5. Невер. Соловьёвск. Бугорки. Моя малая родина

О хорошем человеке мы говорим «золотое сердце». Об умелом мы скажем «золотые руки». О покладистом – «золотой характер».

Золото стало этаким поэтическим символом самого дорогого, что только может быть. А между тем, были времена, когда разумный человек ещё подумал бы, стоит ли наклоняться, тратить силы для того, чтобы поднять с земли совершенно ни на что не годное в хозяйстве мягкое золото. То ли дело медный самородок, из которого можно сделать нож или топор!

В современном мире без золота совершенно невозможно! Без него окислялись бы контакты в смартфонах – раз! Государствам не в чем было бы свои резервы хранить –  два! И, наконец, нечего было бы дарить самым любимым и ненаглядным, кроме самих себя и цветов в придачу.

Вот и долбят в рудниках золото уже тысячи лет, промывают на россыпях.

О золотой речке Джалинде я помнил с детства. Из историй отца, который был мастерским рассказчиком.

Здесь, на берегу Джалинды, в посёлке Кочковатом он родился за год до начала Великой отечественной войны. Здесь же, на Джалинде, в посёлке Соловьёвск, в который вскоре переехали его родители, он провёл своё бедовое детство – рос, наливался здоровьем, бегал босой, голодный и счастливый.

Он рассказывал о том, как в голодные военные годы проходящая мимо их дома какая-то неизвестная женщина отрезала горбушку от хлебной буханки, которую несла в руках, и протянула ему, голодному трёхлетнему мальчишке. И после этого он каждый день ждал добрую тётю на дороге со здоровенным ножом в руках.

Рассказывал, как они с ватагой мальчишек зимой оседлали здоровенную телегу и скатились на ней по колее, пробитой грузовиками, как по рельсам, с крутого перевала двухкилометровой длины (который за крутизну и коварство и сейчас ненавидят современные шофёры), влетели в посёлок и разбабахали грузовик, тихо и мирно намеревавшийся этот перевал одолеть снизу.

Рассказывал, как они, бесстрашные и циничные сорванцы, нашли на кладбище старый череп, пробили в нём дыры, вставили внутрь свечу, чтобы глазницы в темноте сверкали, поставили на пенёк пугать прохожих, и испугали. Да ещё как!

Рассказывал, как один дурак-учитель за нежелание мальчишек стричься налысо выстриг одному из них машинкой полосу на башке, а они, раздобыв такую же машинку, на следующий день все явились в школу с такими стриженными фигурами на головах, на которые только было способно неповторимое детское остроумие, устроив в школе и уморительное шоу, и настоящий взрослый бунт.

Я много слышал от отца и о станции Невер, куда его семье пришлось перебраться после того, как деда, руководившего торговлей в Соловьёвске, подставила дошлая бухгалтерша и сбежала. Семья жила на радиостанции рядом с Невером, и отцу мальчишкой приходилось ходить в школу шесть километров туда и шесть – обратно. Это словно улицу Светланскую во Владивостоке пройти из конца в конец. Вроде бы не очень далеко для здорового мальчишки со здоровыми ногами. Но дело в том, что все годы учёбы мой отец ходил в школу не один, а с другом на плече, инвалидом, у которого с младенчества была изуродована одна нога.

На этой дороге зимой они однажды нашли крупную купюру, вмёрзшую в лужу, кое-как выдолбили кусок льда с банкнотой, развели костёр, чтобы её оттаять, и так размечтались о том, чего же вкусного накупят на эти деньги в магазине, что не заметили, как банкнота загорелась.

Именно на этих шести километрах они однажды чуть не погибли. А всё потому, что в тот день отец подвернул ногу на уроке физкультуры. Они пошли домой из школы уже в темноте – дело было снова зимой. Сначала нога как будто болела не сильно. Но постепенно боль становилась всё более нестерпимой, его друг-инвалид, кое-как помогавший ему, тоже смертельно устал, и в конце концов они просто упали на накатанный снег. Оставалось лишь ползти. И они ползли, выбиваясь из сил, пока не услышали в морозной тишине храп. Это в кювете валялся пьяный до бесчувствия отец того самого друга-инвалида. Мальчишкам удалось его растолкать и вытащить на дорогу, но ни ползти вдвоём, бросив пьяного мужчину - отец всё-таки! - ни тем более втроём было уже невозможно. Дети уже не чувствовали ни ног, ни рук, ведь морозы в тех местах доходят до сорока градусов. Им хотелось только заснуть, чтобы наконец всё закончилось.

Это сейчас та дорога спрямлена и асфальтирована и машины ежеминутно проносятся мимо. А тогда редкий грузовик ковылял по ямам и колдобинам межстанционной дороги. Но им троим повезло. Очень повезло. Неимоверно повезло. Повезло и мне – отец остался жив и я родился.

После окончания школы отец поехал на край света – во Владивосток. Был судовым электриком, но выдержал лишь одну путину – так и не привык к волнению на море. А потом на всю жизнь стал простым строителем-монтажником. Строил дома для простых владивостокцев – на Столетии, на Жигура, на Нейбута, на Баляева и ещё в десятках мест. Строил без отпусков. А иногда – даже в две смены, чтобы семья была сыта, одета и ни в чём не знала недостатка. Строил он старательно, для людей. Потому что сам помнил, какое это счастье для семьи – получить новую, выстраданную, долгожданную квартиру.

Юношей слушая пластинки в клубе, а став старше и слушая музыку в кино, по радио, по телевизору, он запоминал слова и пел – арии из опер, эстрадные песни, песни из фильмов. Пел своим голосом, звонким и чистым. Пел, подражая Козловскому и Лемешеву – признанным оперным мастерам того времени. Пел даже на работе!
Представьте себе: строящийся дом, с пустыми ещё оконными проёмами, а изнутри звучит Серенада Смита из «Пертской Красавицы» Жоржа Бизе! Кто не слышал – найдите, послушайте. Музыка очень красивая! И ария просто наполнена любовью! Корреспондент краевой газеты «Красное Знамя» просто обалдел и в городских туфлях по строительной грязи и пыли пробрался к источнику звука, чтобы взять у него интервью. Так в газете появилась статья о моём отце «Стройка начинается с песни». А отец только фыркнул и продолжил скромно строить. И строил так, что заслужил орден Славы.

Я никогда раньше не был на родине отца, и, запланировав поездку на Алтай, решил обязательно побывать там, в тех местах, о которых так много слышал.

Посёлок Кочковатый уже давно стал селом Бугорки. «Кочковатый» – это наверняка от кочковатых болот поблизости. А «Бугорки»-то откуда? Есть одна версия, которая звучит довольно правдоподобно. «Бугорками», в частности, на профессиональном жаргоне называют уродливые отвалы из перелопаченного грунта, которые остаются на месте таёжных заповедных рек после того, как по ним пройдут золотодобывающие драги. Были чистенькие, хрустальные реки, а остаются грязные лужи и целые поля каменного месива. Вот такие «Бугорки», а точнее – просто каменные свалки теперь вместо реки! А что делать? Нужно ведь золото для смартфонов, слитков в хранилищах и для серёжек нашим любимым! Ничего не поделаешь...

Джалинда – в переводе с эвенкийского «Тайменная». Когда-то здесь было полным-полно тайменей, самой ценной рыбы сибирских рек. Теперь среди «бугорков», наверное, даже лягушки не водятся.

Школа, в которой учился мой отец в Невере, простояла просто героически долго! К сожалению, я увидел лишь её свежие останки. Это была здоровенная трёхэтажная деревянная школа, и я подумал: сколько детей здесь училось тогда! Ведь были здесь в посёлке и мастерские, и механический завод, и железнодорожная станция, и площадь перед ней! А сейчас это лишь сонный посёлок у станционной избушки.

Соловьёвск стоит на золоте, поэтому процветает, насколько может процветать отдалённый посёлок, у которого заботливый хозяин. Тот коварный двухкилометровый спуск водителям уже не страшен, поскольку проложена хорошая дорога до Тынды в объезд Соловьёвска, но некоторые из водителей всё равно заезжают сюда. Потому что здесь хороший ассортимент продуктов, в том числе даже из Владивостока.
Кроме продуктов, здесь для придирчивых туристов есть отличная – а потому недешёвая – гостиница. Есть просто великолепный и совершенно бесплатный музей! Здесь местные пенсионерки, довольные жизнью, нарезают круги на школьном стадиончике. И детворы много, как и положено счастливым сёлам, посёлкам и городам.

Пусть чертовски многое изменилось с тех пор, как отец уехал из родительского дома. Пусть появилось запустение там, где раньше бурлила жизнь. Пусть бурление жизни появилось там, где до того стоял лишь лес. Пусть! Умерла река? Жаль!

Но сопки вокруг те же. Тропинки в лесах те же. Двухсотметровые мачты радиостанции, стоящие около Невера ещё с довоенных времён, выглядят как новые. И травы в этих местах пахнут так же упоительно, как и восемьдесят лет назад. А ведь этот запах отец помнил всю жизнь и рассказывал о нём с упоением. «У нас по-прежнему самое дорогое сено!» – с гордостью сказала мне жительница Бугорков.

Жаль, что я не успел свозить отца на его родину. Очень жаль! Ведь и я, когда случается побывать в дворике моего раннего детства, где я впервые в жизни узнал, что такое любовь, пусть и детская, где произошли маленькие, но совершенно настоящие приключения, достойные писательского пера – там я ощущаю, что сбрасываю годы, как росомаха свой зимний мех.

В каждой поездке на Алтай я дважды делал шестьдесят дополнительных километров в сторону (30 туда и 30 обратно), чтобы остановиться на малой родине, сентиментально подышать воздухом и вполне рационально ощутить полную уверенность в своих силах для предстоящих бросков по трассе.

И вот что я скажу. Настоящее золото нашей земли – это не крупинки нетускнеющего металла, который до сих пор добывают в этом районе тоннами. Нет! Из-за этого металла нелюди полтора – два столетия назад здесь рвали друг друга, стреляли друг в друга, даже ели друг друга.

Настоящее золото нашей земли – это люди с золотым сердцем, с золотыми руками, с золотым характером. Красивые и талантливые. Чуточку несчастливые, но именно настолько, чтобы чувствовать себя счастливыми, засыпая и просыпаясь каждый день, несмотря ни на какие капризы ПОГОДЫ.

(Фото автора, золото и драга - из открытых источников)