Роман Небо над пропастью. Глава 1. Песочница

Ласковое майское солнце заливало светом дворы и скверы, будто извиняясь за затяжную хмурую и снежную зиму. Последний месяц весны дышал теплом, обещая скорую летнюю изнуряющую жару.

В глубине двора, между четырьмя одинаковыми серыми пятиэтажками, стоявшими правильным прямоугольником, пряталась детская площадка. О ней знали только местные. Маленькая горка, тяжелые качели на железных цепях, песочница, пружинные качалки, веревочные лестницы — все, что нужно для детского счастья.

Две девочки сосредоточенно орудовали лопатками в песочнице, наполняя розовое пластиковое ведерко желтым сыпучим песком. Им явно нравилось играть вместе, они улыбались друг другу и лишь изредка поглядывали на скамейку под раскидистой плакучей ивой.

На скамейке чинно сидели две женщины и вели неспешный разговор. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кто из девочек чья дочь.

Черноглазая пухленькая Лиза походила на уменьшенную копию Ирины Евгеньевны — те же карие глаза, круглое розовощекое лицо, темные прямые волосы, подстриженные в аккуратное каре. Лиза охотно делилась с подружкой игрушками, протягивая одну за другой лопатки, грабельки, формочки из набора для песочных пирожных.

Рита, светленькая худышка с рыжими веснушками, рассыпанными по остроносому личику, принимала их с благодарным интересом. Золотистые кудряшки лезли ей в глаза, и она то и дело смахивала их со лба, отвлекаясь от увлекательной игры. Сходство Риты с сидевшей на скамейке Еленой Ивановной тоже было несомненным.

Девочки, не сговариваясь, принялись строить песочный замок. Лиза с упоением возводила ступеньки, Рита взялась за башенки.

— Чудесная погода нынче, правда? — Ирина Евгеньевна повернулась к Ритиной маме. — Такое теплое майское солнце.

— Да, такого мая давно не было, — легко согласилась та.

Женщины часто виделись во дворе, но разговаривали впервые. От погоды перешли к детям.

— Я своей дочке всегда говорю: делись игрушками с другими детками, — с мягкой улыбкой произнесла Ирина Евгеньевна. — Стараюсь, чтобы Лиза росла доброй и отзывчивой девочкой. Внушаю: не у всех, мол, есть возможность покупать дорогие вещи, надо делиться с теми, кому повезло меньше.

Она говорила искренне, не замечая, как на скулах Елены Ивановны проступили пятна румянца. Та выпрямила спину, голос ее прозвучал ровно, даже сухо:

— Что ж, это правильно. Только нам, слава богу, есть с чем играть. Своих игрушек хватает.

Ирина Евгеньевна чуть склонила голову к плечу и, смягчая слова доброжелательным тоном, заметила:

— Я и не сомневалась. Но согласитесь, возможности у всех разные. Не у каждой девочки папа — директор камвольного комбината.

Повисла короткая тишина. Елена Ивановна медленно перевела взгляд на песочницу, где Рита как раз примеряла башенку из песка.

— Так это ваш муж — наш директор? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, Игорь Владимирович. А вы на комбинате работаете?

Елена Ивановна кивнула, выражая согласие. Она поднялась — не резко, но решительно, одернула юбку и подошла к песочнице.

— Рита, идем домой.

Девочка подняла голову, не выпуская формочку.

— Мам, ну мы еще не построили...

— Я сказала — домой.

Рита захныкала. Она не хотела покидать песочницу и оставлять подружку, но мать уже крепко взяла ее за руку.

Ирина Евгеньевна подошла следом. В ее голосе слышалась растерянность, почти обида:

— Зачем же вы так? Мы в одном дворе живем. Девочки подружились, им нравится играть вместе. Могли бы и мы по-соседски общаться.

Елена Ивановна на мгновение задержала на ней взгляд — усталый и холодный.

— У нас разные дороги. Они не пересекаются.

Она потянула дочь за собой. Рита, обернувшись, помахала Лизе перепачканной в песке ладошкой. Лиза помахала рукой в ответ.

Ирина Евгеньевна осталась стоять у скамейки. Когда Елена Ивановна с дочерью скрылись за углом дома, она медленно опустилась на прежнее место. Пальцы машинально теребили ремешок сумки.

— Лиза, собирай игрушки. Пора ужинать.

Послушная Лиза быстро собрала свои лопатки с ведерками и подбежала к маме. Она обожала свою мамочку, вкусно пахнущую французскими духами. Взяв ее за руку, девочка послушно последовала за ней по направлению к своему подъезду.

Дома Ирина Евгеньевна прошла на кухню, где домработница Люся уже чистила овощи. Оглядела запасы в холодильнике и, помедлив, распорядилась приготовить на ужин запеченное мясо с овощами, фаршированные грибами яйца и салат с рукколой. Когда Люся уже накрывала на стол, хозяйка задержала на нем взгляд и, чуть поколебавшись, достала из холодильника банку черной икры — «гостевую», приберегаемую для особых случаев.

— Поставь в хрустальной вазочке, — сказала она. — И бокалы достань.

Люся удивилась, но спрашивать не стала. Аккуратно переложила икру, стараясь не потерять ни икринки, поправила салфетки. В середине стола появились бутылка болгарского «Мавруда» и два хрустальных бокала.

Ирина Евгеньевна отошла к окну и стала смотреть во двор. Скамейка под ивой пустовала. Двор затихал. Только старухи у соседнего подъезда продолжали перемывать кому-то косточки.

Она простояла у окна до тех пор, пока в арке не показалась служебная «Волга» мужа. Игорь Владимирович вышел из машины — высокий, широкоплечий, с тяжелым портфелем. Ирина Евгеньевна поправила прическу и пошла открывать дверь.

— Устал, дорогой? — заботливо спросила она, коснувшись губами щеки мужа, и принимая из его рук портфель. — Раздевайся и проходи, сейчас будем ужинать.

Увидев богато накрытый стол, муж удивленно поднял брови:

— Мы что, гостей ждем? Или я забыл про памятную дату?

— Просто хороший семейный ужин. Почему бы и нет?

Лиза быстро управилась с жареной картошкой и котлетой, оставив икру и салат нетронутыми, и убежала в свою комнату с десертной тарелочкой из сервиза «Мадонна».

Взрослые ели молча. Муж, закончив трапезу, удовлетворенно откинулся на спинку стула и произнес:

— Необыкновенно вкусно, Ирина. Спасибо! Мясо отменное.

Ирина Евгеньевна разлила вино.

— Игорь, — начала она ровным, будничным тоном, но пальцы крепко сжимали ножку бокала, — я очень уважаю тебя и ценю, и не только я, но и добрая половина населения нашего города.

Муж удивленно посмотрел на нее:

— Ирина, к чему такие церемонии? Ты чего-то хочешь? Может быть, сразу выложишь карты на стол?

— Хочу! — с вызовом ответила Ирина Евгеньевна. — Хочу получить ответ на вопрос, когда мы наконец переедем в квартиру, соответствующую твоему положению? Чтобы нашей дочери не приходилось выслушивать во дворе всякое.

— А что с нашей квартирой не так? Четыре комнаты, центр города. Что произошло? И кто, собственно, вам сегодня успел нахамить? — он смотрел на нее с усталым недоумением.

— Да не то что нахамил, просто меня задели слова этой женщины.

Муж внимательно слушал, Ирина Евгеньевна пересказала разговор на скамейке. Старалась говорить спокойно, но к концу рассказа в голосе прорвалась давняя, копившаяся горечь.

— Я просто заговорила с ней. Я хотела по-человечески. А она... Словно я ее оскорбила. Схватила девочку за руку, не дала им с Лизой поиграть. Дочка расстроилась.

Муж покрутил бокал в пальцах.

— Ты на комбинате-то ее раньше видела? Кто она?

— Не знаю. Сказала, что работает у тебя.

— Ну, может, и работает, откуда мне знать? — он пожал плечами. — Ирина, зачем ты вообще с ней заговорила? Сидела бы отдельно, и дело с концом.

— Так ведь лето скоро, — вздохнула она. — С дочкой гулять выходим. Не сидеть же нам дома, или обходить стороной всех твоих работников.

Игорь Владимирович отпил вина и, помолчав, произнес примирительно:

— Ладно, не бери в голову. Вопрос с жильем решается. А ты пока постарайся не заводить с работницами душевных разговоров. Так всем спокойнее.

Он ушел в кабинет. Ирина Евгеньевна еще долго сидела за столом, глядя на нетронутую черную икру в хрустале.

Елена Ивановна с Ритой зашли в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. В коммунальной квартире вечером гудели соседские голоса, на кухне звенела посуда.

— Переодевайся и марш в постель.

Рита стянула платьице, забралась под одеяло. Елена Ивановна села на край кровати, глядя в стену. Перед глазами стояла улыбка Ирины Евгеньевны — мягкая, снисходительная улыбка сытого человека, который искренне не понимает, почему его доброта может ранить.

Они жили в двух маленьких смежных комнатах вместе с бабушкой. Всего в квартире было шесть комнат и одно место общего пользования. Как в песне у Высоцкого, «на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». По утрам к туалету выстраивалась очередь.

Мама всегда нервничала, что Рита не успеет умыться и вовремя одеться и собраться в садик. Она рано ложилась спать и рано вставала, торопясь на смену. Работала она на камвольном комбинате, почти единственном и самом крупном предприятии в городе.

Утром большие железные ворота предприятия широко открывались, пропуская и затем проглатывая толпу одинаково хмурых и одинаково серых рабочих, торопившихся к своим станкам. Монстры-станки ждали свою обслугу, чтобы загнать их в кабалу унизительной и монотонной работы по загрузке бобин, по присучиванию нитки, по расточке металлических деталей.

Поначалу, в самые тяжелые и безрадостные годы Елена Ивановна проклинала судьбу и считала, что производство забирает у нее все — молодость, красоту, здоровье, время. Ее выводили из себя грохочущие станки, нескончаемые бобины, раздражала вечная вибрация под ногами.

Но сейчас, через много лет каторжной работы, она считалась передовиком производства — и готова была расшибиться в лепешку, чтобы считаться лучшей.

Елена Ивановна строила карьеру, и выходило у нее неплохо. Совсем недавно она получила почетную должность мастера производства, несмотря на то, что остальные мастера на предприятии все как один были мужчинами.

Но она готова была еще дольше и еще упорней трудиться, лишь бы в конце концов получить должность в начальственном кабинете, подальше от шумных цехов. Теперь она упорно шла к своей приближающейся цели и ненавидела все, что мешало ей строить успешную карьеру, считаться лучшей.

А больше всего она ненавидела руководство, прибывавшее на службу в черных «Волгах» с персональными водителями. Но в этом она не призналась бы даже себе.

И надо же так случиться, что сегодня в своем дворе на скамейке она столкнулась с женой директора. И Рита, как назло, выбрала в подружки именно ее дочь.

Она посмотрела на девочку и скомандовала:

— Давай уже закрывай глаза и спи! Мне завтра рано вставать.

— Мам, — тихо позвала Рита из-под одеяла. — А мы завтра пойдем гулять?

— Пойдем. Спи.

— А Лиза там будет?

— Спи, кому говорят. И не надо тебе с ней дружить и брать ее игрушки, мы с тобой бедные, но гордые. Подачек не принимаем.

Елена Ивановна погасила свет и вышла на кухню. Поставила чайник на плиту. Бабушка возилась в углу с вязанием.

— Чего ты сегодня такая злая? — спросила она, не поднимая глаз.

— На работе устала.

Елена Ивановна заварила чай и села к окну. За стеклом, в кухонном дворике, мужики еще забивали «козла» под тусклой лампочкой. Завтра в полшестого вставать, к семи — на смену. Ворота комбината откроются и проглотят толпу рабочих, спешащую к станкам.

Среди этой толпы завтра снова будет она. Мастер Елена Ивановна, передовик производства. Бедная, но гордая — словно эти понятия что-то значат, когда твоя дочь машет перепачканной ладошкой девочке из другого мира.

Она отхлебнула чай. Обожгла губы. Выругалась про себя.

В соседней комнате Рита, засыпая, вспоминала песочный замок. Они с Лизой так и не достроили главную башню. И еще она вспомнила то, что причиняло ей каждодневную боль: как мама сдает ее утром в ясли-садик. Рита не хочет идти в группу к другим детям, она боится и плачет.

Сердечно гулко бьется в груди, пытаясь выпрыгнуть и убежать, лишь бы не сжиматься от липкого тягучего страха, что ее сейчас бросят, оставят здесь одну.

— Мама, мамочка, возьми меня с собой, — тянется Рита к ней, изо всех сил вцепляясь в подол, пытаясь как можно лучше произнести любимое слово «мама».

Ворота детского садика разделяют ее с самым дорогим человеком в ее жизни, она каждый раз жутко боится, что мама исчезнет навсегда, и никогда больше не вернется.

Мама с честью выдерживала ежедневную маленькую войну в детсадовской раздевалке, и каждый раз говорила:

— Не могу тебя забрать с собой, дочка, я иду на работу. Веди себя хорошо, а вечером за тобой придет бабушка, и вы пойдете домой.

Рита не хочет отпускать ее, маленькими ручонками удерживая полы розового маминого платьица в веселый горошек.

— Не цепляйся за меня! — уже немного злясь, строго говорит мама.

Разжав вцепившиеся в платье маленькие пальчики, и уже убегая, она раздраженно бросает:

— Мне некогда, ты же знаешь! Я живу на работе. Ты уже большая, ты должна понимать, что мама у тебя — передовик производства. Мне нужно много работать.

Рита горько плачет. Разве кто-нибудь может описать боль этого маленького сердечка, бьющегося ровно и счастливо только тогда, когда мама рядом?

Она не понимала, что такое «передовик производства», и с самого детства ненавидела камвольный комбинат. Мечтала только об одном — чтобы мама всегда была с ней рядом.

Вечером, после садика, бабушка забирает ее из группы, берет за руку и ведет домой, рассказывая по дороге, что мама очень занята, и после тяжелой смены ей предстоит участвовать то в конференциях, то в партийных собраниях, то в организации концертов и массовых мероприятий. Быть мастером — не только уважение людей, но и большая ответственность, приходится отвечать не только за себя, но и за других.

Дома, в ненавистной коммуналке, у них общая кухня с соседями. Соседи справа вчетвером живут в одной комнатушке, а соседка слева — старая злыдня, она почти не выходит из своей каморки. Она тоже жила бы вместе с двумя толстыми и противными сыновьями, но, к счастью, один сын уехал на заработки, а другой переселился к очередной подружке.

Еще слева живет семья с двумя маленьким детьми, тоже ютятся вчетвером в двух смежных комнатках.

Все соседи отчего–то считали, что Ритина семья живет в настоящих хоромах, ведь их всего трое, а не четверо, как в других, нормальных семьях.

Справедливости ради надо отметить, что квартира никогда не казалась Рите убогой — у них стоял собственный стол на кухне, застеленный клеенкой, и был даже электрический чайник. У чайника были круглые металлические бока, в которые можно смотреться, как в зеркало, и пестрый потертый длинный шнур с черной вилкой.

По очереди с соседями они могли пользоваться газовой плитой, и по выходным бабушка выпекала вкусные пирожки с творогом. В остальные дни дети ели хлеб с кефиром, или черный хлеб с подсолнечным маслом — лакомство, которое помнят все советские дети.

А вот ванная, объединенная с туалетом, была для Риты настоящим кошмаром и ужасом — огромный унитаз был расположен слишком высоко, и она никак не могла на него залезть. Из горшка она уже выросла, а до унитаза дорасти еще не успела. Не доросла она и до жестяного квадратного умывальника-монстра с вертушками-кранами. Ванны у них не было вовсе, но о ней тогда никто и не мечтал.

Рита любила смотреть в окно, выходившее из одной из двух их комнат на дорогу, по которой изредка проезжают грузовики и ходит маршрутный автобус — белый УАЗик, маленький и трясущийся по разбитой дороге. На остановке его ждут люди — одинаково серые, с одинаково согнутыми спинами.

Кухонное окно смотрит во двор —на скамейке под вишней там все время сидят бабушки, знающие все обо всем и обо всех. Им всегда известно, кто куда пошел, кто откуда пришел, кто вчера напился, а кто на днях утонул на озере по пьяной лавочке.

Во дворе соседи выбивают ковры пластмассовой выбивалкой, мужики забивают «козла» за деревянным столом, и все поголовно курят «Беломорканал».

А бабушка все время сидит с Ритой, любит ее, нянчит и поет песни. У них в комнате стоит маленький черно-белый телевизор — настоящая роскошь для того времени. Она очень любит смотреть балет и фигурное катание, настоящий ценитель прекрасного.

Еще бабушка вяжет коврики из старой одежды, разрезая ее на ленточки и превращая в причудливые, с узорами, тряпичные коврики. Бабушкины коврики лежат перед каждой входной дверью в подъезде, и во всех соседних подъездах.

Всем хороша и бабушка, и квартира. Только бы мама почаще бывала дома, а не пропадала на своей ненавистной работе. Это были самые заветные Ритины мечты.