Свои Во имя памяти

Я ВЕРНУСЬ ОБЯЗАТЕЛЬНО
Дождь пролил, значит можно курнуть.
Закрываю глаза усталые.
Эх, сейчас бы часок вздремнуть,
Сон увидеть - дворы наши старые.

Солнце жарит, ты квас мне несёшь
И садишься со мною рядом.
На плечо подбородок кладёшь,
Твои волосы пахнут садом.

Я в тени твоей схоронюсь,
Отдохну и душой, и ладонями.
Так привыкли они к цевью,
А обнять хотят плечи голые.

Я в колени твои уткнусь,
Целовать их буду неистово.
А из уст твоих пьяный напьюсь
Верной, нежной любовью чистою.

Я себя сохраню, сберегу:
Для тебя, для детей, для матери.
Ты не слушай, не верь никому,
Я вернусь, вернусь обязательно.

«Я слушал их молчанье о войне» Ю. Шершнев.

 
1

Тихо, туманно и душно было под вечер в небольшом приграничном селе под Суджей в Курской области. Закат поджёг полнеба, окрасив облака алым цветом, нудил сверчок под окном. Собаки «забрехали» по дворам, устроив вечернюю перекличку. Вроде, всё, как всегда. Но в сердцах и умах людей жила тревога. Казалось, сам воздух жирно наполнен каким-то безотчётным волнением.
Неспокойными были эти первые дни августа: Суджу сильно обстреливали с украинской стороны, дроны, как говорили местные, «совсем обнаглели, их в небе стало больше, чем голубей». Гонялись коптеры за гражданскими машинами. Кружась над дорогами, выслеживали и атаковали «скорые». Тревожно жили в курском приграничье. С тревогой засыпало село: что завтра будет? Может и ничего. Может всё, как вчера: утро, хозяйство, работа.
Чуть свет, бабка Елизавета поднялась с кровати. Что-то не давало спать, давило и давило на сердце, будто гвоздь забивали. И на душе, как-то жутковато, как в далёком детстве: лежишь на печке ночью, и кажется, что там, за веником, кто-то прячется.
Накинув поверх ночной рубахи халат, бабулька пошла в комнату младшей невестки, жены внука. На широкой кровати, на спине спала молодая женщина, а на её груди покоились две маленькие головки спящих двойняшек: Леночки и Ванюшки. Елизавета с умилением поглядела на сопящих, причмокивающих во сне чад, промокнула ладонью вдруг завлажневшие глаза.
Внук её, Андрюшка, был призван по мобилизации в 22 году: живой, слава богу. Сын давно жил в Курске. Всё, как приезжал к матери иной раз, на выходные, звал к себе в город. «Ну, на что я вам, старая? Ну? - отвечала сыну Елизавета. - Да и дом, и землю на кого я кину. А могилки мои кому оставлю? Тута и мамка моя, и папка, и бабушка с дедом лежат. Все в одном месте. И отец твой тут тоже. Куда я от их! А Пирата, что ж? Со двора согнать?! Не. Никуда я не уйду со своего дому». Сын, слушал это, качал головой. Потом махнув рукой: «Как знаешь», ложился спать. А на утро уезжал к себе, назад в Курск.
Внук, когда отслужил в армии, женился, родились два эти ангела, да и приехал в село к ней жить. С тех пор уж пять лет, минуло. В заботах о правнуках пролетали Елизаветины дни, пролетали счастливыми.
Бабуля потрогала невестку за плечо:
- Кать, а Кать. Просыпайся. Ребят буди.
Катерина с трудом открыла слипшиеся глаза:
- Ты чего, бабуля? Сердце? - она быстро поднялась,
Дети «соскользнули» с материнской груди и заворочались.
- Что-то на душе не спокойно, - Елизавета оглянулась на окно позади. - Слыхала?! Ахнуло никак?!
За  окном,  где-то  далеко,  действительно «разлился» протяжный гул взрыва.
- Подымай детей, от греха. Мало ль чего, - сказала бабуля и вышла из комнаты.
Катерина разбудила двойняшек, те уселись рядышком на краю кровати и тёрли кулачками спросонья глаза.
Елизавета поставила на плиту чайник, во всех комнатах, сама не зная зачем, зажгла свет, и теперь просто стояла пред иконой Казанской, пристально смотрела в глаза Богородице.
- Защити нас, Царица небесная, - прошептала, перекрестившись, бабушка и села под окошко.
На улице, как по команде началась суета: соседи быстро забрасывали, что могли из вещей в багажники и на задние сиденья, садились в свои машины и скоро уезжали.
- Унуча, ну, чего там? - спросила Елизавета пришедшую со двора в дом Катерину.
- Уезжают, бабуль. Говорят, что бои в Судже, - она подошла к Елизавете и присела перед ней на корточки. - Все, кто могут - уезжают.
- И куда они?
- Да, кто куда. В Курск, бабуль, наверное. Елизавета тяжело вздохнула:
- Нам-то не на чем, - она с надеждой посмотрела в Катины глаза. - А может и обойдётся? Сколь раз уж пробовали с той стороны? Отпор-то, давали.
Катя невесело улыбнулась:
- Обойдётся. Обойдётся, бабуль, - ободрила она Елизавету и, погладив бабушку по руке, вышла из кухни.
Улица быстро пустела. Часам к девяти утра, разъехались. Ветер таскал по асфальту пустой целлофан и какие-то бумажки, доносил раскаты взрывов и треск автоматов, будто ребятишки по штакету палками лупили. Казалось, рядом где-то. Потом в небе над селом появились коптеры. На мгновения зависали в воздухе, сбрасывая на дома, а может и не на дома, ни то гранаты, ни то бомбы: Елизавета слабо разбиралась в этом, но точно знала, коптеры - несут смерть. Кое-где поднимались тяжёлые клубы чёрного дыма. Из-за высоких крыш домов не больно видно, где горело. «Вырубился» свет. Катин телефон был разряжен и, «мяукнув» - выключился.
На смену грохоту пришла, какая-то гробовая, тяготящая душу тишина. Замер ветер в деревьях. Куры не кудахтали. По улице пробегали отвязавшиеся собаки. Как-то разом пропали с улицы суетливые воробьи, не видно стало слоняющихся вдоль заборов кошек.
В доме у бабки Елизаветы тоже сидели тихо.
Даже Пират, дворовый кобель, не подавал голоса.
Чуть перекусив, Катя села на диван с вязанием, дети возились в углу с игрушками, Елизавета - на табуреточке, у окошка.
- Леночка, унуча, - обратилась бабушка к девочке, - ты братика-то не обижай.
- Я не обижаю, бабушка, - ответила Лена и без подсказок вернула Ване машину, которую только что забрала силой из его рук. - Ну, как же я могу его обидеть - он же мой братик.
Девочка подползла на коленках ближе к Ване и чмокнула в щёку. Посмотрела на бабушку огромными чистыми ярко-голубыми глазами.
Леночка была немного выше своего брата и потому казалась старше него. Бойкая, её даже побаивались мальчишки. «Ничего, расти начнёт - вытянется», думала Елизавета, глядя на правнука. Ваня не был задирой, как другие мальчишки на улице. Он был нежнее сестры, ласковее, всюду ходил следом за матерью: по дому ли, по двору ли, кормила ли Катя кур или давала Пирату поесть - Ванечка всегда был с мамой.               

2

По улице пролетел здоровенный броневик.
- Танк, что ль?! - Елизавета поднялась с табуретки и прильнула к оконному стеклу.
Через два дома от них с лязгом и пыхтением остановился, раньше никогда не виданный ею, бронированный огромный «зверь». Дверь сзади машины открылась, и оттуда на асфальт выпрыгнули несколько человек в военной форме с автоматами. Они громко смеялись и переговаривались между собой.
- Кать, - бабуля обратилась к невестке, не отрывая глаз от окна, - а лопочут-то не по-нашему.
Катерина посмотрела на бабушку.
- А по какому ж?
Катя отложила вязание и тоже подошла к окну.
- Правда, не по-нашему, - прислушавшись, согласилась Катерина. - Французы, что ли?
- А они-то тут откуда? - Елизавета с интересом слушала долетавшую до них незнакомую речь. - Картавые, - сделала она вывод и снова перевела взгляд на невестку. - А они за кого, Кать?
- За Украину они. Наёмники это, бабуль. Елизавета села на табуретку, глядя на Катерину.
- Это, что ж - ВСУ в селе? - старая приложила ладони к груди. - Батюшки свят, - перекрестилась. - Прорвались, значит.
Тут с улицы донесся трескучий голос автомата. Елизавета снова поднялась с табуретки и выглянула в окно. Из люка на крыше броневика показался солдат: он поднял над головой автомат и, не целясь, выпустил длинную очередь по ближнему дому. Зазвенели стёкла.
С оглушающим рёвом к припаркованной бронемашине подкатили ещё две. Оттуда также вышли вооружённые солдаты. Один, наверное, главный, показывал рукой на дома, видимо отдавал приказы.
- А этот, Кать, этот-то по-нашему говорит. Слышишь, да? - Елизавета умоляющими глазами посмотрела на Катерину, будто бы просила: «Ну, скажи, что - наши!»
- Слышу, - твёрдо ответила бабуле невестка. - От окна уйди. - Катерина, секунду подумав, вернулась на диван, взялась за вязание.
Елизавета, с видом обиженного ребёнка, поджала губы, и вновь повернулась к окошку. Солдаты начали расходиться по дворам, по-хозяйски распахивая перед собой двери ногами. Во дворах залаяли собаки. Потом короткие автоматные очереди и собаки, чуть поскулив, затихали.
К их штакетнику подошли двое. Один ногой сбил лёгкую калитку с петель. Вошли на двор. У Елизаветы всё внутри обмерло. Первый пошёл к сараям, другой направился к крыльцу. Кобель, слава богу, замер в своей будке, не издавал ни звука.
- Ой, милая, - бабуля повернула растерянное лицо к Кате. - К нам идут! Делать-то чего?
- Тихо сиди, - отчеканила Катерина.
Дверь в дом распахнулась настежь. В комнату, где находились домочадцы, вошёл немолодой солдат, на шлеме и рукавах - синий скотч. Все: и бабуля, и Катя, и дети - затихли. Они, как зачарованные смотрели на ствол автомата, который солдат держал в руках: вот-вот, сейчас, автомат рявкнет огнём и свинцом.
Елизавета отошла от окна и, быстро подойдя к детям, закрыла их собой. Катерина смотрела на чужака, не мигая, а пальцы продолжали монотонно стучать спицами.
Из-за бабушкиного халата выглянула Лена:
- Дядя, ты нас убьёшь? - спросила она серьёзно.
Елизавета закрыла лицо девочки широкой ладонью.
Солдат внимательно посмотрел на Лену, перевёл взгляд на бабулю, потом взглянул на Катю. Снова посмотрел в угол, где за бабушкиным широким халатом спрятались дети.
- Вот что, - он забросил автомат за спину, - полчаса вам, чтоб убраться отсюда. За нами, кто идут, как я тут с вами, разговаривать, не станут. Валите, в общем.
Солдат подошёл к стоявшему посередине комнаты столу и, взяв со стола бутылку с колой, посмотрел на лежавший там же выключенный старенький смартфон - забрал и его. Оглядел ещё раз комнату. Снова посмотрел на старуху:
- Полчаса. А то и меньше, - он развернулся и пошёл к выходу.
Уже в дверях вэсэушник остановился, повернулся к Кате. Качнув головой в угол, где за бабкой притихли дети, сказал:
- У меня дома тоже двое остались. Огородами бегите. На дороге - убьют. И зелёное не одевайте - точно пристрелят.
Солдат быстро вышел на крыльцо. Тот вэсэушник, что лазил в сарае, тоже подошёл к крыльцу. Они перекинулись несколькими словами на украинском и быстро пройдя двор, перешагнув сорванную с петель калитку, перешли дорогу и вошли в соседский дом, напротив, из которого все съехали ещё утром.
Кобель забился глубже в конуру и боялся высунуть оттуда носа.
Катя рывком поднялась с дивана, вязание со звоном спиц отлетело в сторону на пол.
- Быстро собрались! - она почти вбежала в спальню и, достав из шкафа небольшой рюкзак, стала складывать в него детское бельё.
Елизавета вернулась к окошку. Она смотрела, как солдаты с синими повязками на рукавах и шлемах, ходили из дома в дом. Один бросил гранату в открытое окно дома дальше по улице. От взрыва в серванте звякнула посуда.
- Бог всемилостивый! - бабуля взялась за сердце.
Совсем рядом послышались крики и автоматная стрельба.
- Ба, да собирайся ж ты быстрее! Слышишь, стреляют уже близко совсем. Людей стреляют. Как тот вэсэушник и сказал, - Катя пыталась застегнуть молнию плотно набитого рюкзака. - Да, что б тебя!
Наконец, молния поддалась и, покончив с рюкзаком, Катерина теперь спешно влезала в джинсы.
Дети оделись сами. Елизавета, надев на себя гамаши и накинув поверх халата цветастую кофту, прошла на кухню и достала из тумбочки большую хозяйственную сумку. В сумку она сложила из холодильника кое-какую еду, что не быстро портилась: пара банок консервов, кусочек сыра, хлеб и полпалки колбасы. Туда же отправился небольшой ножик, спички и три маленьких баклажки с водой.
- Собралась? - в кухню заглянула Катя. - Пошли скорей уже!
Бабушка подняла сумку и, как будто забыла что-то очень важное, остановилась. Взглянула на икону Богородицы. Опустила сумку на пол, сняла икону со шкафчика и, перекрестившись, нежно отерев ладонью, поцеловала лик.
- Прости, заступница, - прошептала бабуля.
Аккуратно завернула икону в чистое кухонное полотенце, уложила образ в сумку и, подняв свою небогатую ношу, вышла вон из дома с чувством, что покидает его, пожалуй, навсегда.
«Сожгут. Сожгут, лихоимцы», думала она, уходя из дома, построенного ещё её отцом.

3

Они осторожно спустились с крыльца. Опасаясь, что их могут увидеть из-за невысокого реденького штакетника, Катерина остановилась, озираясь по сторонам. По счастью, улица перед домом была пустая. С края села доносился усиливающийся рокот многих моторов. «Спешить надо», подумала Катя и, обернувшись к своим, негромко сказала:
- За сараи, через двор, быстрее.
- А ты, мам? - спросил Ваня.
- И я за вами, миленький, Пирата только отвяжу! Ты беги, за сестричкой. Лена, - мать обратилась к дочери, - держи его за руку. Не отпускай, смотри.
Лена послушно крепко взяла брата за руку и потянула в сторону огородов, что начинались прямо за сараями. Елизавета, как могла быстро, пошла за детьми.
Отвязав кобеля, Катерина догнала бабулю и детей. Вместе быстро пошли огородами к небольшому лесу, за которым была дорога и длинный пруд. Пират бежал впереди: то и дело оглядывался и останавливался. Если было нужно, терпеливо ждал отстающих от него хозяев.
Позади, в селе, послышались взрывы, отрывистая стрельба. Елизавета оглянулась: на краю горели два добротных двухэтажных дома.
- За что, господи? - прошептала бабуля. - Видать, за грехи наши тяжкие.
- Бабулечка, не отставай от нас, пожалуйста, - Ванечка подошёл к Елизавете и дёрнул её за карман халата.
- Ты за маму держись лучше, унучок. У меня сумка, вот какая тяжёлая, - Елизавета поцеловала правнука в макушку.
Ваня вернулся к ожидавшей его матери и вложил свою ладошку в её руку.
- Идём, да, мам?! - Ванечка смотрел снизу вверх на маму.
- Да, - улыбнулась ему Катя.
Она приподняла плечи, поправляя висящий за спиной рюкзак и, взяв покрепче детей за руки, зашагала ухабистой огородной тропинкой, вслед трусившему впереди Пирату.
Елизавета шла через ряды ждущих лопаты высохших кустов картошки. «Ой, - качала головой бабуля, глядя на грядки, - что ж не выкопали-то?! Говорила ж Катерине. А та: успеем, успеем».
- Кать, - обратилась в спину идущей впереди невестки бабуля, - вот послушала тебя - стоит картошка не копаная.
Катерина ничего не ответила, как будто не слышала вовсе.
- Кать, слышишь, что ли?! - не успокаивалась Елизавета. - Картошка, говорю, некопаная стоит. Когда теперь соберём-то?!
Невестка, молча, обернулась на бабулю. Ничего не ответила, только ускорила шаг. Дети не могли идти так же быстро, как мама и потому бежали рядом с ней.
«Вот же, - горевала старая, - и куры, опять же, остались».
- Кать, - снова позвала Елизавета. - И до чего ж огород-то длиннющий. Может, передохнём… пол минутки, - Елизавета поставила на землю сумку и взялась за грудь: сердце трепыхалось, как «телячий хвост».
Катерина, не останавливаясь, оглянулась:
- Нет, - отрезала она. - В лес войдём… тогда…,
- Катя сама тяжело дышала, но нужно было идти, - там остановимся. Не стой, милая, увидят, не дай бог.
Елизавета подняла сумку и обречённо побрела за невесткой.
Уже дошли до первых деревьев, как им навстречу из кустов вышел военный. Пират присел на хвост от неожиданности, только и успел что - зарычать. Увидев на рукавах бойца красный скотч, Катя выдохнула с облегчением, разжала одеревеневшие руки, выпуская детей. Позади, охнув, села в траву бабуля.
- Вы оттуда? - кивком головы указал на село боец.
- Ага, - выдохнула Катерина.
- Много их? – он снял тёмные очки.
- Да. Много. Человек двадцать сама видела. На трёх… - она запнулась, подбирая название технике.
- На броне приехали. Не наша. Жгут дома, людей стреляют. Звери!
Пират, осмелев, обнюхал ботинки бойца и взглянул на хозяйку, говоря всем своим видом: «Всё в порядке. Свой!»
«Острый», прочитала Катерина позывной на груди у бойца. Она подошла ближе к парню. Достала из кармана маленький цветастый платочек.
- Кровь у тебя, - Катя осторожно вытерла сочащуюся из-под шлема бойца кровь детским платком. - К нам один заходил. Сказал, чтоб быстро бежали из дому. Говорил, что, мол, те, кто следом идут, не будут с нами церемониться. А уходили, моторов много слышали.
Боец закурил, слушая Катин рассказ.
- А вы чего с утра не уехали? - спросил он.
- А на чём? Не на чем нам. Соседей просить не стали. Да и что теснить. Там своих по 5-6 человек в машине было.
- Это, слава богу, что с утра ни с кем не поехали.
- Это почему?
Боец бросил окурок на землю, растёр его ботинком. Он посмотрел в лицо Катерины:
- Да, так, - парень вытер усталое лицо ладонью. - Сама потом увидишь.
Дети с интересом смотрели на бойца. Штанина на правом колене парня была грязная и разодранная. Автомат мирно болтался под правой рукой.
«Острый» подошёл к бабульке, помог подняться, донёс сумку до кустов.
- Долго не сидите тут, далеко они проползли, твари, - он оглянулся назад. - Вы, по тропинке идите, чтоб не сворачивали. Там, через дорогу быстро проскочите, как-нибудь незаметно. Простреливают её. Ещё дроны кругом. Вы меж деревьев держитесь.
- А ты? - Катя смотрела с надеждой на бойца. - Не с нами?
- Вы уходите, - боец присел на корточки перед Пиратом и потрепал его за шею. - Ты береги их.
Пират довольный склонил голову набок, подставляя ухо.
- И куда ты? - Катя присела рядом.
- Я - туда, - «Острый» кивнул головой в сторону села. Поднялся. - За людей спросить хочу. За ребят своих к ним счётец есть, - он, сощурившись, посмотрел на яркое солнце. - И вас прикрою, заодно. Катя глядела на него снизу вверх и не знала, какие слова найти, чтоб этот парень остался. Рядом с ним было, как-то спокойно. И не нашла. Не было таких слов. Не существовало. Он сказал: «За людей спросить хочу. За ребят своих к ним счётец есть».
Значит - уйдёт. И, ничто его не остановит.
Все впятером они смотрели вслед уходившему бойцу. Он шёл той тропинкой через огороды, по которой они сами бежали от смерти сюда, в лес. На мгновение «Острый» остановился. Парень оглянулся, помахал им, прощаясь рукой и, перекинув автомат на грудь, зашагал быстрее.
Елизавета в спину перекрестила бойца:
- Храни тебя Господь, родненький. Ты живи только. Только живи.
Она подумала о своём внуке: может и он сейчас помог кому, или бьётся насмерть, а может раненый… Елизавета зажмурилась, прогоняя вдруг набежавшие непрошеные мысли. «Про них вот, думать надо, - она ласково смотрела на внуков, уплетающих колбасу, что Катерина достала из сумки. - Думать и беречь. Это они жить завтра будут. И на этой, на своей земле, жить должны. А парень, что пошёл в село - он настоящий. И внук мой, тоже настоящий!»
- Ну, что? Пойдём, что ли?! - Катерина напоила детей водой и надела рюкзак.
Со стороны села вдруг забарабанили автоматы: часто, зло. Ребята прижались к матери. Катя стояла, прислушиваясь к скоротечному бою. Знала, уверена была, что это тот боец, что полчаса назад тут, с ними разговаривал. Несколько взрывов, а потом, снова стрельба. Лай автоматов оборвался внезапно. Так же внезапно, как начался.
Елизавета глядела в небо. Сердце у нее вдруг больно сжалось, а потом разбежалось во всю грудь. Глаза наполнились слезами. «Нету больше парнишки. Царствие ему небесное, - бабушка осенила себя крестом,. - Даить имя не спросила, дура старая, - она попробовала проморгать слёзы. - За какие прегрешения, господи? Прости и помилуй нас грешных». Она посмотрела на Катю: слёзы стекали по её щекам, свисали большими каплями.
- И чего вот он?! Зачем? - Катерина шмыгнула носом и заревела.
Дети не понимая, почему плачут мама и бабушка, тоже захныкали.
- Ну, а вы чего? - утирая нос, сквозь слёзы, как могла строго, спросила ребят Катя. - Идём уже!
Дети, растирая слёзинки по щекам, пошли следом за мамой. Бабка Елизавета, всё ещё причитая вполголоса, подняла свою сумку и засеменила за
детьми.

4

Шли гуськом лесной тропинкой. Сколько прошли - не знали. Сколько ещё идти, тоже не имели представления. Время от времени в небе слышалось жужжание дронов и коптеров. Услышав эти звуки, Катя тут же усаживала детей под густые деревья, Елизавета валилась в кусты, ноги уже не держали от долгой дороги. Потом все вместе с трудом вытягивали бабулю за руки. Пират суетился рядом, прыгал вокруг, без устали виляя хвостом.
«Ты, бабушка, как Винни пух из мультика, - смеялись дети. - Он объелся, его так же вытаскивали».
Сквозь поредевшие деревья появился просвет дороги.
- Тихо! - Катя приложила палец к губам.
Дети замерли, как будто играли в «Море волнуется», старая Елизавета притулилась позади них к берёзе, переводила дух. Пират сидел рядом с бабулей, высунув язык. Катерина прислушивалась - кажется никаких звуков моторов, не слышно жужжания коптеров. Голосов тоже не было слышно. Только немного дыма и едкий запах гари.
Когда вышли на дорогу, глазам открылось страшная картина: остовы сгоревших и догорающих автомобилей, расстрелянные люди лежали и на дороге, и по обочинам. Кто не сумел выбраться из машин, сгорели прямо в них. Густо пахло смертью.
Боль и ужас прострелили Катин мозг: «Вот о чём боец говорил. Сказал: сама увидишь». Между лопаток у Кати больно свело от мысли, что если б поехали они утром с кем-нибудь из соседей, сейчас - ни её деток, ни бабули, ни её самой не было б в живых.
Ванечка, испугавшись, заплакал.
- Тшшш! - Катерина строго шикнула на него.
Леночка сильно сжала руку матери. Она старалась не смотреть вокруг и глядела только вперёд.
Перебегая дорогу, Елизавета признала соседа Егорыча. Он лежал навзничь, около своей обгоревшей, с простреленными открытыми дверями и разбитыми стёклами, «пятёрки». На другой стороне бабуля оглянулась назад, на побитых людей. Перекрестилась:
- Господи, милостивый. За что муки такие? Храни нас пресвятая Богородица, Мать, Царица небесная! Миновав страшную дорогу, они постарались уйти, как можно дальше от жуткого места. Остановились в березняке. Ваня всё еще никак не мог успокоиться.
Сестра нежно обняла братика:
- Не бойся, Ванечка. Я с тобой!
Дети сидели, обнявшись, и оба тихо-тихо шмыгали носами. Катерина достала из рюкзака бутылку воды. Напоила детей. Они, икая, от пережитого ужаса, обливаясь, пили воду. Елизавета рухнула на мягкую траву рядом.
- Господи, милостивый, - бабушка подняла глаза к небу. – Чего только бедные люди не натерпелись. От чего ж столько злобы-то?!
Катерина потянулась к Елизавете, обняла её.
- Кать, сколько ж людей в миг не стало?! – подбородок бабушки ходил ходуном. – Что ж делается-то это такое! Неужели им такой конец мученический богом был написан. – Она вынула скомканный голубенький платочек из кармана халата и протёрла им глаза. – Царствие им небесное, мученикам.
Невестка погладила Елизавету по голове.
- А сумка? Потеряла?
- Да ну её к змеям, - махнула рукой Елизавета, - оттянула руки. - Она спрятала платочек в карман.
- Я с неё икону вынула, да и бросила её там, перед дорогой.
Бабушка развернула полотенце и протёрла ладонью открывшийся солнышку лик Богородицы. Поцеловав икону, прошептала:
- Спасибо тебе, Царица небесная, что живы дети наши. Что схоронила нас, грешных.
Дети вернули Катерине бутылочки. Она открыла рюкзак, спрятала остатки воды.
- Может, сюда положишь? - предложила Катя бабуле.
- Нет, - Елизавета бережно заворачивала икону в полотенце. - Сама понесу. На себе.
Бабушка сняла с головы платок, поправила рукой разметавшиеся седые волосы. Ловко свернула из платка подобие сумы и уложила туда свою драгоценную ношу. Связав узлом два конца, повесила себе через плечо. Потом посмотрела на детей:
- Отдохнули, лапушки? - те кивнули ей в ответ. - Тогда в дорогу собираться надо.
Дети быстро поднялись на ноги. Пират, готовый в путь, рядом с ребятишками весело вилял хвостом.
- Пойдём, бабулечка, - сказала Лена, подошла к Елизавете и погладила её по волосам. - Только ты в кусты не вались, тебя поднимать очень трудно. Тяжёлая ты, ужас.

5

Прошли вдоль небольшого поля. Солнце докатилось почти до верхушек деревьев, но было ещё светло. Несколько раз они видели колонны быстро проезжающей по дороге, чужой техники с намалёванными на бортах крестами.
- Чисто немцы, - шептала Елизавета при виде бронемашин и танков.
Набрели на сожжённый хутор. Земля кругом была вспахана гусеницами. Много стреляных гильз. Проходя мимо пепелища, Катя наткнулась на несколько валявшихся использованных шприцев.
«Наркоманы проклятые», брезгливо поморщилась она, обходя подальше находку.
- Я такое только в войну, детём ещё, и видала, - сказала Елизавета, глядя на дымящиеся остатки построек, на торчавшую в одном месте, среди обуглившихся брёвен, печную трубу. - Неужто снова фашисты, внуча.
- А кто ж?! Сама не видала?! - Катерина отёрла лоб от пота, поправила выбившиеся из пучка волосы. - Фашисты и есть.
- Да, как же?! Ведь через дорогу жили ж. А? Как же так люди в зверей превращаются?
- Да, так же, бабуля! Жили, да сплыли! - Катя остановилась поправить одежду на ребятах. У Вани развязался шнурок на кроссовке.
- Звери они! Лютые звери! Н;люди! - Катя завязывала шнурок на кроссовочке сына. - Вон, - она кивнула в сторону, где валялись шприцы, - обкололись, твари.
Бабка Елизавета смотрела на пожарище и всё повторяла: «Как же так-то?!»
- Пошли, бабуля, нечего глазеть. Не на что тут. И живых тут никого нет. Идём, - Катерина взяла детей за руки и увлекла их в отделявшую хутор от дороги широкую посадку. - Ещё вернутся, изуверы.
Елизавета вместе с Пиратом, покорно побрела следом.
Миновав лесок, вышли к шоссе.
- Стемнеет скоро, сумрачно уже, - Катя быстро шла к дороге. - Не выйдем к своим, надо будет думать, как заночевать.
Она вышла на шоссе. Кажется, никого. Катерина махнула рукой детям и Елизавете. Первым выбежал Пират. Дети вышли следом и уже дошли почти до середины, как из-за поворота на большой скорости вылетела машина. Катерина на секунду растерялась: куда бежать - назад или вперёд, заметили или, может, повезло - не увидели! Она подхватила ребятишек и побежала назад в посадку, где оставалась Елизавета.
«Увидели», пронеслось в голове у убегавшей с детьми под мышками, Катерины, когда она услышала визг тормозов за спиной. Катя оглянулась: из машины выпрыгнули четыре человека в военной форме и, что-то крича им вдогонку, бросились следом за ними. Уже смеркалось и, Катя надеялась, что далеко преследовать не станут: на что им баба с детьми?!
Вдруг ноги её заплелись, она споткнулась о валявшуюся сухую ветку и больно упала на одно колено. Попробовала подняться - ноги не слушались. Катерина прижала детей к себе и зажмурилась.
«Всё хорошо, милые, не бойтесь», прошептала она уткнувшимся в неё ребятишкам. Вдруг, громко что-то запричитала Елизавета, оставшаяся недалеко от дороги в кустах.
«Всё», подумала Катя, ещё сильнее прижав к себе своих детей, когда услышала тяжёлый топот позади себя.
Плеча Катерины кто-то осторожно коснулся. Она открыла глаза. Перед ней, на колене, стоял мужчина с густой чёрной бородой. На рукаве у него была повязка из красного скотча и надпись на шевроне
«АХМАТ». Катерина снова зажмурилась, не веря своим глазам.
- Эй, родная, - услышала она спокойный голос с небольшим акцентом, - успокойся. Мы - свои.
Катя снова открыла глаза. Мужчина улыбался.
- Свои! - дрожащим голосом повторила она и тут же заплакала.
Катя растерянно оглянулась: Елизавету вели под руки двое бойцов.
- Да перестань ты, мать, плакать. Свои мы, свои! - сказал бабуле один из них. - Всё кончилось. Теперь скоро в Курске будешь.
- Ой, миленькие, родные, да спасибо, что не бросили нас, - сквозь слёзы радости говорила старая Елизавета. - У меня сын там. Есть куда. Вы нас только к нему свезите. Он уж, наверное, весь телефон обил. А мы тут. Тоже, теперича, с ума сошёл по нам. Храни вас Господь, - снова заплакала.
К Катерине подошёл ещё один боец. Он протянул к Кате руки:
- Детей давай, не бойся.
Как-то  по-домашнему,  по-свойски  звучал его голос и Катерина, ослабив руки, отпустила двойняшек.
Дети тут же отцепились от мамы, и доверчиво пересели на крепкие мужские руки. Он им казался очень высоким, этот боец, как сказочный богатырь. Ребятишки обняли его шею, прижались к его лицу щеками и он понёс их к стоявшему на дороге джипу. А Катя, вцепившись мёртвой хваткой в своего спасителя, стояла на коленях и плакала.Она плакала от радости. Плакала, что дошли, что дети целы, что бабка Елизавета жива-здорова, что бойцы не бросили их - догнали и теперь отвезут, к своим, к нашим! И Пират, виляя хвостом, прыгал вокруг бойцов - не лаял на своих.
Катерина сквозь слёзы повторяла одно и то же слово:
- Свои! Свои!
А боец, нежно обняв женщину за плечи, тихо сказал ей на ухо:
- Мы своих - не бросаем!

 
Вместо послесловия


Говорят, что величайшее достижение человечества – это гуманизм. Наверное.
Но, тут, на многострадальной курской земле, выяснилось, другое главное: быть со СВОИМИ, среди СВОИХ! И это оказалось куда важнее и надёжнее рассуждений учёных мужей о гуманизме и человеколюбии.
 
PS
Я где-то слышал, что счастье, как тахикардия, не может длиться долго, иначе сердце человека не выдержит. Не согласен. Выдержит сердце. Выдержит! Убивает горе, а счастье - пробуждает к жизни, к творчеству, к любви.
Мы так много рассуждаем о счастье: снимаем художественные и документальные фильмы, пишем книги, говорим в передачах, обсуждаем в социальных сетях на форумах и в блогах.
Когда-то в детстве, когда мы были маленькими, мы точно знали: что такое счастье, как стать счастливым и что для этого нужно. Но, повзрослев - забыли.
Недавно, в разговоре с одним мальчуганом, я задал ему вопрос: «Что такое счастье?»
Он посмотрел на меня с нескрываемым недоумением: «Ну, вы даёте!» Всего пару секунд подумав, глядя на окна дома, в свою очередь спросил у меня:
- А какое вы имеете в виду?
- Что значит - какое?!
- Ну, про какое счастье вы спрашиваете?
- А оно, что ж, разное что ли? Мальчишка от души засмеялся:
- Конечно! - он развёл руками. - Конечно, счастье разное бывает! Бывает большое и маленькое, здесь и завтра. А ещё, счастье - оно цветное. И у него есть вкус и запах.
- Это, как так: вкус и запах?
- А как же? - мальчишка покачал головой, и в его  озорных,  загоревшихся  глазах,  я  прочитал:
«Вот же, непонятливый попался!» - Ну, вот сегодня: газировка сладкая - счастье?! А завтра - квас, тоже хорошо! А мандарины - жёлтые, и обдираешь их, - он втянул воздух так «вкусно», что мне самому вдруг захотелось мандаринов, - и чувствуешь: Новым годом, счастьем пахнет! Я уж не говорю, каким счастьем пахнет ёлка.
- Зелёным, - поддержал я его рассуждения.
- Ну, наконец-то! - мальчишка снова театрально всплеснул руками. - Вот оно - счастье: здесь, сегодня и завтра. А через полгода, - мальчик многозначительно поднял вверх указательный палец, - у меня День рождения. Мне подарят подарки. Много. Вот - счастье!
Потом секунду подумал и добавил:
- Счастьище! Преогроменное! Прав. Везде и во всём - прав.
- Понятно теперь?! Всё - просто!
Я смотрел на него и улыбался. И завидовал ему: как всё просто, когда ты - ребёнок.
А ведь так и есть, и на самом деле, всё очень просто. Это мы, мы сами, взяли и усложнили всё в этой жизни. В своей жизни. И стараемся усложнить жизни другим. А у них, у детей, всё просто и счастливо, потому, что они ещё не научились хитрить сами с собой, обманывать сами себя. Они - живут, живут: здесь и сейчас. Они живут: вчера, сегодня и завтра. Для них счастье вчера было и сегодня есть, и завтра оно обязательно будет! О-бя-за-тель-но!
И нужно-то нам, чтоб счастливыми быть, всего-то
- жить в мире. В мире, без войны. Без слёз матерей над пустыми кроватками своих детей, без сирен воздушной тревоги; вдыхать аромат цветов, а не гарь пепелищ; чтобы не было на головах наших женщин чёрных платков, а в глазах стариков - пустоты. И жить среди СВОИХ!
Это - счастье.
Я от всего сердца,от всей души, всем нам желаю счастья! Большого-пребольшого,
«преогроменного», как сказал тот мальчуган, «счастьища»: вчера, сегодня и завтра!
И оно - обязательно будет!