не я управляю текстом. Текст управляет мной.
В психушках это называется «бред преследования». В литературных кругах — «стиль». В моём случае — «продолжение следует».

А как убить своё самомнение? Оно каждый раз воскресает, как ёbаный Лазарь, и требует новой порции текста, новой порции самовосхваления, новой порции умных слов.

Знаешь, кто настоящий автор? Не тот, кто пишет хорошо. А тот, кто не пишет вообще. Тот, кто живёт. Тот, кто ест, срёт, еbётся, умирает. И не превращает это в литературу. Потому что литература — это протез для тех, у кого нет жизни. У меня нет жизни. У меня есть роман. И роман этот — я сам. И он скучный, длинный и пафосный, как «Война и мир», только без войны, без мира и без Наташи Ростовой.

Но я продолжаю. Потому что не могу остановиться. Потому что когда я не пишу, я существую. А когда пишу — я творю. И пусть творю из себя, пусть из собственной блевотины и экскрементов. Это моя материя. Это моё проклятие.

Феликс Брайт. Микс Файдер. Тодеуш Кучински. Эдуард Давидович. И просто — мудак со смартфоном.

Продолжение следует. Оно уже внутри. И оно не закончится никогда.