О Дульсинеях

Иногда мне кажется, что мы, творящие, страдаем странной формой душевной близорукости. Мы всматриваемся в туманные дали, пока не размываются черты лица рядом. Это не неблагодарность. Скорее — страх.

Я пишу о ней. О той, что живет три улицы дальше, с которой мы говорили дважды на кухне на вечеринке общего друга. У неё родинка у уголка губ, и когда она смеётся, становится радостно на душе. Я пишу о запахе её духов, которого никогда не вдыхал, выдумываю его из смеси жасмина и тоски. Я пишу о её взгляде, который, возможно, был просто вежливым, но в стихах становится пророческим. Она — холст. И на нём я рисую всё, чего боюсь недополучить, всё, чего жажду, всё, что составляет не меня, а мою недосягаемую версию.

А потом я возвращаюсь домой. Где пахнет настоящим кофе, который ты, моя, варила утром. Где на столе лежит твоя закладка в книге на той же странице, что и неделю назад — ты вечно читаешь по пять книг одновременно и ни одну не можешь закончить. Где на зеркале в прихожей осталось твое пальчиковое облачко после того, как ты поправляла челку.

Почему я не пишу о тебе?

Потому что ты — не холст. Ты — реставратор. Ты знаешь каждую трещину на моей душе, каждую некрасивую шероховатость. Писать о тебе — значит писать правду. А правда лишена безопасной дистанции вымысла. Как описать в стихах твоё сопение во сне? Это смешно, нежно, обыденно. А поэзия, кажется, требует пафоса. Как воспеть твой гнев, когда я опять забыл вынести мусор? Это раздражение, это быт. А муза, по общему мнению, должна парить.

Незнакомая личность — это чистый лист. На нём можно написать любую трагедию, любую страсть, любой идеал. Он не поправит: «Ты всё выдумал, я не такая». Он безмолвен. Он — идеальный слушатель для нашего монолога о себе.

А ты, идущая со мной плечо к плечу, ты — соавтор. Ты вправе голоса. Ты говоришь: «В тот день всё было не так, помнишь? Шёл дождь, и ты злился, что промокли ботинки». Ты разрушаешь прекрасную иллюзию ради щемящей, колючей, живой правды. И для этого нужна не смелость поэта, а смелость человека.

Дульсинея Табольская — щит. Она защищает нас от простой и страшной мысли: что самое великое вдохновение может быть не в недостижимом, а в уже обретенном. Что самый сложный подвиг — не грезить о далёкой принцессе, а каждый день выбирать принцессу, которая рядом, видит тебя без доспехов и всё равно держит тебя за руку.

Мы боимся, что привычка убьёт остроту чувств. Но, может, она просто меняет их язык. Любовь к Дульсинее кричит сонетами. Любовь к тебе говорит на тихом языке: накрытым завтраком, принесённым салатом, молчаливым пониманием, когда день был тяжёлым.

Возможно, настоящая муза — не та, что заставляет рвать струны гитары, а та, что тихо настраивает их, чтобы музыка твоей жизни не фальшивила. И ей не нужны посвящения в сборниках. Ей нужно, чтобы ты, оторвавшись от листа, полного страсти к призраку, посмотрел ей в глаза и сказал: «Знаешь, как я рад, что это именно ты. Здесь. Сейчас. Настоящая».

И, кажется, однажды я всё-таки сяду писать о тебе. Не как о богине, а как о человеке. О родинке на плече, о смехе, который звучит, как рассыпающиеся стекляшки, о терпении, которого хватило на мои метания между реальностью и вымыслом. Это будет не громкая поэма, а тихая летопись. Самая честная из всех, что я смогу создать.

Потому что вдохновение — это не только полёт к недосягаемым горизонтам. Это ещё и мужество увидеть поэзию в горизонте домашнем, в линии крыш за нашим окном, которое мы моем вместе каждую весну.