Везучая

Да-да, я очень везучая, причем мне везет вот всегда, с самого начала. И эту свою историю, что могла бы иметь счастливый конец, рассказать непросто. Ведь тот момент, словно красная нить, прошит через всю мою, неожиданно долгую жизнь, но радости не принес. Во всяком случае – не мне.

Не хочу тянуть, да и не люблю я витиеватостей, сложных оборотов и пустых нагромождений красивых слов. Предпочитаю коротко и по делу, как инструкция. Скучно, спору нет, но зато суть написанного ухватить проще. И дочитает дальше лишь тот, кто искренне заинтересован, кто, движимый внутренним порядком, аккуратно разложит всё по нужным полочкам.

Мне было десять, и был Новый год. Я гостила у бабушки в деревне. Деревушка – едва двадцать домов. Горстка ленивых, откормленных собак, бесцельно бродящих по улицам; огромные дровники, под крышу заваленные пахучими, смолистыми чурками; дед Тимофей в засаленной телогрейке, с неизменной самокруткой в порыжевшх, дрожащих от неумеренности и мороза пальцах; да трусливые, но отчаянно гордые воробьи на подмерзших коровьих лепёшках. Вот и вся картина, что всплывает в памяти, когда пытаюсь воскресить в себе образ той заброшенной деревушки, сиротливо доживающей свой век посреди суровой дальневосточной тайги.

Я не любила деревню, как и вечно всем недовольную бабушку. Но на все каникулы меня неизменно отправляли туда «отдохнуть» и «подышать». Робкие попытки возразить терпели крах, и вскоре я перестала сопротивляться. Не потому, что смирилась, а из-за Витьки. Он жил по соседству, был на год-два старше, но ниже ростом и подозрительно хлипкий. Словно прозрачный, с широкими ноздрями, копной нестриженных белесых волос и веснушками, частой россыпью облепившими его круглое, вечно довольное лицо. Он смотрел на мир огромными, дальневосточными глазами, в которых отражались облака – крошечные кораблики, плывущие по немыслимой синеве.

В Мотае – так звалась деревушка – с детьми было негусто. Поэтому встречу с другом, да еще и почти ровесником, я приняла как знак – не всё так уж плохо в моём изгнании. Если не заморачиваться, то даже очень ничего. Витька был весёлый и шумный, звонко смеялся, даже когда отец отвешивал ему подзатыльники. А провинностей у него было не счесть. Чаще всего он отхватывал за украденные из дома папиросы, которые мы потом деловито, по-взрослому, но без затяжки, курили за сараями, манерно сплёвывая на голубой снег грязно-оранжевую слюну. Мне тоже доставалось от бабушки мокрой тряпкой, но иного раза мы вновь заговорщически крались за сараи, чтобы ощутить пьянящую независимость и испытать гордость за «героизм».

Вот и в тот раз, за пару дней до Нового года, меня привезли в Мотай. Передав бабушке, пожелали хороших выходных.

«Рыжий твой уже с утра пораньше прибегал, паразит такой, – ворчала родственница, сметая лысым веником тающий снег с коврика у двери, – опять чего замышляет».

«А ёлка?» – спросила я, прошла в единственную комнату и едва не заплакала. Никакого праздничного убранства, лишь облупившиеся шары на белоснежной вате между стёклами в единственном, но в полстены, окне.

«Ба, – захныкала я, – а ёлку наряжать будем?»

«Нетуть в этом году у нас ёлки, – пробурчала бабушка, – Тимофей пьёт, окаянный, а у Кольки трактор сломался, что-то там со стартером… Да, может, и хорошо. Большая уже для ёлок, с ней потом мороки поболя чем проку».

Я уже набрала побольше воздуха, чтобы зареветь во весь голос, но тут постучали в дверь. Не дожидаясь разрешения, на пороге материализовался Витька. В неизменной шапке-ушанке, розовощёкий от мороза, отчего глаза его казались ещё ярче.

«Светка, айда на горку!»

Он шумно шмыгнул носом, и плакать мне сразу расхотелось. Я быстро накинула своё лёгкое, «городское» пальтишко, пуховую шапку с длинными ушами, валенки и выскочила за дверь.

Сначала мы катались с горы, но моё испорченное настроение никак не желало восстанавливаться. И хоть Витька строил смешные гримасы, над которыми раньше я могла смеяться целый день, сейчас они вызывали лишь кислую улыбку.

«А давай сами за ёлкой сходим? – вдруг предложил он. – Здесь идти совсем ерунда, до ночи успеем».

Я с сомнением посмотрела на затертое зимнее солнце, но Витьку это совсем не смутило:

«Подожди меня здесь, – бойко командовал он, – а я у бати топор стащу. Надо, чтобы не видели, а то не пустят».

Я ещё сомневалась, но мальчишка уже бежал в сторону отцовского сарая, явственно довольный принятым решением. Ждать пришлось недолго. Витькина довольная физиономия, всего через несколько минут, уже хлопала длинными ресницами перед моим лицом. Мне самой уже захотелось пойти в этот несложный поход, хотя я ещё колебалась. Настроение улучшилось, уверенность нарастала.

Мои санки решили оставить за горкой, поскольку они «хлипкие» и такого испытания могли не выдержать. А вот Витькины – самодельные, с деревянным настилом и полозьями из сварных труб – внушали доверие.

Шли недолго. Торфяная падь с редкими деревцами быстро сменилась тайгой, где вперемешку с осинами и берёзами спешили ввысь рыжие сосны и горбатились старые ели. Маленьких, пушистеньких и стройненьких почему-то не попадалось, а солнце предательски клонилось к закату. Наконец удалось отыскать что-то похожее на оригинал, и Витька, со знанием дела, легко и быстро уложил находку на свои громоздкие сани. Но зимний день короток. Хоть наше мероприятие и не заняло много времени, к моменту возвращения серые сумерки как-то вдруг превратились в ночь. У Витьки было припасено две папироски, которые мы скурили, сидя поверх изверженной красавицы, гордые и счастливые. И даже понимание того, что дома нас ждёт взбучка, ничуть не умаляло нашего достоинства.

Пора было возвращаться. Я огляделась по сторонам, но в какую сторону следует идти, было непонятно. Я никогда не бывала здесь раньше, и поэтому решила ориентироваться на товарища. Но тут выяснилось, что и он не понимает, в какую сторону нам двигаться. Сначала решили возвращаться по своим следам, но это оказалось невозможным. Окутавшая лес мгла по-хозяйски бережно спрятала от наших глаз проторенную тропинку. Как-то резко стало холодно, и неприятные мурашки побежали марафоном по моей спине. Где-то очень далеко пролаяла собака, и снова наступила тишина. Пошли на звук, хотя мне казалось, что он прозвучал в другой стороне. Но Витьке я доверяла больше.

Шли мы долго, гораздо дольше, чем сюда. Витька устало волочил тяжёлые сани по хрупкому насту, то и дело проваливаясь в сугробы, а я тащилась позади, стараясь отогреть дыханием свои обледеневшие руки. Мне казалось, что пальцы ног превратились в деревяшки, я не могла ими пошевелить, и каждый мой шаг сопровождался нарастающей болью. Вдобавок меня трясло крупной дрожью, а зубы так стучали друг о дружку, что я испугалась – сломаются, и тогда стоматолога не избежать. Витька продолжал тащить, но уже медленнее. Он пыхтел, ругался на кого-то матерными словами, а потом вдруг остановился и повалился на снег. Мне стало страшно, что, вдруг, он умер, а я здесь одна. И уж пусть лучше я умру первой, чем останусь наедине с покойником. Почему-то именно это обстоятельство страшило меня больше всего, а в том, что нам суждено умереть уже сейчас – я почти не сомневалась.

Обойдя сани по глубокому снегу, я подошла к всё ещё лежавшему на снегу Витьке. Он отчаянно дул на свои ладони и тихо хлюпал носом.

Я молчала – говорить не могла, меня трясло всё сильнее, но боль из ног неожиданно ушла. Пальцев я тоже не чувствовала. Мальчишка притих, и, наклонившись над ним, я только и смогла расслышать, как стучат его зубы.

«Вить, ты не умирай, – смогла я выдавить из себя, – нас же ищут, наверное».

Я говорила и понимала, что искать-то нас некому. Бабушка старенькая, дед Матвей запил, у Кольки «трактор» сломался.

«Все будет хорошо, – стучала я зубами, – ты только не умирай».

Он молчал, а меня понесло. Я болтала без умолку, несла какую-то чушь про «Настоящего человека», «Овода» и капитана Немо, а руки ломило от боли так, что хотелось кричать. И вдруг я вспомнила про спички и о том, какая я дура, что не подумала об этом раньше. Подползла к Витьке и нащупала в кармане заветный коробок. Он был наполовину полон, что заставило моё детское сердечко колотиться от радости.

«Сейчас, Витя, – бормотала я себе под нос, обламывая ветки елки, – я костёр разведу, согреешься, потерпи немножко».

Руки не слушались, а боль становилась ещё острее, но дрожь прошла, а по ногам потекло тепло. Захотелось упасть на снег и уснуть, глаза слипались, но я знала одно – Витьку надо спасать.

Наломав горстку пахучего лапника, долго ковырялась с коробком – пальцы никак не могли нащупать спичку. Пришлось растирать их мерзлой рукавичкой, и это помогло. Боль в кисти нарастала, но почувствовать пальцами предмет, даже такой мелкий, я смогла. Я чиркнула спичкой, и огонёк вспыхнул – яркий, живой и робкий. То ли ночь, то ли восходящая на небе луна вспугнули его, и он, дрогнув, погас. Опять «пляски» с вылавливанием из коробка, и снова промах. Спички гасли одна за другой, но я упорно ковыряла коробок, пока у меня не получилось. Смолянистые иголки занялись сразу, с треском и едким ароматом. По щекам покатились слёзы – наверное, те самые, которые я не выплакала в доме у бабушки. Мне ведь так хотелось ёлку, и вот теперь она у меня есть. Я смотрела на пожирающий мой Новый год огонь и становилась взрослее с каждым мгновением. Мне было совестно, что из-за какой-то глупой прихоти мой рыжий Витька сейчас умирает на снегу, а может, его уже и нет. Костёр я намеренно развела позади его спины, чтобы он мог согреться, если ещё не поздно.

Ёлка была небольшой, горела весело и быстро. Взошла луна. Оглядевшись, я поняла, что это та самая падь, через которую мы шли всего несколько часов назад. Нужно было поддержать огонь, но сил отойти от костра у меня уже не было. Посмотрела на сани – толстый деревянный настил… С трудом поднялась, подтолкнула к затухающему костру и рухнула рядом.
Затем последовали долгие мучительные недели в стационаре. Мне повезло – врачи спасли меня, но Вите пришлось ампутировать кисти рук и ступни. «Родилась в рубашке, – качали головами медики, – настоящая счастливица»…