Фантомас и Зорька

Как же я люблю читать книги и пасти коров. И то и другое — оно такое: сядешь в тишину, время течет неспешно, никто не дергает. И главное — никто не скажет: «А чего это ты без дела сидишь?» Сидишь, значит, при деле. Коров стережешь.
 
Любовь эта у меня с малых лет. У деда моего — одна корова, Зорька. Пестрая, смирная, только одна беда: любила в чужой огород залезть, если не доглядишь. А в деревне нашей дворов под сорок, у иных по две коровы. Очередь пасти — святое дело. Летом — день через день, зимой перерыв. А весной, как первая трава пробьется и тепло станет, очередь с того двора начинается, на каком осенью остановились. Дед мой — в очередь вписан. Всего один день в месяц — его очередь.
 
— Казу(чув. очередь пасти) завтра, — скажет дед вечером. И в голосе таком: и озабоченность, и какая-то даже гордость.
 
Меня будить — не надо. Я сам вскочу затемно. Мамка еще ворчит: «Спал бы, дурной». А мне не спится. Самая рань — самая радость. Соберешь узелок: яйца вкрутую, хлеб, соль в тряпице, дождевик — тот на всякий случай, хоть солнце и светит. А тут еще друг Санька подходит, книгу сует.
 
— На, — говорит. — Только бережно. Сестрино. Фантомас называется. Очень интересно, до чего жуть берет.
— Не бойсь, — говорю. — Не порву.
 
Книга — не толстая, обложка глянцевая, картинка страшная: человек в маске. Я такую еще не читал.
 
Пошли с дедом за деревню, коров собрали. Туман над логом стоит, роса — по колено. Зорька наша фыркает, траву щиплет. И те коровы, соседские, — каждая свою хозяйку знает, идут не спеша, будто время ихнее, коровье, вовсе не меряно.
 
Солнце поднялось — благодать. Я книгу открыл. И понеслось. Там этот Фантомас — то поезд пустит под откос, то в тюрьму залезет, то в парике да с усами. Я на траву сел, коровы рядом пасутся, сонный жвачный звук — и не слышу ничего. В глаза будто свет какой вливается. Даже та сумасшедшая, Рыжуха, что вечно в овраг утекала, — и та притихла, лежит, глаза щурит.
 
В первый коровий сон — это когда они сыты ложатся — я спать не захотел. Читаю. Дед удивился:
 
— Ты чего не дремлешь, паря?
— Не могу, — говорю. — Там Фантомас в полицейского переоделся.
 
Дед только рукой махнул, усмехнулся. Лег на дождевик, засопел.
 
К обеду жара встала. Коровы на водопой потянулись. У нас речка тут недалеко, Урбашка. Я с ними сходил, удочку даже не достал — не до рыбы, до Фантомаса. Дед говорит:
 
 
— Ты давай сходи домой, поешь.
— Не хочу, — говорю. — Ты сходи.
 
Дед сходил. Принес пирог горячий — бабка с капустой напекла. Я пирог одной рукой, книгу — другой. Читаю и ем. Крошки на страницы сыплются — сдуваю, как пыльцу.
 
День летел — не как обычно, медленно-тягуче, а как воробей, что с крыши сиганул. Солнце все так же светило, ветерок теплый, трава шуршит. И коровы — будто понимали, что человеку от них не надо ничего, только чтобы лежали смирно. Лежали.
 
Когда за коровами пришли — кто на дойку, кто на ночь загонять, — я последнюю страницу дочитывал. Там этот Фантомас, сволочь, улетел на аэроплане, а комиссар Жюв стоит и кулаком грозит. Я книгу закрыл. И такая тишина внутри сделалась — пустая, звонкая, как после грозы.
 
Дед посмотрел на меня, головой покачал:
 
— Дочитал?
— Дочитал.
— Ну и молодец. Хороший день был.
— Хороший, — говорю.
 
Пошли обратно. В деревню входили уже в сумерках. Санька у своих ворот дожидался, глаза — во всю рожу.
 
— Ну как? — спрашивает.
— Нормально, — говорю. Книгу отдаю.
 
А у нее край обложки немного загнулся. И на одной странице — то ли крошка от пирога, то ли капелька от росы. Санька посмотрел, засопел, но ничего не сказал. А на следующий день его сестра, Танька — она в седьмом классе училась, очкастая такая, — подбежала ко мне на улице:
 
— Ты что книгу не бережешь?! Это библиотечная!
— Ничего, — говорю. — Она твердая, не порвалась.
— Дуролом! — сказала Танька и ушла, носом шмыгая.
 
А я стою и улыбаюсь. Потому что тот день — когда утром туман, и коровы идут медленно, и солнце печет, и Фантомас творит свои безобразия, и дед храпит на дождевике, и бабушкин пирог горячий — тот день не испортить никакой очкастой сестрой.
 
Он и так прошел идеально.