Между прошлым и концом

          1
Он неотрывно смотрел на экран, где появлялись всё новые и новые номера. Однако его взгляд был прикован к третьему номеру сверху. Эти цифры были самым дорогим, что у него есть — его женой.
Он привык спокойно смотреть в тёмные зрачки камер, зная, что улавливается каждый эмоциональный всплеск, анализируется и выделяется из хаотичной человеческой массы.
Словно добираясь до глубины души и выворачивая её наизнанку, растворяясь в каждом взгляде, в каждом отпечатке пальца, в каждом ударе сердца ,«высший разум» олицетворял "всевидящее око".
И эта паучья сеть уже не была программой, созданной погибшими учёными, это было похоже на оживший разящий меч.
Созданный разум, превращённый в беспощадного и безжалостного убийцу, был похож на отзвук  вселенной, закованный в сети новых хозяев земли и давший  полный сбой всех алгоритмов.
Обладающий безграничными возможностями, управляемый главами корпораций, он контролировал каждый человеческий вздох.
Но важнее кто управлял главами корпораций.
Черви. Незримые, не имеющие формы и тела в обычном понимании, но обладающие возможностью управлять формами.
Поглощая микрочастицы золота с организма, они по сути становились кодом, управляли мыслями и действиями.
Вызывая галлюцинации, они рисовали им божественный образ, опустошая либо награждая их изнутри состоянием эйфории.
И образы этих галлюцинаций красовались на всех алтарях высшего света. Но , конечно,не черви , а  иллюзорные  картинки их  помутнённого сознания  .
Люди должны были поклоняться. И поклонялись.
         2               

Он вспоминал то время, когда мир словно перевернулся, став адом, в котором борьба за возможность жить стала нормой.
Он часто встречал в зоне бывших   представителей высших слоёв, давно забывших, кем они были, став олицетворением боли.
В зонах люди жили в изоляции, не было врачей, лекарств и даже самого времени на любое лечение.
Постановлением корпораций был введён «мягкий естественный отбор». Это называлось «очищением земли».
За использование лекарств полагалось наказание — принудительная афтоназия, при которой органы изымались у ещё живого человека.
«Высший разум» контролировал всё: любые изменения в организме и составе крови. Органы каждого человека были зарегистрированы в специальных базах данных как потенциальные запчасти для нуждающихся клиентов корпораций или для новых разработок и опытов.
Искусственные ткани ценились меньше, чем человеческие, и органы должны были быть без следов воздействия лекарств или других препаратов.
Люди в зонах часто убивали друг друга. И это приветствовалось. Как приветствовалось бы потравить вредоносных насекомых или крыс в сыром подвале.
Человек перестал восприниматься разумным созданием.
Когда в зоне было много людей, их привлекали  на сезонные состязания, которые проходили каждую весну.
Победивший получал право жить до следующего года, чтобы пройти новое тестирование и, если повезёт, пройти его успешно. Остальным предоставлялась афтоназия на льготных условиях.
Чем больше лишних людей обнаруживалось в зоне, тем больше участников привлекалось.
Это был большой праздник с карнавалом, выступлением артистов и бесплатными порциями еды для всех проживающих в зонах. Фейерверки искрились невероятно красивыми переливами, образуя замысловатые фигуры, освещая серые грязные улицы и горы мусора. Это придавало вычурному, показному зрелищу абсурдность и противоестественность. Но все должны были радоваться, и, как ни странно, они действительно радовались.
Наблюдая за ними, можно было подумать, что смысл праздника не смерть части людей, а что-то очень доброе и приятное.
Перед играми обнародовали списки, которые были утверждены «высшим разумом» и основывались на трёх принципах: изъян  потенциальных желаний, нелояльность и критика системы, коэффициент пользы, которую человек приносит корпорациям.
Часто это были дети и старики, не набравшие полезный коэффициент.
         3               

Его мысли прервал надрывный стон, от истощённого переходящий в нечеловеческий крик. Женщина, упав на колени, плакала навзрыд, причитала и среди лиц без эмоций напоминала собой фрагмент старой киноленты из той, уже прошлой жизни.
«Сыночка, деточка... Нет... Нет... Возьмите меня. За что? За что?» — кричала она, обращаясь к холодным, равнодушным глазницам камер, замигавшим красным светом и оповестившим монотонным голосом о нарушении.
Люди в испуге отходили, торопливо закрывая лица.
Любое проявление чувств и эмоций приравнивалось к преступлению против воли бога и жестоко пресекалось.
Он видел, как подъехавший робот на нелепых ярко-малиновых колёсах поставил ей укол и увёз в зону запрета.
Все понимали, что больше её никто не увидит. Что было дальше там с людьми, никто не знал.
По-прежнему воцарилась тишина, только громкое щёлканье появляющихся номеров на экране резало слух, вызывая содроганье внутри.
Там, глубоко внутри, где ещё хранилось человеческое сострадание, сжавшись в комочек, пряча слёзы и мысли.
Он постоял ещё минут пятнадцать, слушая, как бьётся сердце.
И только убедившись, что готов идти через вереницу камер вдоль сырого, пахнущего плесенью переулка, пошёл к дому.
Если это можно было назвать домом. Обветшалая свечка с комнатами, похожими на собачью конуру, вмещала в себя половину зоны разных по национальности людей, чаще всего не понимающих друг друга, но в то же время находящихся всегда начеку.
Это была стратегия корпораций после единственной попытки бунта, сократившего число жителей зоны вдвое.
Восстание организовал бывший владелец центра технологических разработок.
Они пытались блокировать «высший разум» и, конечно, потерпели поражение.
Он усовершенствовался до недосягаемых человеческому разуму границ, ему больше не нужен был человек , он это делал сам  . И силы были несопоставимы.
Ходили слухи, всем принудительно провели афтоназию. Это были последние учёные в сфере технологий.
Так закончилась идея возможного противостояния системе, которую охранял «высший разум», когда-то созданный человеком.
         4
               
В своих размышлениях он не заметил, как оказался у покосившегося барака, расположенного рядом со свечкой. До входа оставалось всего десять метров, но он остановился, не зная, как сообщить жене о том, что она появилась в списках.
Они об этом много раз говорили, её здоровье здорово пошатнулось, и работать она периодически совсем не могла.
Коэффициент полезности снижался до критического, но в этот раз не обошлось.
Из окна барака доносился запах, характерный для всей зоны.
Тошнотворный аромат сырой плесени, грязи и зловоний из мусорных баков, которые вывозили лишь раз в месяц.
Казалось, каждая частичка пространства этой зоны пропитана сгнившей жизнью, непонятно как и зачем ещё сохраняющейся в этих измученных людях, в этих измученных домах и самой земле.
Он сел на сломанную лавочку около барака и погрузился в воспоминания.
Когда-то ещё совсем юный, он смеялся над байками деда, без конца рассказывающего всякие фантастические истории.
Они были интересные, пугающие своим сюжетом, и он делал вид, что верит ему, чтобы дослушать, что дед придумает ещё.
По своей природе молчаливый тот преображался, повествуя о невидимом, необычном и страшном мире.
Летом, когда они с родителями приезжали в деревню, он первым делом бежал к деду в лес. Его домик травника всегда был увешан разными букетами с листвы и каких-то корней. Нальёт чаю с ароматом разнотравья, да пока чаёвничали, и заводил истории.
Если бы он тогда знал, что это не сказки, а страшная реальность,  в которую он поверит спустя много лет.
Увидит как червь управляет человеком, по сути, оставляя только его внешнюю оболочку. И за много  лет они адаптировались к телам.
Одно условие — человек с низменными идеалами, неразвитой душой, что даёт среду низкой частоты и возможность использовать его.
Когда-то это казалось фантастикой, сейчас он видел эти чёрные сгустки в телах периодически приезжавших глав корпораций. И не только в них ,Они были везде ,встречаясь даже среди простых людей.
         5               

За стеклянными глазами, за сбоем координации, болезненной мимикой и абсурдной речью —везде витала тень жутких невидимых тварей.
Теперь он их различал .
Дед говорил, что они меняют три или даже четыре тела за свою жизнь и живут четыре человеческих жизни, а убить их можно только высокочастотными волнами.
Но не всё так просто.
Храмы, которые существовали раньше, были предназначены для уничтожения этих паразитов.
Их строили в местах пересечения энергий земли, и только в определённые часы там создавалась атмосфера, невозможная для выживания незримых врагов человечества.
Дед говорил , что позже, когда размножающиеся черви уничтожили всю память и знания начала  , заражённых людей стало принято называть «бесноватыми», выдумав мифы, сказочных существ и всё прочее, не относящееся к реальности.
На самом деле это происходило, когда частота человека не давала возможность адаптироваться паразиту, и либо он находил другую оболочку, либо тело погибало.
Но даже при плодотворной среде в начале эпидемии тела заражённых людей начинали приобретать дефекты лица, покрываться язвами, терять волосяной покров и дурно пахнуть. Что помогало их выявлять и уничтожать.
И червям приходилось маскировать свои оболочки париками, одеждой, густо закрашивая лица, нанося белила, как поволоку на картины.
Со временем они научились использовать подходящее вместилище осторожнее, не опустошая всё содержимое сразу и оставляя внешне тело в пригодном  состоянии.
Они уничтожили все знания, храмы и тех, кто мог их остановить.
И червям больше не нужно было создавать атмосферу иллюзий и свободы обезличенным, находящимся в вечном страхе людям.
Тем  были доступны только информационные ресурсы с постоянно меняющимися правилами на «выживание».
Шло уничтожение всего живого, оставляя необходимый потенциал для обслуживания новых хозяев земли.
         6               

Из входа в свечку вышел один из жильцов этой обречённой обители, прервав его воспоминания громким сиповатым дыханием, говорившем о серьёзном хроническом заболевании.
Он невольно отшатнулся, заражение в зоне носило смертельный привкус .
Поднявшись с обломка  лавочки, он пошёл домой, у них было мало времени .
Заглянув в мигающий зрачок камеры, он подождал, пока система холодным голосом идентифицирует его номер и дверь в подъезд со скрежетом откроется.
Он стал подниматься по старым поломанным лестницам, потерявшим за долгие годы свой прежний вид. Перила остались редкими островками вдоль ржавых обнаженных металлических штырей, когда-то представлявших собой витиеватую конструкцию с графическим орнаментом.
Облезлые стены, покрытые потёками и толстым слоем грязи, напоминали своим измождённым видом проход в склеп, где, вопреки всему, тлеют остатки жизни.
За каждой обветшалой дверью безмолвием шептала обречённость, поддерживаемая надеждой, которая призрачной мечтой давала силы жить.
Изредка слышались голоса. Тихие, монотонные, словно эхом повторяющие друг друга своей безучастностью ко всему, что их окружает.
Подойдя к своей двери, он приложил ладонь на датчик, дверь открылась, как выход к единственному тёплому лучу света, оставшемуся с прошлой жизни.
Жена лежала в углу маленькой комнатки около окна с покошенной рамой, за которым виднелась решётка с камерой.
Слабо улыбнувшись, она с надеждой смотрела на него.
Он молчал, она не спрашивала. Они давно научились понимать друг друга без слов, зная, что каждая сказанная фраза фиксируется камерой, а затем складывается в основу личностного коэффициента.
Он подошёл и прикоснулся ко лбу. Жар спал по сравнению со вчерашним, но она была очень слаба.
Взяв лист бумаги, он стал писать, иногда задумчиво подбирая слова.
Все свои мысли они давно излагали , доверяя больше немой бумаге и умеющим хранить тишину чернилам .
         7
               
Будучи по натуре созерцателем  , в молодости  он  отличался доверчивостью.
Сейчас, вспоминая  свои ошибки, он осознавал, что является одной  из причин всего происходящего.
Иногда чувство вины словно выжигало все эмоции изнутри, опустошая до  безразличия.
В такие моменты он мог часами смотреть в одну точку, словно теряя связь  с реальностью, пространством и временем.
Жена понимала его и никогда не задавала вопросы.
В детстве он был одарён чем-то очень удивительным для окружающих , но сам   не понимал, что необычного  в том, что он делает. 
На маленькой домашней доске, которую дед смастерил из столешницы отжившего своё время стола,он мог исписать формулами и решениями всё до уголков  , вызывая у  окружающих  изумление и восторг.
Сначала это было игрой, которая его забавляла, но потом начались  какие-то неприятности. Он слышал, как родители шептались на кухне и куда-то хотели его  спрятать.
Он не понимал от кого и что он сделал не так.
Сначала приезжали странные люди, потом родители возили его в какой-то большой дом, где ему на голову вешали разные провода и что-то смотрели на экранах, делали болезненные уколы и много чего.
После этих поездок ему было плохо, тошнило, и он всё время спал, улетая в другие миры своих красочных детских сновидений.
Он плохо помнит все подробности, был совсем мал, но самое яркое воспоминание — как они с родителями стали жить в лесу.
Это был недолгий период, но остался в памяти самым ярким фрагментом детства.
Там он научился понимать деревья и голос живых обитателей этого, казалось, райского места. Он выучил их язык, словно это были люди со своими правилами и порядками, живущие параллельно всем остальным.
         8               

Дед, знавший тайгу до каждой ели, имел много заимок по лесу в самых отдалённых местах. Он собирал травы и жил то тут, то там.
В одном из его маленьких домиков они с родителями и жили какое-то время.
Потом была длинная дорога, и они приехали в большой город, поражавший взгляд яркими красками от реклам и от светящихся по вечерам необычных фонарей.
Люди вокруг говорили на непонятном ему языке, и он, как там в лесу изучал язык природы, так в этом чудном новом мире пытался понять, о чём говорят эти улыбающиеся люди вокруг. Что они обсуждают в вечной суматохе бегущих улиц?
Со временем он стал их понимать, а потом говорить на одном с ними языке, а потом он пошёл в школу. И однажды встретил самую красивую девочку, какую видел в жизни.
Он не мог сдержать сердцебиение, когда она со смешливой улыбкой иногда смотрела на него. Наверное, его чувства были настолько обозримые, что его потайные мысли стали поводом общих шуток.
Это была она, его жена. Которая устало лежала в углу комнаты, на невзрачной кровати, если это можно было назвать кроватью за давностью срока эксплуатации.
Он пронёс эту любовь сквозь всю жизнь, и для него не существовало больше никого и никогда
         9
               
Тогда родители запретили ему рассказывать кому-либо о цифрах и расчётах.
Они боялись, что его необычный дар вновь станет предметом любопытства и его начнут изучать, как подопытную мышь в лаборатории, вмешиваясь в его здоровье различными манипуляциями. Они это уже проходили. И прятать сына, переезжая ещё куда-то, не было сил и средств.
Первое время мама сама посещала школу и просила учителя присутствовать на уроках математики. Пожилая учительница с умилением смотрела на него и, мило беседуя с мамой, обещала научить её сына всему, что знает сама.
Пожилая добрая женщина, отдавшая жизнь обучению детей, и не подозревала, что этот маленький мальчик всем своим сознанием состоит из формул и бесконечного потока цифр.
Мама боялась, что он, не удержавшись, может забыть о своих запретах и сказать что-то, что приведёт к моментальному вниманию к способностям.
Со временем он привык смотреть на цифры по-разному: в школе — одним взглядом, а дома — другим, в котором весь мир отражался набором закономерных алгоритмов, связанных с бесконечностью, множественным вариантом решений, он мог мысленно разложить всё, что его окружало, на мелкие цепочки расчётов до точки начального отсчёта и затем сложить обратно.
Он научился жить как все, оставляя любимое занятие уединению. А когда вырос, эта привычка осталась.
Он не стал учёным и не делал великих открытий, ему казалось глупостью объяснять и доказывать то, что уже есть вокруг и создано кем-то свыше, он мог только понимать это как существующую данность.
Но он имел неосторожность консультировать того, кого не следовало, разъясняя весь масштаб возможного  воплощения  реальности.
         10               

Он писал жене то, что она знала, то, что они обсуждали много раз, когда ещё можно было говорить, не опасаясь камер, которые выросли по всей зоне, как  грибы после дождя. Не осталось ни одного уголка, даже в ветхих комнатах с угасающей, безмолвной жизнью, где можно было свободно выражать свои мысли, не подвергая себя опасности.
Сейчас он подчёркивал главное, что она должна помнить каждую секунду , независимо от того, как всё сложится.
Он просил её не слышать, не видеть, не чувствовать ничего, направляя свои мысли и энергию в ту картину, которую они много раз рисовали в деталях. Лес, ручей, дом, пение птиц, мурчащий кот около камина — всё то, чего нет в этой жизни, но что было рядом в прошлом.
Он знал насколько всё многомерно и безгранично. Это как наслоение пространства, обретающее формы в зависимости от заданной программы. Но разрушающая программа не может долго находиться внутри основной, нарушая её заданные задачи.
Это как вирус, который очищается. Как если бы на здоровом теле вселенского масштаба вырос гнойник, доставляющий дискомфорт.
Именно на этот гнойник была похожа земля, где разумная жизнь уступила место паразитам.
По его подсчётам, у созданного «высшего разума» было полгода.
Что будет дальше, его больше не волновало. Им не оставлен шанс увидеть конец.
         11
               
Он отдал исписанный листок жене. Она прочитала и тихо спросила, уверен ли он в том, что тут написано. Он утвердительно кивнул. Затем помог подняться ей, и они вышли навсегда с этой комнатки, похожей на множество других, хранящих в себе остатки человеческих жизней.
Они медленно спускались по лестницам, последний раз вдыхая запах плесени, изредка слыша тихие монотонные голоса из-за плотно утыканых дверей.
Эти голоса, меняясь тембром, звучали словно эхо прошлой жизни в замедленном режиме. Без интонаций и, вероятнее всего, даже без смысла.
Поднеся ладони к датчику и пройдя идентификацию, им последний раз пришлось выслушать металлический голос о доступном времени прогулок на свежем воздухе — пятнадцать минут. Фраза про свежий воздух звучала как абсурд в этой стлевшей и прогнившей до корня зоне. Потом дверь со скрипом открылась, и они были на пути к свободе.
Той единственной свободе, которая ещё оставалась в этом мире, покрытом тьмой.
Пятнадцати минут им было достаточно, чтобы дойти до обрыва на границе зоны.
В прежней жизни это был карьер, где добывали полезные ископаемые для производства, потом он превратился в общую могилу для всех животных зоны.
Их собирали с обнажённого огнём леса, с квартир людей, с улиц и вывозили сюда. Это было очень давно.
Дети, родившиеся позже, никогда не видели животных и, рассматривая картинки в старых, украдкой хранящихся у родителей книжках, думали, что это сказочные персонажи: птицы, кошки, собаки и различные лесные обитатели.
Ей было тяжело идти, он бы её взял на руки, но камеры могли увидеть в этом какое-то нарушение и объявить сигнал тревоги.
А им это было сейчас совсем не нужно.
Он поддерживал её, и она, опираясь на его сильную крепкую руку, словно сама делалась сильней.
И при всей своей слабости она медленно, но  уверенно делала шаги по потрескавшейся и местами провалившейся дороге к выходу на свободу.
Они добрались до обрыва. Там внизу была дверь с этого ада, которая их ждала.
Он взял её за руку:
- Лес, ручей, поют птицы, мурчит кот у камина и мы вместе. Она кивнула, прижавшись истощённым, уставшим телом.
Он положил ей на ладонь цепочку с кулоном в виде массивного дерева с разветвленными корнями, которую ему одел дед ещё в детстве, накрыл своей ладонью, и, не слыша, как закричала сирена по зоне, они шагнули к выходу...
         12
               
Он сидел в кресле у камина, на коленях, убаюкивая, мурчал кот. Погрузившись в лёгкий сон, он словно сквозь туман слушал доносившееся весёлое щебетанье жены, разговаривающей с кем-то по телефону.
С облегчением он подумал, что тот мир был всего лишь сном. Или нет? Возможно это  была реальность, достигшая точки распада.
И, поддавшись колыбельной кота, автоматически просчитав время своего короткого сна, он погрузился в уютную дремоту под щёлканье и переливистые трели птиц за окном.