Айвен Роман и Шариков Полиграф Полиграфович

(из цикла «незакрытые гештальты»)

Глава 1.
В кабинете пахло озоном за три удара сердца до того, как скрипнула дверь.
Профессор Айвен Роман не обернулся. Сидел в своём кресле, смотрел на перламутровую сову на каминной полке. Сова молчала. Но её глаза — если у совы вообще есть глаза, а не просто два перламутровых блина — сегодня казались глубже.
Айвен ждал.
Гость не поздоровался. Не спросил, можно ли войти. Дверь открылась сама — или он толкнул её лапой. Потому что у гостя не было рук. Вернее, они были. Но это были передние лапы. Не крупного, рыже-белого, в меру упитанного пса.
Двортерьер. С крепкой шеей. С обрывком ошейника, на котором ещё держалась ржавая бляха — но буквы на ней давно стёрлись.
Пёс вошёл. Остановился посреди кабинета. Посмотрел на Айвена.
— Садитесь, — сказал профессор, не оборачиваясь. — Кресло напротив свободно.
Пёс не двинулся.
— Я сказал: садитесь.
И тогда пёс сел. Не на пол. В кресло. На задние лапы. Так сидят только те, кто когда-то был человеком и помнит, как это делается. Но забыл, зачем.
Айвен медленно повернулся.
— Здравствуйте, Полиграф Полиграфович. Или вы теперь снова Шарик?
Пёс молчал. Дышал тяжело, с присвистом. В горле у него что-то клокотало — может, рык. Может, слово, которое никак не может пролезть через звериную глотку.
Айвен ждал.
И тогда пёс заговорил.
— Звать… — голос был хриплый, человечий, но срывающийся на горловой звук, как будто кто-то учил говорить собаку, а потом бросил на полпути. — Звать меня… Полиграф Полиграфович.
— Хорошо, — кивнул Айвен. — Я запомнил.
— Шарик… — пёс дёрнул ухом. — Шариком меня называли, когда я был… кем? Псом. Настоящим. До того. До операции. А после — я человек. Был.
— Были, — тихо сказал Айвен.
— А теперь опять пёс. — Полиграф Полиграфович посмотрел на свои лапы. — Но я помню. Всё помню. Как меня резали. Как вшивали что-то. Как учили говорить «не кусайся» и «дайте газету». Я помню даже то, чего не мог помнить. Потому что я — память. Я — тот самый эксперимент, который не удался.
Он замолчал. Из пасти вырвался не то вздох, не то стон.
— Профессор, — сказал он. — Вы можете мне ответить на один вопрос? Только честно. Мне всё равно уже врать нельзя. Я пёс. Псы не врут. Псы умирают, но не врут.
— Спрашивайте.
Полиграф Полиграфович посмотрел прямо в глаза Айвену. В серых — нет, в человечьих — глазах пса стояло такое, от чего профессор на миг забыл, как дышать.
— Зачем вы меня создали, если я был вам не нужен?

Глава 2.
— Вы сказали «вы», — медленно произнёс Айвен. — Но я не профессор Преображенский. Я другой профессор. И операцию делал не я. И обратно в пса превращал не я.
— А кто? — Полиграф Полиграфович дёрнул головой. — Кто тогда? Все они — один. Все эти… в белых халатах. Все эти с пинцетами и скальпелями. Все, кто говорит «эксперимент», а потом «ошиблись, извините». Вы — такой же. Вы сидите в кресле. Вы смотрите на меня. Вы меня не прогоняете. Значит, вы — тоже они.
Айвен молчал. Не спорил.
Пёс продолжал:
— Меня собрали как биологический пазл из  разных кусков. Собачья башка. Человечьи железы. В мозг пересадили, наверное, тоже чей-то… не мой. А потом сказали: «Живи, Полиграф Полиграфович. Будь человеком. Ходи на двух ногах. Не пакости в подъезде». Я ходил. Я не пакостил. Я… — он запнулся. — Я хотел как лучше.
— Как лучше для кого? — спросил Айвен.
— Для всех! — почти выкрикнул пёс. — Для себя. Для профессора. Для этого… Швондера с его бумажками. Я хотел, чтобы меня… поняли. Приняли. Не как собаку. Как равного.
— И как вас приняли?
Полиграф Полиграфович опустил голову. Шерсть на загривке встала дыбом, но не от злости. От стыда.
— Никак. Преображенский плевался. Швондер учил, но не верил. Зина боялась. Дворники гнали. А я… я злился. Я не умел иначе. Меня научили говорить, но не научили просить. Научили есть из тарелки, но не научили благодарить. Я стал человеком, профессор. Но человеком-то я и не был. Я был псом, который умеет ругаться матом и бить посуду.
— И кусать, — добавил Айвен.
— И кусать, — согласился пёс. — Кусал. Один раз. Сильно. Фельдшера какого-то. Он меня уколоть хотел. Я не понял — зачем. Думал, убить. А это лекарство было.
Он замолчал. Долго. Сова на камине блеснула перламутром — или показалось.
— Я убил, — вдруг сказал Полиграф Полиграфович. — Не укусом. А… по-другому. Кота задушил. Соседского. Мне объяснили, что это плохо. Но я не понял. Кот был маленький. А я — большой. Я сильный. Я мог. А раз мог — почему нельзя?
Айвен медленно встал. Подошёл к окну. За окном — ночь. Ни звёзд, ни фонарей. Только чернота и изредка — вспышка, похожая на далёкий озон.
— Полиграф Полиграфович, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы задали вопрос: «Зачем вы меня создали, если я был вам не нужен?» Я отвечу. Но сначала вы ответьте мне. Тоже честно. Псы не врут. Вы сказали сами.
— Спрашивайте.
— Что вы сделали, когда стали человеком, такого, что никто не отменял? Кроме того, что вас превратили обратно. Назовите одно. Одно своё человеческое деяние. Не пса. Не ошибки. Человека.
Пёс замер.
— Я… я… — Он шевелил губами. Это было страшно — смотреть, как собачья морда пытается сложить человеческие слова. — Я украл колбасу. В гастрономе. Но это…
— Не считается, — перебил Айвен. — Псы тоже крадут колбасу. Дальше.
— Я написал донос на профессора. Швондеру. Что он… скрывает золото. Буржуй. Я хотел, чтобы его… арестовали. Чтобы я остался в квартире один.
— Псы мстят. Это не человеческое. Это звериное. Дальше.
— Я… — Полиграф Полиграфович сжал подлокотники лапами так, что затрещало дерево. — Я хотел напасть.  На девушку. Там, в подворотне. Не успел. Потому что… сам не знаю почему. Испугался. Или не понял, как. Меня не научили.
Айвен повернулся. Посмотрел на пса в упор.
— Хотите, — сказал он, — я вам скажу то, чего вам никто не говорил?
— Да.
— Вы не сделали ничего человеческого. Ни одного доброго дела. Ни одного поступка, который нельзя было бы списать на инстинкт, на злобу, на подлость, на страх. Вас создали ошибкой. Это правда. Вам недодали души — или дали, но криво. Это не ваша вина.
Пёс молчал. Из глаз — нет, слёзы не текли. У псов нет слёз.
— Но потом, — продолжал Айвен, — после того как вы стали человеком… у вас был миг. Один миг. Между собакой и человеком. Когда вы могли не бить. Не кусать. Не писать донос. Вы ударили. Вы выбрали ударить. И это — ваш выбор. Не Преображенского. Не Швондера. Не Зины. Ваш.
— Я… — голос пса сорвался на вой. — Я не знал, что можно иначе.
— Знали, — жёстко сказал Айвен. — Вы знали, что кот — маленький. Знали, что фельдшер не хотел вам зла. Знали, что профессор, при всём своём презрении, не желал вам смерти. Вы знали. И всё равно сделали.
Он подошёл к креслу вплотную. Встал напротив пса.
— Вот ваш незакрытый гештальт, Шариков. Не то, что вас превратили обратно. Не то, что вы не стали человеком. А то, что вы стали чудовищем по своей воле. И не попросили прощения. Ни у кота. Ни у фельдшера. Ни у профессора. Ни у себя.
Пёс задрожал. Всей шкурой, до последней шерстинки.
— Простить себя? — прошептал он.
— Нет, — сказал Айвен. — Простить себя за то, что вы родились ошибкой — это первое. И это важно. Но есть другое. Третье.
— Какое?
— Вы совершили один сознательный выбор, за который никто, кроме вас, не ответит. Назовите его. Вслух.
Шариков закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на свои лапы. На обрывок ошейника.
— Я выбрал быть зверем, — сказал он. — Когда мог не быть. Я выбрал. Я… ударил первым. Никто меня не заставлял. Я сам.
Айвен молчал.
— Я виноват, — добавил пёс. — Не в том, что меня создали. А в том, что… я не попытался стать лучше. Я сразу стал хуже. Я хотел мести. Не любви. Мести. Я… простите.
— Не меня, — покачал головой Айвен. — Себя.
Пёс открыл пасть. Высунул язык — не для того, чтобы дышать. Чтобы не завыть.
— Я прощаю себя, — сказал он. Тихо. Так тихо, что сова на камине не шелохнулась. — Я прощаю себя за то, что выбрал злобу. Я не знал иначе. Но теперь знаю. Поздно. Но знаю.

Глава 3.
В комнате стало холодно.
Не от сквозняка. От воздуха, который начал пахнуть озоном — резко, до звёздочек в глазах.
Пёс сидел неподвижно. Не исчезал. Но шерсть его стала прозрачной по краям, как будто кто-то стирал ластиком контуры.
— Уходите, — сказал Айвен. — Вы сделали всё, что могли.
— Я не закрыл гештальт, — ответил пёс. — Вы сказали сами: он не закрывается. Только сдвигается.
— Сдвинулся, — кивнул профессор. — Вы назвали свою вину. Вы попросили у себя прощения. Больше никто не попросит. Преображенский мёртв. Швондер мёртв. Кот мёртв. Остались только вы и память.
— И сова, — вдруг сказал пёс, поворачивая голову к камину. — Она всегда смотрит.
— Она всегда смотрит, — согласился Айвен.
Пёс медленно поднялся с кресла. Встал на четыре лапы. Посмотрел на профессора. Кивнул — так, как кивают люди. Потом лизнул его руку. Шершавым, горячим языком.
— Спасибо, — сказал Шариков. — За то, что не сказали: «Ты пёс, тебе всё равно». Не всё равно.
— Знаю, — ответил Айвен.
Запах озона стал невыносимым. Воздух задрожал. Пёс начал таять — не как снег, а как изображение на старом телевизоре, когда выключаешь. Сначала лапы. Потом хвост. Потом морда.
Исчезая, он посмотрел на Айвена ещё раз. Глаза у него были человечьими до последнего.
Потом дымка сомкнулась. Озон выветрился.
Кресло опустело.
Но на подлокотнике остался обрывок ошейника с ржавой бляхой. Айвен подошёл, взял его. Понюхал. Пахло псиной, старым железом и чем-то ещё, чему нет названия — может быть, раскаянием.
Он повесил ошейник на спинку кресла. Налил себе кофе. Сел.
Сова молчала.
— Знаешь, — сказал ей Айвен, — сегодня он впервые сказал «прости». Имея в виду не «пожалейте меня, бедного пса». А имея в виду «я сам выбрал зло, и я беру это на себя».
Сова не ответила. Но её перламутровый бок блеснул чуть ярче, чем минуту назад.
Айвен отпил ещё горячий кофе. Поставил чашечку.
За окном светало.

Конец эпизода.

Персонаж Шариков Полиграф Полиграфович создан Михаилом Булгаковым, является общим достоянием литературы и искусства. В данном эпизоде представлена авторская интерпретация — своего рода квантовое отражение героев, ищущих ответы на вечные вопросы в новой реальности. Визуальные образы к произведению созданы при помощи ИИ.